Артемизия. Снежный плен (гет)

Гермиона шла по коридору, стараясь не задеть плечом пассажиров, которые уже вышли из своих купе и вовсю строили догадки.

— Может, это проверка магической службы? — донеслось откуда-то слева.

— Какая к чёрту проверка в канун Рождества? — отрезал чей-то мужской голос.

Гермиона прошла мимо, вглядываясь вперёд. Чем ближе к головному вагону, тем сильнее чувствовался этот… провал. Не просто тьма, а отсутствие чего-то важного, привычного, как если бы из комнаты выкачали воздух. Внутренне она уже искала объяснения — магическое поле могло быть подавлено заклятием, но настолько широкое действие…

Поезд чуть дрогнул, но вместо долгожданного движения его снова пронзил тот странный низкий гул, и на мгновение все разговоры замолкли.

Проводник, которого она догоняла, обернулся. На его лице не было ни намёка на привычную дежурную вежливость, только явное желание, чтобы его оставили в покое.

— Мисс, прошу вас вернуться в купе, — произнес он тихо, отворачиваясь к выходу.

— Что с магией? — она поймала проводника за локоть. Тот обернулся, и в его глазах она увидела не просто беспокойство, а живой ужас.

— Это не просто буря, мисс, — проводник понизил голос, протирая пот со лба. — Штормовое предупреждение красного уровня. Подобное было в 1891 году, и в прошлый раз «Артемизию» засыпало так, что пассажиры трое суток сидели без тепла. Министерство тогда постановило: «Риск минимален», — он горько усмехнулся. — Бюджет на защитные чары урезали, а маршрут оставили... из-за «исторической ценности». Никто не хотел заморачиваться из-за 6 вагонов.

Гермиона сжала кулаки: типичная магическая бюрократия. Даже после войны ничего не изменилось.

— Эвакуация?

— Видимость нулевая, а рельсы уже под полуметром снега. Да и... — он нервно оглянулся, — температура падает слишком быстро. Минус 20 за бортом. Если выйти — быстрое переохлаждение. Связи нет.

Проводник дал понять, что на этом разговор окончен и шагнул в тамбур, прикрыв за собой дверь. Тусклый свет в коридоре моргнул, а за окнами, там, где должна была мелькать зимняя равнина, начала сгущаться густая, почти чёрная пелена.

У Гермионы засосало под ложечкой. Она медленно повернулась обратно, понимая, что теперь придётся вернуться к Малфою и, возможно, рассказать ему, что ситуация куда хуже, чем «техническая неисправность».

Гермиона ускорила шаг, чувствуя, как по позвоночнику ползёт неприятный холод. В вагоне уже царила напряжённая суета: двери купе открыты, люди тянули шеи к окнам, кто-то нервно шептался, кто-то спорил. Живой гул голосов заглушал странную тишину за стеклом, но стоило ей вернуться в своё купе, как звуки будто приглушило.

Малфой сидел так же у окна, смотрел на то, что творилось снаружи. Гермиона приблизилась к окну, почти полностью опустив верхнюю часть туловища на стол.

Тьма. Но не обычная вечерняя темнота. Это было что-то вязкое, как чернила, в которых растворяли свет. Вдоль стекла медленно скользили крупные, словно ожившие, снежинки, которые падали не вниз, а тянулись к поезду, как если бы их затягивало вовнутрь.

Громкоговоритель, захрипев, ожил.

— Уважаемые пассажиры… — голос машиниста был странно искажён, словно его передавали через слой воды. — Просьба сохранять спокойствие. Мы вынуждены… — короткая пауза, треск помех — …временно остановиться. Ожидайте дальнейших указаний в своих купе.

Вслед за этим раздался ещё один звук — низкий, протяжный, как завывание ветра, но с какой-то инородной нотой, от которой волосы на руках встали дыбом.

Живоглот зашевелился в переноске и вдруг глухо зарычал, что было для него крайне нетипично. Гермиона почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Это не просто буря, — тихо сказал Малфой, наконец отрывая взгляд от окна. — Смотри.

Вдали, за стеной чёрного снега, на мгновение мелькнуло что-то светлое… или кто-то. Силуэт. Высокий, нереально тонкий, с вытянутыми пропорциями. И в тот же миг всё вокруг снова содрогнулось, будто сам поезд держали за что-то невидимое.

Он моргнул, и фигура у кромки леса растворилась в темной мути. Только вихри снега, гонимые шквальным ветром, и сплошная пелена ледяных крупинок, бьющих по окну, как пригоршни мелких камней.

Гермиона придвинулась еще ближе, всматриваясь в размазанный пейзаж.

— Там кто-то был, — тихо сказал Драко, но сам же добавил после короткой паузы, — или мне показалось.

Ветер усилился так, что поезд, казалось, вздрогнул от напора. Снаружи заклубилась стена снежной пыли, скрывая даже ближайшие деревья. Стёкла начали покрываться узорами инея, словно чья-то невидимая рука торопливо выводила на них витиеватые знаки.

Громкоговоритель в коридоре ожил с хрипом и щелчком:

— Внимание, пассажиры, говорит машинист. Из-за… сложных погодных условий, движение поезда невозможно. Просьба сохранять спокойствие и оставаться…

Голос оборвался на полуслове, будто его заглушил очередной порыв ветра. По крыше забарабанили тяжёлые ледяные капли, переходящие в сухой дробный стук града.

Гермиона натянула шарф повыше, ощущая, как в купе быстро холодает.

— Это какой-то бред! Ну почему именно сегодня — простонала она, чувствуя, как Живоглот за её спиной начинает тихо рычать.

Драко отвёл взгляд от окна, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

— Если это только природа… — начал он, но не договорил. Снаружи раздался громкий треск, как будто что-то массивное сломалось в лесу, и сразу же над поездом пронёсся протяжный вой. Не человеческий, но и не совсем похожий на звук ветра.

Вой над поездом стал пронзительнее, и теперь он будто кружил, перемещаясь из одного конца состава в другой. Металл корпуса жалобно скрипел. Пассажиры нервно озирались: кто-то пытался докричаться до проводника, кто-то спешно запирал дверь на защёлку, словно это могло защитить от ветра. Несколько человек говорили одновременно, но слова тонули в шуме, казалось, что сам поезд дышит тяжело и рвано.

Громкоговоритель снова ожил:

— Пассажиры… сохраняйте… в купе… — голос дрожал, а потом пропал, словно его вырвало из эфира.

Поезд качнуло так сильно, что чемодан, стоявший у двери, с грохотом упал на пол. За окном уже не было видно ничего, кроме плотной серой мглы, которую прожигали короткие, ослепительные вспышки будто молнии, но слишком частые и слишком белые.

— Все начинают паниковать, — раздраженно произнёс Драко, глядя, как мужчина из соседнего купе дергает за ручку двери. — Если это продолжится, скоро здесь будет хаос.

Живоглот громко зашипел, выгнувшись в переноске. Гермиона инстинктивно сжала ручку, глядя, как из конца вагона медленно тянется холодный, мутный туман, стелясь по полу и обволакивая ботинки пассажиров.

— Сколько мы уже стоим? Ощущение такое, будто время тянется часами.

Снаружи ветер хлестал по стенам вагона, порывами раскачивая его, как хрупкую игрушку. Ледяной дождь забивал окна мутной рябью, и сквозь неё едва угадывались черные, перекрученные ветви деревьев. Небо над ними было не серым и не черным, а каким-то рваным, бурлящим, с просвечивающими темными разводами, словно сама туча жила своей злобной жизнью.

Громкоговоритель затрещал, и голос машиниста, искажённый помехами, раздался в вагоне:

— Ввв…нимание… ненастье… впереди… пути завалены… на местах…

Где-то за стенкой хлопнула створка, кто-то вскрикнул. По коридору пробежала женщина, прижимая к себе чемодан, за ней, спотыкаясь, семенил мальчик в вязаной шапке с помпоном и мишурой на шее.

Суета нарастала. И вдруг сквозь этот гул до Гермионы донёсся тихий, ровный хор. Она обернулась к двери, и звук стал чище: где-то неподалёку пели рождественскую песню. Голоса были тёплыми, немного дрожащими, но старательными. Пели, видимо, чтобы отвлечь малышей от того, как поезд раскачивает, от гула ветра и чужих встревоженных разговоров.

— Siiii-lent niiight... hooo-ly niiight… — детские голоса зазвучали робко, словно боясь спугнуть хрупкое спокойствие. Гермиона невольно прислушилась. Живоглот в переноске перестал метаться.

В соседнем купе присоединились:

— Aaaall is caaalm... aaaall is bright… — взрослые голоса растягивали гласные, будто пытаясь удержать этот миг тепла в ледяном вагоне. Даже Драко перестал изучать окно, его пальцы перестали барабанить по подоконнику.

Поезд качнуло, и на мгновение песня прервалась. Но затем, преодолевая вой ветра:

— Rouuund yooou vir-giiin mo-ther and child… — последние слоги дрожали, смешиваясь со скрипом двери.

Гермиона невольно сжала переноску. Эти слова, такие простые, казались сейчас единственной правдой во всем этом безумстве. Она мельком взглянула на Драко, его плечи напряглись, когда хор дошел до «Sleeeep in hea-ven-ly peeeeace…»

На секунду, всего на секунду, буря за окном показалась не такой страшной. У Гермионы мелькнуло странное ощущение, будто сквозь привычную малфоевскую маску холодности на мгновение промелькнуло что-то другое. Может, тень сожаления? Или та самая боль, которую она когда-то, много лет назад, случайно заметила в его глазах после битвы за Хогвартс?

Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда детский хор вывел «heavenly peace», суставы побелели от напряжения. И в этом жесте, таком человеческом, таком несовершенном, вдруг не осталось ничего от надменного ученика Слизерина. Только мужчина, который...

Но момент рассеялся, как последняя нота песни. Драко выпрямился, и маска снова скользнула на место.

— Очаровательно, — процедил он, но голос сорвался на самом первом слоге. Быстро отвернулся, делая вид, что поправляет манжеты.

Живоглот внезапно протянул лапу через прутья переноски, почти касаясь пальцев Драко. Тот замер, затем неожиданно осторожно коснулся рыжей шерсти одним пальцем. Гермиона сделала вид, что не заметила. Некоторые вещи было безопаснее наблюдать молча.

Этот маленький эпизод спокойствия вдруг болезненно задел Гермиону. Ведь сегодня праздник и всё могло сгинуть в холоде и хаосе. Она перевела взгляд с кошачьей лапки на Драко.

— Мы не можем просто сидеть — тихо, но твёрдо сказала она. — Если пути завалены, нужно что-то придумать. И быстро. Раз уж магия не работает, придётся обойтись тем, что у нас есть, — сказала она, поднимаясь.

Малфой медленно отвел руку от Живоглота, его пальцы на мгновение задержались в воздухе, будто не решаясь окончательно разорвать этот странный контакт.

— Ну что ж, Грейнджер... — он стряхнул невидимую пылинку с рукава, в его взгляде мелькнуло что-то новое, почти вызов. — Похоже, Рождество мы встречаем вместе.