Дом, который ждёт рассвет (гет)

Гермиона забыла, каково это — слышать шум лениво наползающих волн, пропускать мягкий песок между пальцев, сидеть на берегу, ощущая ласкающие кожу лучи солнца, и ни о чём не думать. Сидеть, вдыхая всей грудью свежий воздух, и раствориться в моменте, в минутах, в каком-то ясном спокойном дне. Для неё прежней это прозвучало бы дико, но она не хотела возвращаться в Британию. Уезжая, думала, что покидает её ненадолго, вслух говорила, что улетает только на лето, к началу учебного года обязательно вернётся, чтобы окончить седьмой курс, а в самолёте обнимала саму себя, чтобы подавить дрожь, и еле дышала от мысли, что скоро ей предстоит взглянуть в глаза родителям, чьё доверие она предала. Благо, что целители в местной волшебной больнице оказались разумными и вошли в её положение, оказали помощь. Поначалу с Грейнджерами было очень тяжело вести разговоры и сдерживать подступающие слёзы от их новых колких вопросов. В какие-то моменты Гермионе казалось, что мама с папой её никогда не простят и выставят за дверь. Но, видимо, родители на то и родители, что принимают и любят своё чадо даже после тех бед, что оно натворит. Временами Гермиона ощущала на сердце ноющую рану и думала, что не заслужила прощение и любовь близких.

— Но теперь-то ты хоть останешься с нами или опять в этот свой волшебный мир помчишься? — спросил её в прошлом году отец, и у неё не повернулся язык рассказать ему и матери о былых планах.

Все эти планы очень скоро стали казаться глупыми и бессмысленными. Зачем ей седьмой курс? Что она изменит, когда пойдёт работать в Министерство? Неужели такие, как Малфой и ему подобные, позволят ей, грязнокровке, вводить новые порядки? Она же даже домовым эльфам, у которых есть глаза и уши, чтобы видеть и знать всю несправедливость в отношении самих себя, не смогла ничем помочь! Неужели её суждения и помощь когда-нибудь поймут и примут твердолобые волшебники?

— Да, я… погостила бы у вас какое-то время, — смогла лишь сказать родным Гермиона и перестала замечать, как летят дни.

Нет, она не могла сказать, будто жалела, что пошла с Гарри и Роном — знала, что не простила бы себе, если бы оставила их одних, — и вместе с этим она не могла сказать, что в Британии её что-то держит или кто-то ждёт. Что и кто? Рон, которому она не нужна? А ведь когда-то она наивно думала, что он влюблён в неё уже давно, вот и ревнует. Думала и прощала ему дурные выходки. Думала, что значит для него очень много, а Рон в тяжёлое время просто взял и бросил её на произвол судьбы, покинув их с Гарри в палатке, а потом явился как ни в чём не бывало и ещё стал рассказывать о какой-то там любви. Может, Гарри его и простил, но Гермиона достаточно из-за Рона плакала холодными ночами. Эту свою мнимую влюблённость в него она похоронила и оплакала намного раньше, чем была одержана победа над Волан-де-Мортом. Это Рон всё пытался доказать ей свои чувства, приударить и сделать вид, будто всё хорошо, а она немного подыгрывала ему — не хотелось с ним ссориться во время сражения или же сразу же после победы, когда всем и так было нелегко, — а потом устала и сказала, что с неё хватит.

«Рон, пойми, мы не пара! Мы не подходим друг другу! Мы никогда не были и не будем с тобой парой!»

Возможно, её слова прозвучали крайне жестоко, но зато она была честна и с ним, и с самой собой. Возможно, не просто так спустя день после её заявления Гарри с Роном подрались — вполне возможно, что разошлись во мнениях из-за неё. Гермиона больше не хотела в это вникать, выступать совой между ними и притворяться терпеливой и доброй подругой. Она улетела совершенно разбитая, с вымученной улыбкой на губах и некими планами, нужными, чтобы держать себя в тонусе. Планы рухнули, цели потерялись, её мертвенно-бледная кожа, как сказала мама, наконец-то приобрела персиковый оттенок, спина и плечи впервые болели от долгого нахождения на солнце, а не от напряжения. Гермиона и сама не заметила, когда к ней пришла мысль, что она отдала волшебному миру всё, что у неё было, и теперь хочет хоть что-то получить для себя — хотя бы покой и любовь близких, которую она чуть не потеряла.

— Милая, мне стало жалко сов — они всё сидели на окошке и ждали тебя — я забрала у них письма, они на столе в гостиной, — едва она вернулась домой, доложила ей мама из кухни.

— Хорошо, ничего страшного, спасибо, мам! — бросила Гермиона, сняв обувку, и повесила шляпку на крючок.

Писем, как и обычно, было порядка десятка. Один из целителей, который помогал с родителями, как-то написал ей, что у него есть предложение для неё по работе. Гермиона удивилась — она никогда не питала тяги к лечению людей или же к связанным с этим предметам, вроде зельеварения или травологии, — но из банальной вежливости, конечно же, зашла узнать, в чём дело.

— О, что вы, мисс Грейнджер, у нас полно работы и не связанной с лечением… — подметил целитель при встрече и предложил пройтись.

Что именно его в ней впечатлило — способность грамотно планировать, использовать сложные заклинания, читать руны или что-то другое — она не знала и не спрашивала, но вот уже почти год работала секретарём. По крайней мере, так было написано в бумагах, на деле же она была вторым заместителем заместителя главного целителя, а попросту говоря, счетоводом-администратором, который взял на себя некоторую часть бумажной работы и решение множества мелких вопросов, на которые у целителей иногда не хватало ни сил, ни внимания, ни времени. Гермиона не сказала бы, что была счастлива, но и огорчаться вроде тоже было нечему: в коллективе к ней хорошо относились, до ночи на работе она редко задерживалась, только в особые отчётные дни. В целом всё было неплохо, кроме странного ощущения некой пустоты внутри.

«Пройдёт», — как-то заключила она, погрузившись в работу, и не возвращалась к этому ощущению до этого дня.

Впрочем, этот день тоже был обыкновенным: в больнице она много всего успела сделать и находиться там до вечера не было смысла. Гермиона ушла с обеда и немного прогулялась по песчаному берегу, позволила себе расслабиться, забыть обо всём и отогнать некоторое огорчение. Джонсон, один из целителей, опять пытался приударить за ней и звал вместе пообедать… Так-то он был неплохим человеком: старше неё на десять лет, рассудительный, начитанный, не красавец, но и не урод, обычный приятный вежливый мужчина. Кого-то другого его внимание, наверное, порадовало бы, но Гермиону оно огорчило по одной простой причине — она ничего к Джонсону не испытывала. И чего он привязался к ней? Она вроде повода не давала: не заигрывала, не лезла в его работу, без дела ни о чём не расспрашивала. Неужели он, как и Виктор когда-то, видит в ней то, что не видит она сама?

Гермиона как раз подобрала письма, заботливо сложенные мамой в гостиной, занятая мыслями о том, как странно идёт её жизнь, как одно из них выпало из её рук и тут же привлекло внимание. Помятый конверт явно летел не один день, и надпись, сделанная на нём, смазалась то ли от дождя, то ли от спешки, с которой его отдавали сове. Гермиона хмыкнула и подобрала конверт с пола. Наученная горьким опытом, она, конечно же, достала волшебную палочку и сперва взмахнула пару раз, а уже потом, убедившись, что внутри нет ничего вредоносного, вскрыла конверт и достала вдвое сложенный лист.

— Мерлин… — охнула она, заскользив глазами по строчкам письма, и её сердце сильно-сильно забилось.

Гарри исчез. По крайней мере, только это она поняла из письма Кингсли.

* * *

— Ты точно его не видела? Или это он велел тебе сказать, что ты его не видела?

— Мерлин, я же тебе написала, что не видела его! Мне что, ещё клятву принести, что здесь Гарри не было?!

Андромеда Тонкс вскипела, когда Кингсли навестил её лично и задал всё тот же волнующий вопрос. Если Гарри бросил Джинни Уизли, то это вполне нормально, заключил министр, они молодые, поссорились и разошлись, с кем не бывает. Но не мог же Гарри и крестника бросить? Сына человека, который был близким другом его отца. Нет, это было не в характере Гарри. После войны он точно проявлял участие к судьбе мальчика.

— А может, он заходил и что-то говорил, а? — настаивал Кингсли.

— Если он и заходил, — сердито повторила Андромеда, — то это не твоё дело! А теперь пошёл вон, пока я тебя не прокляла!

Перед уходом министр, конечно же, наказал передать Гарри, чтобы тот одумался и зашёл к нему для разговора, но что-то подсказывало ему, что Андромеда вряд ли будет Гарри что-либо передавать. Уж больно она упрямая и своенравная, как и большинство Блэков. Не дозорных же возле её дома выставлять? Да и Гарри вроде не преступник, чтобы его выслеживать и ловить. Он просто… безответственно подошёл к своему уходу, чем и поставил министра в не очень удобное положение. Ещё немного и журналисты прибегут с вопросами, и тогда опять начнётся очередная нервотрёпка. Нет, так всё нельзя оставлять, нужно же что-то делать.

«Скормить им что-нибудь, чтобы отвлеклись и успокоились», — подумал на ходу министр, и как это иногда бывает со взвинченными до предела персонами, его вдруг посетила странная идея... А собственно, зачем ему сам Гарри? Хочет как ребёнок спрятаться от всех и не показываться, пусть не показывается, может, ещё пожалеет, что сбежал.

Кингсли решил вернуться в Министерство и вызвал к себе Робардса, приказал тому отправиться в Мунго и поговорить с целителями — Гарри там всё-таки лечился после очередного ранения, возможно, они какие-то вещи или образцы крови сохранили после такого.

— А ещё на Гриммо, дом двенадцать, людей отправь, пусть там всё проверят, только это… осторожнее с домовиком, — добавил он.

Как опытный мракоборец Робардс смог совершить невозможное и сохранить невозмутимое лицо.

— Хм… а могу ли я спросить, зачем нам вещи Гарри? — поинтересовался он. — Ты ритуал для его поиска собрался проводить или, наоборот, порчу на него за что-нибудь наслать?

— Тебя это не касается, — отрезал Кингсли. — Тебе приказ ясен?

— Да.

— Тогда иди и исполняй.

Робардс вышел из кабинета, и Кингсли откинулся на спинку стула. Всё, хватит с него бегать за каждым… героем, как за обиженным ребёнком. Скоро у него будет нужный материал, и если он понадобится, а это вероятней всего, люди снова увидят храброго Гарри Поттера, готового их успокоить. Прям эти люди поймут настоящий перед ними Гарри Поттер или нет. Какой-нибудь сотрудник за пару золотых, вполне возможно, сыграет известного героя лучше, чем показывается на публике этот самый оригинал.

* * *

Когда рёв двигателей сделался громче, Гермиона инстинктивно закрыла глаза и вцепилась в подлокотники сиденья. Самолёт отрывался от земли, в стороне от неё бурно что-то обсуждали муж с женой, а в её памяти проступали блики разных вспышек, сопровождающихся хлопками. Сколько же раз она видела по ночам те самые страшные часы её жизни… бездыханные тела посреди школьных руин… полные ненависти лица Пожирателей смерти… Видела и просыпалась в холодном поту. Возможно, даже кричала, потому что иногда мама с папой странно на неё смотрели поутру. А ведь эти видения уже почти погасли и перестали её преследовать — как же быстро привыкаешь к хорошему! — и вот сейчас снова пробудились в памяти и всплыли перед мысленным взором, как будто предупреждение о некой опасности.

— Я не понимаю… как Гарри мог исчезнуть? Нет, всё бросить, уйти, уехать, да, но… бесследно исчезнуть? — ещё вчера сомневалась она, сидя за столом, и задавала вопросы. — Может… с ним что-то случилось? Но тогда бы Кингсли не стал писать, что он исчез, так ведь?

А вот её мать не сомневалось нисколько, как будто видела её насквозь.

— Милая, если ты хочешь проведать друзей, тебе не нужно нам ничего объяснять, — сказала она, и Гермиона застыла, не найдя слов возразить.

И вот теперь у неё был небольшой отпуск, а в кармане находился билет. Гермиона открыла глаза, когда смогла снова ровно дышать, и заметила, как уменьшается за стеклом островок её спокойствия. Зачем она вдруг сорвалась? Какая на том материке от неё может быть польза? Неужели Гарри не найдётся без её участия? Он ведь уже не упрямый мальчишка, а взрослый парень, к тому же у него есть Джинни, миссис Уизли и другие люди, кому он дорог. Неужели они не смогут его найти и помочь, если нужно? Да и кто знает, может Кингсли ошибся и, не разобравшись, стал письма рассылать? Он ведь тоже человек, хоть и министр.

«Я должна его увидеть…» — всё, что могла бы сказать сейчас Гермиона, ощущая, как на неё наваливаются всё новые и новые вопросы, а с ними сомнения. Вот так сорваться куда-то было неразумно. Она это прекрасно понимала, но чувствовала нечто внутри, чему не могла найти объяснения. Речь ведь о Гарри. О том мальчике, кто без раздумий бросился на тролля, желая её защитить. О Гарри, ради которого она готова была неоднократно нарушать школьные правила. О Гарри, готовым отдать за близких людей жизнь. Гарри, которого она знала, не мог вдруг исчезнуть, если только… с ним действительно что-нибудь не случилось.

Гермиона смотрела перед собой, но ничего не видела, кроме воспоминаний. Она помнила их редкие письма. Она писала другу о том, что родители её простили, писала, что, возможно, задержится у них, а Гарри коротко отвечал, что очень за неё рад и желал ей хорошо провести время в кругу близких. Он всё время отвечал коротко и очень мало писал о себе. В этом и был весь Гарри, способный отмахиваться от вопросов о собственном состоянии, даже лёжа с тяжёлыми травмами на больничной койке. Но был ли он так же в порядке, как и писал? Смог ли хоть немного отойти от всего и жить дальше?

У Гермионы не было ответов. Она знала только, что если не повидается с ним хотя бы ещё раз, то ещё долго не сможет жить спокойно. Существовали вещи, которые не поддавались объяснению, и их связь с Гарри была одной из таких.