Дигидрогена монооксид (гет)

Ещё одну неделю спустя

Орочимару целыми днями носился с Саске, отложив все коварные планы на потом, так что даже Пятёрка Звука в последнее время практически не покидала убежище. Сакуру они избегали, да и ей после разговора с Кабуто общаться с ними хочется ещё меньше. Ловить себя на мыслях: «А что их заставило служить Орочимару?» значило постепенно проникаться к ним сочувствием. А это опасно, потому что каким бы ни были их причины, сейчас это уже не имело значения. Они были врагами, и прикажи им их господин перерезать Сакуре горло — сделали бы это без колебаний, а кто-то, может, и с удовольствием.

В середине недели они покинули убежище и перешли в другое: из соображений безопасности Орочимару предпочитал не рассиживаться долго на одном месте. Переселение для Сакуры прошло незаметно, даже новая комната оказалась похожа на предыдущую. Только теперь рядом с постелью аккуратной стопкой лежала дюжина книг.

Когда Сакура просила Кабуто о том, чтобы он стал её учителем, она ожидала немного другого. Не то, что бы она не любила читать. Время, проведённое в академии, она вспоминала с тёплыми чувствами: у неё было красивое, ровное письмо, она была одной из лучших в классе по математике, но, конечно, ни разу так и не превзошла Саске. Ей даже нравилось готовиться к экзаменам, чувствовать, как разум постепенно заполняется знаниями, а потом получать блестящие отметки. Только потом она разочаровалась: вне стен академии всё это практически не было нужно. Во взрослом мире никто не требовал от неё уметь считать и решать задачки. Письменный этап экзамена на чуунина оказался фарсом, нужным, чтобы объяснить всё это самым непонятливым. Объём чакры, врождённые способности, умение быстро соображать, пока на тебя бежит противник с кунаем — вот что ценилось на самом деле.

А тут… снова книги? Сакура почти обиделась, но решила хотя бы их открыть.

Травник. Справочник минералов. Несколько учебников по органической химии. Никаких ядов, никаких запретных дзюцу, ничего, чего бы она не сумела найти абсолютно законно в Конохе.

Решив не унывать, Сакура всё равно принялась за чтение. Кто знает, может, это испытание? Тогда она должна пройти его с честью и выучить всё прочитанное на зубок. Дни напролёт она проводила, уткнувшись в книги, выбираясь из комнаты только чтобы поесть. К слову о еде — та была простая, но вполне съедобная, так что однажды Сакура озадачилась тем, откуда та берётся. Кабуто она нашла в лаборатории — тот в последнее время сидел там безвылазно. Неужели избегал её?

Начинать разговор с вопроса о том, как в убежище принято добывать пищу неловко. Однако разговаривать об обучении ещё рано — Сакура не осилила и половины предложенных книг.

— Я покупаю провизию, — пожал плечами Кабуто, не отрываясь от работы.

— Где? — воображению Сакуры тут же предстала встреча в мрачном коридоре. Прячась в тени и кутаясь в чёрный балахон, незнакомец протягивал Кабуто огромный мешок, полный зерна, мяса и овощей.

— Тут поселение есть неподалёку, — разрушил её фантазии Кабуто. — Хочешь, можешь завтра сходить со мной. Припасы надо обновить.

— А можно? — вырвалось против воли у Сакуры. Книги ей, в целом, нравились, но сидеть на одном месте так долго почти невыносимо.

— Расслабься, — Кабуто зевнул, всем своим видом показывая, что бояться нечего. — Мы далеко от Конохи, тебя здесь никто не знает. Ты абсолютно заурядна — едва ли тебя вообще запомнят.

Он дразнил её или пытался оскорбить? Сакура не успела спросить — Кабуто сам уточнил:

— Я имею в виду, что в тебе нет чего-то, что бы люди запоминали надолго. Ты не носишь гербов, в твоём теле нет ярко выраженных физических отклонений, как у многих носителей улучшенного генома. Среднего роста, нормального телосложения, способна завести разговор, но не затеять при этом драку — уже немало, — всё это он перечисляет с таким видом, будто всё это — величайшие достоинства.

— У меня лоб большой, — с вызовом бросила Сакура, дивясь самой себе. В любой другой ситуации она бы никогда не признала бы это, но ей слишком не хотелось соглашаться с Кабуто и примиряться с собственной заурядностью.

Кабуто бросил выразительный взгляд на противоположную стену лаборатории. Если многочисленные помещения убежищ принять за храм, то лаборатория для Кабуто и Орочимару была священным алтарём. Грязь и кровь должны были оставаться вне — и Сакура предпочитала о них не думать. И всё же инструменты на стене висели явно не для украшения и навевали мысли о вивисекции.

— Мы всегда можем исправить это, — Сакура вздрогнула. — Но на твоём месте я бы так сильно не переживал. Людям свойственно запоминать необычный цвет глаз или волос, слишком высокий или низкий голос, но никак не лоб.

Сакура еле сдержалась, чтобы не наговорить Кабуто грубостей. Он был предельно честен с ней, наверное, за это надо быть благодарной. Однако к такому детальному обсуждению своей внешности она не была готова.

— Волосы закроем париком, русый должен смотреться естественно…

— А ты? — перебила его Сакура. — Не боишься, что тебя запомнят?

— Что ты! — с чувством воскликнул Кабуто. — Меня там знают очень давно, и, поверь, ждут.

Последние слова Кабуто звучали как-то зловеще, но Сакура старалась не тревожиться понапрасну. Саске дал ей гарантию безопасности, Кабуто вовсе незачем было вести её в ловушку — если бы уж так приспичило, проще было отравить. Унять волнение не получилось и тогда, когда печать на двери наружу засветилась и в лицо ударил ветер. Прежде Сакура считала, что соскучилась по свободе, однако теперь её мысли занимал только страх, что парик слетит и её взлохмаченные розовые волосы увидят все. А может, она проколется в чём-то другом, ещё более очевидном? Что тогда будет и кто пострадает — она или свидетели? Орочимару будет в ярости, если им придётся менять убежище из-за какой-то ерунды, значит, Кабуто этого не допустит.

Шли недолго, около полутора часов, не торопясь, как простые люди. Они спустились с горы, и домики, издалека казавшиеся крохотными белыми пятнышками, постепенно обрели очертания. С Кабуто происходило что-то странное: он по-прежнему был спокоен и невозмутим, но что-то в нём неуловимо менялось. Когда он начал говорить, Сакура поразилась — он и звучал по-другому. Речь стала медленнее, чем прежде, но громче, слова он произносил, округляя гласные, с каким-то необычным акцентом.

— Сперва мы купим всё необходимое, а затем зайдём в пекарню, — изложил планы он. — Там самое важное.

— Булочки? — не удержалась Сакура.

— Верно. Ещё горячие, ароматные, с изюмом и корицей, — в голосе Кабуто проснулась неслыханная прежде мечтательность. — В общем, туда приходят все, от мала до велика, чтобы поделиться самыми любопытными новостями о том, что происходит в округе.

Кабуто живо представился Сакуре на скамеечке, рядом с глуховатой столетней бабкой, пересказывающей тому все сплетни селения. Вот она охает, сетуя на то, что новое поколение испорчено и совсем не чтит старших, а затем вдруг переходит на шёпот и доносит о перемещениях Акацуки на ближайших территориях.

Во время экзамена на чуунина Кабуто при всей показной доброжелательности не казался Сакуре общительным. Держался, в основном, своей команды, немного болтал с Наруто, не ввязывался в потасовки — пытался быть максимально незаметным. Оно и понятно: столько лет мозолить глаза экзаменаторам, будучи хоть сколько-нибудь ярким, было невозможно. В убежище Орочимару он мог говорить с ней, но она не видела, чтобы он продолжительно беседовал с кем-либо ещё: Саске он недолюбливал, с Четвёркой Звука у него отношения тоже не сложились, а Орочимару… может быть, и уделял ему время раньше время, но сейчас был слишком занят.

В селении Кабуто разговаривал вообще со всеми, и даже по меркам простых людей это выглядело чудаковато. Он почтительно кланялся мимо проходящему старичку, и тот довольно кивал головой в ответ, тут же радостно кричал: «Привет!» детям и те, побросав игрушки, бежали ему навстречу.

Да, Кабуто упоминал, что убежище здесь было построено довольно давно, так что сюда он ходил не раз и не два, но Сакура была уверена, что приходил он всё-таки во мраке ночи. Или утром, пока никто не проснулся или хотя бы прячась по подвалам и чердакам, но не так.

По легенде она была его кузиной, а его все давно уже знали как травника-из-за-гор. Весной и осенью дорогу размывало, а зимой нельзя было пройти из-за снега, да и летом путь был непрост — так он объяснял свои редкие посещения. Доказательством служил ворох трав, которые он принёс жителям на обмен. Из книг Сакура уже знала некоторые: чабрец, шалфей, мелисса — ничего, чем можно было бы причинить вред, разве что до смерти напоить чаем. Такой вот добрый паренёк-лекарь, и не скажешь, что у него в подвалах подопытные.

Свежие, только из печи булочки показались Сакуре самым вкусным из всего, что она когда-либо пробовала. Таких не было ни в одном заведении Конохи, и у неё даже появилось ощущение, что всё, через что ей пришлось пройти, было не зря. Сытый желудок вообще способствовал приятным мыслям. Наблюдая за щебечущим с продавцом Кабуто, она поймала себя на мысли, что больше не чувствует угрозы, находясь с ним. Да и Орочимару, когда его не видно, был не так плох…

Приобретя провизию, они двинулись в обратный путь. Точнее, попытались — пара ребятишек лет десяти напрашивалась их проводить до того настойчиво, что улизнуть от них удалось только рискнув и использовав простенькое гендзюцу. А на выходе их остановил староста селения, седовласый мужчина лет пятидесяти.

— Сейчас ночи тёплые, такие гадюки любят. Будьте осторожны и смотрите под ноги! — предостерёг он.

Сакура с трудом удержалась, чтобы не заявить, что, укуси гадюка Кабуто, спасать придётся скорее бедную змейку — уж очень ядовитым он мог быть. Тот, похоже, пришёл к тому же выводу, однако улыбнулся и вежливо ответил:

— Спасибо вам за доброту и внимательность.

Перед возвращением они сделали ещё одну остановку у реки. Сакура с наслаждением выпила прохладной воды, лишённой металлического привкуса. Просто безвкусная вода — как мало ей нужно было для того, чтобы почувствовать себя окончательно счастливой. Кабуто сорвал какой-то колосок и теперь умиротворённо жевал его.

— Ты не боишься, что однажды тебя раскроют? — спросила Сакура. Она и сама любила мысленно примерять разные роли, представлять себя другим человеком, поэтому не понимала, как Кабуто удаётся оставаться таким безмятежным и морочить людей.

— Не боюсь. Такое уже случалось, — он вытащил колосок изо рта. Речь его вновь стала тихой и быстрой. — Я хороший шпион, но все мы иногда ошибаемся...

Сакура похолодела. Она слишком расслабилась, и задала тот вопрос, не подумав, хочет ли она знать на него ответ. Но теперь отступать было поздно.

— Как это было? — она надеялась, что её голос не сильно дрожит.

— Не в этой деревне, — как будто это должно было её успокоить. — В первый раз это был ребёнок. Увидел то, что не должен был увидеть, но мне удалось убедить его родителей, что это всего лишь фантазии пятилетнего мальчишки. Больше я туда не ходил.

Облегчение — Сакура не услышала того, что боялась услышать, однако Кабуто продолжил:

— А вот в другой раз вышло куда тягомотней. Не ожидал встретить во всеми забытой деревеньке шиноби, да ещё и дзёнина. У него там жила невеста, вот он и приехал её навестить. Мы как-то с ним пересекались, да ещё и в бою, вот неприятность.

— Он узнал тебя, и ты убил его? — Сакура изо всех сил старалась убедить себя, что всё в порядке. Шиноби разных стран постоянно убивают друг друга, во время войн или вне них.

— Этот дурень сделал вид, что всё в порядке, на деле же хотел напасть на меня, когда мы бы остались вдвоём. Видимо, боялся, что я причиню вред его родным. Какие у него были шансы… Я не мог просто бежать, тогда бы мне пришлось забыть о деревушке, а она, как я уже сказал, была одна во всей долине, так что провиант и слухи можно было добыть только там. Мне пришлось убить его, а затем и его невесту. Хорошая была девушка, умная и любопытная, она бы непременно докопалась до правды. Перед смертью по моей просьбе оставила своим родным письмо, мол, не ищите меня, я бежала с женихом в поисках лучшей жизни.

Сакура до боли прикусила губу. Боль помогла прийти в себя и не наговорить лишнего прежде времени. Внутренняя Сакура требовала прямо сейчас броситься на Кабуто. Это был бы заведомый проигрыш, но по-другому было нельзя. Однако Сакура была не только эмоциональна, но ещё и упряма, и это поэтому так нагло и демонстративно вывести её из себя не вышло. Спустя секунд десять молчания она спросила:

— Зачем? Зачем она это сделала?

— Я убедил её, что без письма никто мне не поверит, и мне придётся устранить ещё кого-нибудь. Я солгал — в моих планах не было вырезать всю деревушку. Прагматичность — вот высшая добродетель, — последнюю фразу Кабуто произнёс с пафосом, будто попытался пошутить, но Сакуре было не до шуток.

Он снова начал жевать колосок, демонстративно сверля взглядом Сакуру. «Взорвись», — как будто говорил он. — «Взорвись и докажи — не мне, себе — что твоё желание учиться у меня бессмысленно. Тебе слишком отвратительно то, что мне обычно. Откажись».

Так, собственно говоря, и было. Сакуру подташнивало от одной мысли, что жизни могут обрываться вот так — не в сражении, не по ошибке, а из хладнокровного расчёта, предосторожности ради. Что убийца потом может смеяться, любезничать, обниматься с людьми, которые и не догадываются о том, кто он такой. Что однажды он вонзит нож в спину и им.

Но разве она только что узнала об этом? Разве ребёнком в Конохе она не слушала страшилки о змеином саннине, похищающем детей? Разве она не знала о десятках пленниках, томящихся в подземельях на нижних уровнях убежищ? Разве ей было мало вторжения Орочимару в Коноху?

Она знала, но предпочитала не думать, поэтому оказалась не готова к подробностям, которые вывалил на неё Кабуто. Это было слабостью? Или единственным способом выжить — не сойти с ума от ужасов мира?

Коноха была не просто её домом, Коноха была селением ниндзя, и это тоже кое-что значило. Мир и спокойствие зиждились на смерти — это знали все, а кто именно был принесён в жертву, не имело большого значения. Это не было плохо или хорошо — это было естественно. Любая деревня стояла на крови.

Дни и ночи, проведённые у постели Кимимаро, Сакура думала об этом — тогда только такие мрачные мысли в голову и лезли. Уже не было дилеммы «Коноха или Саске», это не оставит её и в деревне. С таким взглядом на жизнь прямая дорога в АНБУ — или куда похуже. Не хокаге, а человек, положивший ради деревни сотни людей. Не дзёнин, а воин, по чьей вине гибли люди — все ли были виноваты? Не чуунин, а юноша, которому вот-вот суждено обагрить руки в крови.

Сакура видела лишь один выход — жить настоящим. Неважно, что делала она или кто-либо ещё в прошлом, не имеет значения, что ей предстоит. Если она увидит зло — она попытается его остановить, не выйдет — это останется в прошлом. Она не осудит давние проступки, она не сломает голову, в предположениях о том, что предстоит — она будет наблюдать здесь и сейчас. Пусть это приведёт её к погибели, плевать — она хотя бы умрёт в здравом уме.

— Понятно, — размышления заняли не так много времени, хотя, казалось, прошло не меньше часа. — Нам пора идти. Не хотелось бы в темноте поскользнуться и сломать шею.

Сакура надеялась, что Кабуто оценит завуалированную угрозу, но тот только рассеянно кивнул. Дальше они шли молча. Успели ровно к закату — солнце садилось за дальними холмами, окрашивая небо в кровавый багрянец. Сакура поймала себя на мысли, что прежде у неё не было столь мрачных ассоциаций.

У входа в убежища Кабуто сказал:

— Я пошутил.

Сакура долго соображал, о чём он говорил, прежде чем возмущённо завопила:

— Ты издеваешься?! — она и так сдерживала себя сегодня больше, чем когда-либо ещё. — У тебя совесть есть вообще?

— «Нет» на оба вопроса, — Кабуто примиряюще поднял ладони. — Мне действительно приходилось убивать гражданских, но в тот раз всё сложилось по-другому. Убить жениха, а затем и невесту — да, мой план был таким. Однако до того, как я смог его осуществить, девушка зарезала своего ненаглядного сама. Кажется, он заглядывался на куноичи из других деревень. А может, она сама это выдумала. Я помог ей замести следы и сбежать — такой потенциал в глуши пропадал! Вот уже пару лет она выполняет поручения Господина Орочимару — за звонкую монету, разумеется.

Сакура сморщилась. Внутренняя Сакура всё ещё требовала расправы над Кабуто, но уже неохотно.

— По-моему, история от твоего откровения не стала лучше. Зачем было придумывать?

Впрочем, вопрос был риторическим. Она просила урок — она его получила, возможно, намного более полезный, чем рассуждения о Воли Огня в Конохе. Жизненная философия деревни была понятной, она впитывалась с молоком матери, так что занудные речи казались бессмысленным морализаторством. Она была тем, что человек либо понимает, либо нет. Мысль «Мир, в котором мы живём, ужасен» была иной. К ней надо было прийти — и не сломаться, не превратиться в безумца или чудовище. Сакура осознала её едва ли на десятую часть, но это уже было достижением.

— Прошу прощения. Возможно, у меня довольно странное чувство юмора, — солгал Кабуто, и она сделала вид, что поверила в его ложь. А он, в свою очередь, сделал вид, что поверил в то, что она поверила.

* * *

Ночь Сакура провела без сна. В полной тишине ей мерещились шорохи, в которых она слышала то надсадный кашель узников, то хрип Кимимаро, то сдавленный плач матери. Она не гнала звуки, но принимала их, как всего лишь неотъемлемую часть мира, с которой предстоит мириться — или умереть. И размышляла.

Книги вовсе не были испытанием её усидчивости. Благодаря ним у Сакуры было время передумать, вновь решиться и опять пересмотреть своё решение. Поначалу всё было проще простого: она не хотела бросать Саске, возвращаться в Коноху и тонуть в чувстве вины там. Сакура желала не просто доказать всем, включая Саске, что может что-то большее — ей нужно было поверить в это самой.

Что бы она ни делала, была некоторая данность: ей никогда не угнаться за Саске и за Наруто. Саске был Учихой, Наруто обладал невероятным запасом чакры — они с самого начала были поставлены в неравные условия. Значило ли это, что подобно Року Ли, ей следовало прикладывать ещё больше и ещё больше усилий? Она знала — бесполезно. И если в прямом столкновении ей никогда их не победить, то почему бы не найти своё призвание в другой области? Ещё до побега она робела и медлила подойти к Цунаде, чтобы попроситься к ней в ученицы. Кабуто мог стать неплохой альтернативой.

Если забыть то, что он служил Орочимару, не смущался убивать простых людей и не видел большой беды, если вдруг в один прекрасный день Коноха перестанет существовать.

На следующий день Сакура вновь пришла к Кабуто. Тот занимался крайне занудной, но необходимой вещью: сортировкой склада. До недавнего времени Сакуре казалось, что такое, особенное в злодейском логове, делается само по себе. Интересно, не будь Кабуто, существовали бы убежища вообще? Конечно, Орочимару в одиночку бы не пропал, но его хаотичной натуре не хватило бы терпения поддерживать порядок. Четвёрка звука занималась таким бы спустя рукава, да и вообще, нукэнинам в большинстве своём не свойственна была хозяйственность.

— Если тебе нужны булочки с корицей, то вынужден тебя разочаровать: господин Орочимару утащил весь запас себе и отправился проводить какой-то эксперимент.

Сакура отметила, что змеиный санин, наконец, отклеился от Саске. Устроил новому ученику выходной или отвлёкся на что-то интересное? Едва ли Кабуто ей об этом скажет.

— Я прочла часть того, что ты мне дал. Это было очень познавательно, — Сакура проглотила «но не так, как вчерашний день» в конце. — Однако, когда я говорила о том, что хочу у тебя обучаться, я имела в виду немного другое.

Кабуто, наконец, прекратил делать пометки на бумаге, раздражённо захлопнув блокнот. Сакура подумала, что второй раз за короткое время она находит его, когда он трудится, и мешает. А он вообще… когда-нибудь не работает? Легко было указать, что ещё вчера он беззаботно болтал с селянами — чем не отдых? Однако, учитывая, что всё время он в буквальном смысле изображал другого человека, едва ли. Вероятно, он уже привык так жить — в работе.

— Я слушаю, — произнёс он. В голосе не было ни злобы, ни интереса, только лёгкая утомлённость.

— Я хочу не просто знать травы и яды. Я… — она замялась, подбирая правильные слова. — Хочу уметь, как ты вчера. Перевоплощаться, быть другим человеком. Придумывать складную ложь за мгновения, такую, чтобы верили не только окружающие, но и я сама. Выживать там, где погибнет сильный, а я просто скроюсь, спрячусь — и выживу.

«И укрою собой других», — привычно опустила Сакура. — «Научусь изменяться — пойму, как быть собой. Научусь лгать — научусь и видеть обман». Ей было любопытно, слышит ли Кабуто эти недоговорки или пропускает мимо ушей, но вряд ли ей когда-то хватит решимости об этом спросить.

— Я понял тебя, — неясно было, относится это к недоговоркам или нет. — И вынужден отказать.

Сакура настолько привыкла, что со всем, что она скажет, Кабуто либо соглашается, либо мягко уходит от прямого ответа, что резкий отказ её ошарашил.

— Почему? — только и смогла выдавить из себя она.

— А почему я должен согласиться?

Кабуто продолжал быть не собой. Развлекался, снова играя роль, как вчера? Или это она была не права, сводя людей к одному характеру и манере общения, и сейчас он показывал просто иную свою грань?

Поначалу она была просто неразумной девчонкой, по-глупости увязавшейся за парнем своей мечты в бездну. Кабуто был с ней формален и вежлив, поскольку, вероятно, испытывал к ней исследовательский интерес. Как к подопытной мышке — как скоро она издохнет вдали от дома и родных? Мог ли поход в деревню что-то изменить?

— Ты целитель, — начала Сакура заранее подготовленную речь. — Целители всегда ценятся и на поле боя, и в разведке. Каждый ниндзя хотел бы, чтобы с ним был тот, кто умеет хоть немного лечить. Но кто поможет тебе, если случится беда? Если в тебя вонзится кунай, кто…

— Достанет его из моей плоти, чтобы перерезать горло, — закончил за неё Кабуто. — Ты красиво говоришь, но этого мало. Подпуская тебя ближе к своим тайнам — а это неизбежно при обучении — я подвергаю себя опасности. Ты всё ещё из Конохи, а я всё ещё в их книге Бинго. Напомню, я всё ещё не хочу умирать.

— Я не предам! — Сакуре хотелось бы, чтобы в голосе прозвучало больше праведного гнева, но сомнения помешали. Если Саске понадобится помощь — будет ли колебаться она хоть мгновение? Коноха окажется в опасности — что выберет она: свою честь или жизни соотечественников?

Кабуто картинно медленно захлопал в ладоши.

— Если ты сейчас говоришь искренне, то самообманом ты уже вполне овладела, и моя помощь не нужна. Нет, правда, в моих планах на ближайшие десять лет — выжить. Однако не существует никакого надёжного способа гарантировать, что ты не повернёшь свои знания и умения против меня. Клятвы, в конце концов, это лишь слова, не более. Нарушишь их — земля не разверзнется, а молнии не пронзят небеса. Я проверял, и не раз.

Сакура задумалась. Как заключали важные договоры между собой деревни? Из истории она могла вспомнить несколько прецендентов с заложниками у обоих сторон. Всегда был какой-то гарант, неважно, предмет или человек. Неужели не существовало никакого дзюцу, решающего проблему доверия? Если это пришло в голову даже ей, то главы деревень наверняка размышляли об этом не один десяток лет.

— Видишь ли, почти любые дзюцу — очень грубая, топорная штука, — ответил Кабуто на незаданный вопрос. — Допустим, я знаю, что в Конохе ставят проклятые печати на языке — спасибо господину Орочимару, его идея, кстати. Человек не может разболтать тайны, связанные с тем, кто поставил печать. Не знаю, возможно, написать тоже не может, если над печатью заморачивались. Догадаешься, где лазейка?

«Я же даже не знаю ничего об этих печатях!», — не стала говорить Сакура. Она просила об уроке? Этот разговор уже в каком-то смысле был им. Недостаток информации был подсказкой — обилие могло бы только запутать.

Не рассказать, не передать в свитке, ведь действует запрет не разглашать. Как он работает? Вероятно, когда человек принимает осознанное решение предать, то у него отнимается язык, либо его парализует. Могут ли в тот же миг знания улетучиться из его головы? Это звучало невероятно сложно, ведь те испарялись сами собой, не под контролем умелого мастера. Даже Иноичи, специалисты по работе над разумом, не взялись бы за такую тонкую работу: чтобы уничтожить всё гарантированно, понадобилось бы нанести мозгу необратимые повреждения. Итак, желание разгласить тайную информацию влекло за собой смерть. Желание или всё же осознанная попытка? Если второе, то был шанс успеть сказать хоть что-то, до того, как печать перемелет мозг в порошок. Если первое, то как оно контролируется? Простая мысль «Я мог бы рассказать?» — этого мало или уже достаточно? А что, если при таком помысле печать воздействовала на разум и заставляла забыться — это уже слишком трудно или ещё нет?

Голова начинала болеть так, будто её взрывали разом десятки печатей. И в то же время напряжение было почти приятным. Исключительно умственная работа и никаких моральных дилемм.

— Я не знаю, — наконец, сказала Сакура. — Я ведь совершенно не разбираюсь в печатях. Могу только предположить, что лазейка связана с формулировками. Что-то вроде «Я не предавал, я думал, что он итак знает эту информацию» или «Я не предавал, ведь он тоже из деревни, так что я должен поделиться был с ним».

— Неплохо, — оценил Кабуто. — Ты подошла довольно близко к разгадке. На самом деле, тут есть где развернуться — не дзюцу, а решето: находи подходящую дыру и расширяй, пока не надоест. Тут вот какая хитрость: печать настолько связана с человеком, что он сам решает, предаёт он, когда говорит информацию или нет. Фактически, парализация тела происходит, когда человек думает об определённых данных и одновременно испытывает сильное чувство вины — за их разглашение.

— А если кто-то вдруг усомнится в том, что поступает правильно? Мысли будут о тайнах, вина тоже будет.

— Это печать тоже отследит и передаст. Но там будет больше вины и меньше мыслей о секретных данных. Это будет что-то вроде «О нет, я убил человека», а не «О нет, я убил человека, ведь это надо было для исполнения секретного плана номер шестьсот шестьдесят шесть» — люди так не склонны думать. Возвращаясь к задаче, вот тебе одно из простейших решений: перед тем, как рассказывать, выпить успокоительное или что-то в этом роде — чтобы сильных эмоций не было совсем. Всё остальное рухнет следом, как карточный домик. А ведь это одна из совершеннейших систем, которые мне известны.

Странный азарт, охвативший Сакуру, испарился без следа: она вспомнила, что это не просто абстрактная задача о Конохе — это ещё и объяснение, почему Кабуто никогда не согласится её учить.

— Должно быть что-то, — упрямо сказала она. — Сложные дзюцу на разуме не эффективны, но ведь должен быть и другой способ. Проклятые печати Орочимару…

Сакура оборвала себя — сама поняла, что ляпнула глупость. Она помнила, как плохо было Саске после того, как Орочимару поставил на нём печать во время экзамена на чуунина. Пробуждение второго уровня Четвёрка Звука и вовсе сравнивала со смертью. Саске пережил это, но сумеет ли она? К такому риску она была не готова.

— Проклятой печати нет даже у меня, — утешил Кабуто. — Её ставят на том, кого не жалко потерять, а я достаточно ценен.

— А Саске?

— А Саске был бы полезен только в том случае, если бы пережил печать, слабым он господина Орочимару не интересовал. В общем, так или иначе — слишком высокая вероятность летального исхода.

Сакура спешно перебирала варианты. Что ещё было? Она так мало знала, но что-то крутилось у неё в голове, какое-то полузабытое воспоминание — не то, что бы давнее, просто отброшенное когда-то, как незначительное…

Почему она это не может вспомнить? Быть может, тогда эта мысль оказалась перебита другими, более важными, ей стало не до неё. Ну конечно! Вторжение Орочимару в Коноху затмило всё, что было до него. А Неджи в поединке с Наруто не то что бы выдал тайну клана, скорее — произнёс громко то, о чём боялись говорить даже шёпотом.

— Печати клана Хьюга. Те, которыми они охраняют тайну Бьякугана. Их наносят ещё в детстве, значит, они безопасны. И… насколько я понимаю, образуют сильную связь с членом главной ветви, а тот может всё, даже убить носителя печати.

— Молодец, это любопытная идея… — проронил Кабуто и замолк.

Прежде только мечтавшая о такой сдержанной похвале, Сакура запаниковала. Она допустила ту же ошибку, что и всегда. Она абстрагировалась от ситуации и думала не о том, как уговорить обучать её, а о том, существовал ли способ идеального контроля. Но готова ли она была к тому, что её жизнь оборвётся, когда она пойдёт против Орочимару? Вчерашние истории хорошо показали, что Кабуто — человек осторожный: он скорее убьёт и будет потом сожалеть, чем закроет глаза на свои подозрения. Вдруг она только что подарила ему — и ладно ему, Орочимару тоже — идею, которую тот воплотит не только по отношению к ней, но и по отношению к другим, в том числе и Саске?

Сакуре стало страшно. Казалось, она только что совершила самую страшную ошибку за свою жизнь. Молчаливое размышление Кабуто только подкрепляло её страхи. Он всерьёз оценивал, насколько печати Хьюга могут оказаться полезными для замыслов его господина.

Опасность угрожала не только ей и Саске. Орочимару нужны будут объекты для изучения. Неужели она только что подвергла опасности клан Хьюга? Среди них не было её друзей, но Хината была добрейшей девочкой, да и Неджи был не так плох, как хотел казаться. Кто-то из них умрёт из-за неё — как тогда она сможет жить?

Кульминацией ужаса стало то, что на склад проскользнул — или прополз, тут уж как смотреть на такую походку — сам Орочимару. В руке он держал одну из вчерашних булочек, которые Сакура уже успела возненавидеть. По его довольному виду стало понятно — последние слова Сакуры он слышал превосходно.

— Занятное предложение, — прошелестел он. — Так ты готова пожертвовать людьми из своей деревни ради знаний? Это восхитительно!

«Нет!», — захотелось закричать Сакуре. — «Я просто сначала сказала, а затем подумала! Я бы сейчас отдала всё, чтобы вернуться в прошлое и промолчать!». Вместо этого она уставилась в пол. Смотреть на скучный серый камень было куда приятнее, чем в янтарные глаза змеиного саннина.

— В ближайшее время я не хочу сталкиваться с Конохой, — у Сакуры с души упал камень. — Это нерационально. Они настороже, да и клан Хьюга сделает всё, чтобы сохранить свои тайны. Мы поступим проще. Несколько лет назад Хизаши Хьюга, член побочной ветви клана, был убит ниндзями деревни Скрытого Облака. Его бьякуган оказался запечатан, но тело в Коноху не вернули — надеялись, что сумеют добыть из него хоть что-то. Насколько я знаю, никакой информации они так и не получили.

Сакура не знала, что чувствует Кабуто от того, что ему поручают новое дело, радость или огорчение.

— Правильно ли я понимаю, что мне следует отправиться в деревню Скрытого Облака и достать оттуда тело? — озадаченно нахмурился Кабуто. Похоже, он всё же предпочёл бы и дальше сортировать ящики на складе.

— Верно.

И не успела Сакура облегчённо выдохнуть, как Орочимару ткнул в её сторону пальцем.

— И она идёт с тобой.