Дигидрогена монооксид (гет)

Сакура сама не знает, на что надеется. Она не готова к этому разговору. Она вообще не из тех, кто умеет подбирать верные слова, скорее наоборот. Но она думает, — она понимает, что это лишь иллюзия — что у неё получится.

— Ты сказал мне, что одиночество — это ужасная боль! И сейчас я это очень хорошо понимаю. У меня есть семья, друзья, но Саске, если ты уйдёшь для меня… это будет всё равно, что остаться совсем одной!

Сакура плачет — слёзы текут по щекам, а она даже не пытается их утереть. Голос срывается, а ей бы так хотелось сохранять хладнокровие, чтобы быть более убедительной. Она ненавидит свою эмоциональность как никогда.

— С этой минуты для всех нас откроются новые пути, — Саске её не слышит. Даже не пытается. Есть ли у неё шанс достучаться до него? Сказать что-то, способное остановить, хотя бы на мгновение замереть? Не бежать навстречу верной смерти, придумать иной способ — какой угодно, только без разлуки.

Бесполезно. Наверное, не стоило говорить о себе. Саске не дорожит ей настолько, чтобы отказаться от своих желаний ради неё. Сакуре этого никогда и не нужно было. Ей было довольно и того, что она могла быть рядом с ним. Она готова быть не любимой, но полезной, нужной, важной — такой, чтобы Саске не тяготился ею рядом. Её чувств хватило бы на них обоих.

— Я люблю тебя, Саске! Останься со мной и, клянусь, ты об этом не пожалеешь. Я не дам тебе грустить, мы будем счастливы, обещаю, я всё для тебя сделаю, прошу тебя, останься, я помогу тебе отомстить! Я что-нибудь придумаю. Пожалуйста, не уходи, останься со мной! А если не можешь остаться… Возьми меня с собой.

Сакура уже не раздумывает — она обрушивает на Саске поток своих мыслей целиком, без остатка. Наверное, признаваться в любви стоило по-другому, но если это могло хоть как-то помочь, то красотой сцены определённо стоило пожертвовать.

Саске наконец-то оборачивается.

— Ты правда слишком назойливая, — слова звучат как приговор.

Сакура застывает, не в силах шевельнуться. Бесполезная, как и всегда. Что бы она ни делала, что бы ни говорила — это ничего не меняло. Никогда не меняло.

А затем Саске внезапно произносит:

— Можешь пойти со мной. Я не буду требовать от тебя помощи — ты ничего не сможешь для меня сделать. Пообещай, что не помешаешь мне.

— Обещаю! — выпаливает Сакура, всё ещё не веря собственным ушам.

Сакура клянётся — не Саске, а себе — что с этого дня и до конца жизни она всегда будет рядом с Саске. Что бы он ни говорил, какие бы поступки он не совершал, она никогда его не осудит, не предаст, ни словом, ни делом, ни помышлением. Она станет его тенью, будет верна ему до самого конца, каким бы он ни был.

* * *

Дальше всё происходит как в тумане. В лесу их встречают ниндзя Орочимару — Четвёрка Звука, как назвал их Саске. Предвосхищая вопросы, он коротко объявляет:

— Она идёт с нами.

Единственная девушка из Четвёрки при виде Сакуры ворчит себе под нос что-то нецензурное, толстый парень кривит физиономию — на этом всё заканчивается.

Когда лидер Четвёрки, нахально улыбаясь, предлагает Саске умереть, пугается только Сакура. Остальные воспринимают это скорее как забавную шутку. Саске… Саске готов на всё ради достижения цели. И всё же, перед тем как принять таблетки, пробуждающие вторую стадию печати, он еле заметно кивает Сакуре. Пытался ли он её ободрить или это была просьба не дать Четвёрке сделать с ним что-то плохое, пока он будет запечатан в бочке? Предполагать можно многое, но душу греет мысль — ему не всё равно.

Путь до убежища Орочимару проходит почти гладко. «Почти» — потому что они наталкиваются на двух дзёнинов Конохи. Которые, конечно же, решают, что Сакура находится в заложниках и её надо спасать. К этому она оказалась совершенно не готова.

— Я с ними по доброй воле, — Сакуре тяжело это говорить, но выбора у неё нет.

Никто её не слушает, и начинается схватка. Всё заканчивается так быстро, что Сакура даже не успевает решить, что ей делать — в мгновение ока дзёнины оказались повержены.

— Не убивайте их! — из горла Сакуры вырывается писк.

Шестирукий парень презрительно фыркает.

— И не собирались. Даже Таюя не решилась бы на подобную самодеятельность. У нас не было приказа оставлять трупы. А вот я бы на твоём месте умолял нас о другом.

— О чём? — Сакура дрожит, то ли от страха, то ли от напряжения. Оказывается, в таком состоянии невероятно тяжело думать.

— Совсем дура, да? — издевательски спрашивает девушка, которая, видимо, и является Таюей. — Если эти дзёнины выживут, они расскажут всей деревне о том, что ты предала Коноху, ушла со врагами. А вот если бы мы их случайно убили… Кто знает, наверное, тебя бы считали нашей пленницей и жертвой. Героиней, пытавшейся не допустить захвата Саске Учихи и побеждённой в неравном бою.

Таюя смотрит выжидающе. Она словно надеется, что Сакура на коленях будет умолять её добить дзёнинов. Сакура, о таком, разумеется, и мысли не допускает, но ей становится ужасно больно от того, что Таюя отчасти права. Она действительно предаёт деревню ради Саске. И не только деревню как абстрактную родину — она покидает всех, кто был ей дорог: родителей, Ино, Какаши, Наруто. Наруто наверняка поймёт её, а вот остальные? Если они всё-таки однажды встретятся, то примут ли её за врага? На глаза снова наворачиваются слёзы.

— Вы сами сказали, что Орочимару велел торопиться, — удаётся выдавить из себя Сакуре. — Хватит тратить время на разговоры.

Во взглядах Четвёрки Звука Сакура видит что-то странное, похожее на уважение, и понимает — первое испытание она, похоже, прошла.

А затем они продолжают бег в сторону убежища Орочимару.

* * *

Солнце уже садится, когда они, наконец, прибывают. У входа в убежище их уже ждёт Кабуто. Он выглядит совсем точь-в-точь, как на экзамене на чуунина, и это отчего-то поражает Сакуру. Ей казалось, что он должен был как-то, пусть и неуловимо, но измениться, ведь больше не было необходимости притворяться и изображать из себя что-то. Но Кабуто такой же, как и прежде, спокойный и вежливый. Волосы в коротком хвосте, круглые очки, даже одежда та же.

— Добрый вечер. Рад, что все успешно добрались. Даже те, кого я… не ожидал увидеть.

Прежде, чем Сакура успевает ответить — или хотя бы придумать, что говорить — Саске цедит сквозь зубы:

— Отведи меня к Орочимару. Она — со мной.

Четвёрка Звука остаётся позади, но Сакура радуется этому недолго. Идти следом за Кабуто оказывается на редкость скучно. Ей кажется, что они вечность идут по извилистым тёмным коридорам. Света редких свечей не хватает, чтобы осветить проход. Впотьмах она пару раз спотыкается и не падает только чудом. Кабуто в привычном подземном лабиринте чувствует себя как рыба в воде, хотя едва ли ему видно лучше. У Саске таких проблем нет — возможно, помогает шаринган, Сакура так до конца и не поняла, как им пользуются.

— Из чего сделаны эти свечи? — подаёт голос Сакура. Ей кажется, что побудь она ещё немного в этой давящей тьме и тишине — и она сойдёт с ума.

Свечи будто бы обычные, но что-то не сходится. Их явно не зажигают вручную — их слишком много. К тому же, гори они постоянно, их бы приходилось менять. Какое-то дзюцу? Или, может быть, пламя — не настоящее? Нет, кристаллы или что-то подобное можно было бы отличить. По спине пробегает холодок. Свечи смотрелись слишком чужеродно. Могло ли всё это быть иллюзией? Но когда Кабуто успел погрузить их в гендзюцу?

Саске идёт впереди, так что Сакура не видит его лица, но даже если бы видела — едва ли смогла бы считать его эмоции. Однако если даже Сакуре пришло в голову переживать из-за свечей, то и он тоже должен был подумать об этом.

— Ничего особенного. Пчелиный воск, — отвечает Кабуто. — Но, полагаю, твой вопрос не в этом? Свечи не горят всё время — только тогда, когда кто-то проходит мимо. По полу проложены печати. Они реагируют на чакру. Таким образом, свечи горят ровно тогда, когда это необходимо. Ну, и ещё благодаря этим печатям известно, кто где находится. Это задумка господина Орочимару…

— Ничего подобного, — перебивает Саске. — В Конохе используют точно такую же систему.

Всё-таки, Саске не волновался, потому что с самого начала всё знал — Сакура очередной раз поражается тому, сколько он знает. И откуда только? В академии их этому не учили. Печатями полы могли расписать разве что в особенно важных и охраняемых зданиях — Сакуру туда просто не допускали.

— Ты удивишься, когда узнаешь, сколько всего из того, к чему ты так привык в деревне, сделано господином Орочимару, — Кабуто усмехается. — В перерывах между войнами и опытами он порой мастерил… любопытные вещи.

На мгновение Сакура даже радуется, что не планирует возвращаться в Коноху в ближайшее время. Ей было бы тяжело ходить по улицам и гадать, к чему из этого приложил руку Орочимару. Она бы просыпалась, шла чистить зубы и гадала, не Орочимару ли изобрёл зубную щётку, затем ела завтрак, размышляя — не Орочимару ли ответственен за изобретение холодильника и шла бы в город через рамённую, в глубине души опасаясь, что и к рецепту рамена приложил руку безумный учёный… Нет, последнее не пережил бы уже Наруто.

В месте, где они оказались, существовала некоторая определённость. Не нужно было терзаться сомнениями, доверять или подозревать. «Все, кроме Саске — враги, которые убьют меня при первой же возможности», — в этой простоте было своё очарование.

Орочимару вальяжно развалился в кресле. Он сидит спиной ко входу, и поворачивается только на звуки шагов — крайне неохотно, медленно. Практически всё лицо перемотано бинтами, и это почему-то безумно радует Саске.

— Зачем привёл с собой обузу? — он первый, кто спрашивает Саске напрямую. Лишь сейчас Сакура понимает, что всё это время и Четвёрка Звука, и Кабуто не задавали вопросов о ней из… некоторого почтения к Саске?

— Сакура решила пойти со мной и останется здесь до тех пор, пока сама этого хочет. Если с ней случится что-то, и у меня будет хоть один повод считать, что в этом замешан ты или твои приспешники — ты пожалеешь.

Орочимару смеётся — громко и вызывающе. Сакура невольно вспоминает недавнюю усмешку Кабуто — осторожную, еле заметную, будто он не хотел показывать яркие эмоции. Орочимару же… пытался так запугать? Кто был его целью — Саске или она сама? Что ж, если второе, то змеиного саннина можно было поздравить с безоговорочным успехом. Сакуре казалось, что кровь застыла в жилах. Если бы понадобилось бежать, она бы не смогла сделать ни шага. Решалась её судьба.

— Ты угрожаешь мне в собственном логове? — отсмеявшись, говорит Орочимару. Бинты мешают рту раскрываться широко. — И чем же? Не думаю, что у тебя есть способ убить меня.

Он не меняет положения своего тела, не использует ничего, кроме смеха и голоса, но Сакуре становится трудно дышать. Как тогда, в лесу Смерти. Намерение убийства. Никаких дзюцу, никаких способностей — только лишь воплощённая ненависть. Сакура привычно обратилась к подсознанию, но даже внутренняя Сакура, прежде бойкая и дерзкая, испуганно молчала. Орочимару не за что было ненавидеть Саске и тем более её — девчонку без талантов и способностей. Это пугало ещё сильнее: выходило, что намерение он расточает на всех вокруг без разбора. Осознанно или это стало привычной манерой общения?

— Ты рисковал Четвёркой Звука, отправляя их в деревню врагов, только чтобы я стоял здесь. Но я всегда могу уйти — на это мне всегда хватит сил, — слово «уйти» Саске особенно выделяет, так, что сомнений не остаётся: в самом худшем случае уйти он может и в мир иной, и не сильно много от этого потеряет, особенно, если успеет отомстить брату.

Сакура в ужасе зажмуривается. Саске, конечно, был гением, но силе Орочимару он ничего не мог противопоставить. Если Орочимару решит её убить — он так и сделает. Если будет думать, что Саске будет надёжнее держать в заточении — то едва ли Саске удастся бежать. Они обречены, обречены…

— Да будет так, — хлопает в ладоши змеиный саннин. — Кабуто, покажет вам, где вы можете расположиться. Саске, тренировки начнём завтра.

И вместе с облегчением Сакура тут же чувствует лёгкую тревогу от последних слов. А что тогда предстоит ей?

Неделю спустя

Сакура без вопросов приняла чашку из рук Кабуто. Хотел бы отравить — давно бы это сделал. Металлический привкус чая напомнил ей кровь, хотя дело было лишь в железистой воде из подземного источника.

— Почему Саске разрешил мне пойти с ним?

Сакура разучилась плакать. На это уходило слишком много сил, а легче не становилось. Вот и сейчас её трясло, но глаза оставались сухими.

— Какую ты версию хочешь услышать? — мягко уточнил Кабуто. — За эти недели я слышал разное. Конечно, тебе бы хотелось верить, что Саске дорожит тобой, что не смог оставить в Конохе…

Он сделал многозначительную паузу.

— Но мы-то знаем, что это не так. Четвёрка Звука думает, что ты могла бы поднять тревогу, если бы он тебя отверг. Господин Орочимару считает, что ты — индикатор. Пока ты жива и невредима, значит, и с Саске всё в порядке. А если с тобой что-то случится, для него это будет сигналом — значит, и ему что-то угрожает. Ведь его единственное условие — твоё выживание — уже нарушено. Хотя не удивлюсь, если у Саске на всё есть свои причины, о которых мы и не догадываемся.

— А ты? — Сакура оторвала взгляд от кружки. — Что думаешь ты?

— Саске плевать, что с тобой будет. Ты захотела уйти с ним — и он не стал мешать, потому что ему не горячо и не холодно от того, что с тобой будет. Ты для него бесполезна, а значит — пустое место.

В версию Кабуто не хотелось верить, но, как назло, она казалась наиболее реальной.

* * *

Все дни с момента прибытия в убежище Сакура провела у постели умирающего. Его звали Кимимаро, и когда-то он возглавлял Четвёрку — точнее Пятёрку — Звука. Суть его болезни никто Сакуре объяснить не удосужился, Кабуто только как-то раз обмолвился, что это было связано с регулярным использованием улучшенного геномом клана Кагуя. «Фибродисплазия», — пробормотал он, но это ровным счётом ничего не говорит далёкой от медицины Сакуре.

Когда Сакуре предложили, она сразу согласилась следить за Кимимаро. Всё лучше, чем сидеть и ничего не делать, а так она надеялась разузнать хоть что-то. В глубине души ещё теплилась надежда однажды вернуться в Коноху, а если у неё будет ценная информация, дома её примут куда охотнее. Ну, и ещё она верила, что раз Кимимаро прикован к постели из-за службы Орочимару, то, наверное, ненавидит того и винит во всех своих бедах.

Хоть Кимимаро в итоге оказался преданным слугой Орочимару, но возненавидеть его не получилось. Они не говорили между собой, ведь каждый резкий вздох, каждое слово — всё причиняло ему боль. Множество трубок, соединяющих его с капельницами ничуть не помогали. Каждый день заходил Кабуто, и тогда, собрав все свои силы, Кимимаро спрашивал:

— Орочимару…?

В одном имени заключалось всё — и беспокойство за только что поменявшего тело господина, и надежда, что тот найдёт время и посетит лазарет. Но Кабуто всегда говорил одно и то же:

— Господин Орочимару просил передать, что сейчас очень занят.

Кабуто проверял данные с мониторов, записывал их в блокнот и уходил. Спустя несколько дней Сакура догадалась:

— Ты ведь не лечишь Кимимаро.

— Не от всех болезней существует лекарство. Я поддерживаю в нём жизнь — только и всего.

— Для чего?

— Господин Орочимару хочет попытаться извлечь улучшенный геном. Разобраться в том, как он работает. В идеале — синтезировать и сделать пригодным для использования. При этом, Кимимаро, разумеется, умрёт, но не то что бы его существование можно было бы назвать жизнью, — это могло прозвучать как оправдание, но Сакура знала, что Кабуто не очень-то терзался муками совести, даже если бы Кимимаро можно было бы спасти.

— Кимимаро знает об этих планах? И он согласился?

— Я ему ничего не говорил. Но он не откажет. Во-первых, для него это — последняя возможность быть полезным. Во-вторых, это будет довольно грандиозная операция, на которую Орочимару наверняка пожелает взглянуть. Так что для Кимимаро это последняя возможность с ним увидеться.

То ли Сакура слишком быстро привыкла к местной атмосфере, то ли она уже насмотрелась на мучения Кимимаро, но мысль о его скорой смерти не принесла ничего кроме облегчения. По ночам она много плакала — то ли от тоски по дому, то ли от того, что слишком много видит чужую боль, то ли от беспомощности. Она ровным счётом ничего не могла сделать: ни для Саске, ни для Конохи, ни даже для Кимимаро.

На операцию по извлечению генома Орочимару не пришёл — его слишком занимали тренировки с Саске. Зато Сакура решила быть с Кимимаро до конца — пусть с ним будет хоть один человек, которому он небезразличен. Кабуто солгал, что Орочимару смотрит на них через камеры. Сакура только радовалась тому, что Кимимаро слишком наивен и простодушен, чтобы не поверить. По крайней мере, он умирал счастливым. Сакура не отворачивалась и не отводила взгляд: почему-то то, что должно было вызывать у неё страх и отвращение, отзывалось пустотой и отсутствием чувств. Возможно, Кимимаро, распластанный на операционном столе, ещё не раз придёт к ней в кошмарах, но сейчас она просто смотрела.

Когда с его губ сорвался последний вздох, прибор, поддерживающий в нём жизнь, мерзко пискнул и затих. Кабуто отложил инструменты. И всё, будто бы ничего не произошло. Сакуру накрыло волной ужаса. Дело было не в жалости и сострадании, просто она, наконец, осознала, для чего была приставлена к Кимимаро. Это не было попыткой заставить её уйти в Коноху, показав, как опасна жизнь в убежище. План Орочимару был в том, чтобы она увидела себя со стороны.

Орочимару был для Кимимаро всем: не просто отцом или наставником, он был божеством, которому следовало поклоняться не из страха, но из любви. Кимимаро отдал всё, и не потребовал взамен ничего, кроме взгляда своего бога. И даже этого Орочимару ему не дал.

Сакура была готова умереть ради Саске, но она надеялась, что это будет не напрасно, что даже если её ждёт смерть, то в последний миг он посмотрит на неё не как на инструмент, а как на человека. Она верила, что рано или поздно наступит день, когда она станет по-настоящему ценна для него. Сколько бы она ни твердила себе, что она ничего не ждёт, она мечтала, что её преданность окупится и Саске поймёт и примет её чувства…

Бесполезно. Если она погибнет, Саске вряд ли удосужится прийти на её могилу. А она — неужели её ждёт настолько печальная участь? Неужели последние её мысли будут о том, кто выбросит её из головы в следующую же минуту? Это был жестокий урок, но, впервые в жизни, Сакура была благодарна Орочимару. Её глаза открылись здесь и сейчас. Она не хотела себе такой судьбы.

Кабуто сжёг тело Кимимаро — вернее, то, что от него осталось — и ушёл из операционной, а Сакура так и продолжила стоять в прострации. Глаза скользили по стеллажам, набитыми банками и колбочками со светящимся содержимым. Сакура думала, что не удивилась бы, если бы обнаружила в одном из шкафов скелет — не фигуральный, а вполне реальный — и глупо захихикала. Благодаря Кимимаро теперь она понимала, какой судьбы она не хочет. Но это не было ответом на вопрос о том, по какому пути ей идти.

Бежать, но куда? Вернуться в Коноху, где её уже совершенно оправдано считают предательницей? Или остаться здесь — несмотря ни на что? А зачем?

Сакура не знала, сколько времени прошло, когда Кабуто вернулся, просунул голову в дверную щель и предупредил:

— Если вдруг захочешь умереть. Не травись, пожалуйста, склянками с синими ленточками. Там очень редкие яды, жалко их будет.

У Сакуры тут же появилось желание перебить все склянки в лаборатории. Внутренняя Сакура в голове уже предлагала варианты по уничтожению всего ценного в комнате. Неужели она настолько плохо выглядит, что похожа на ту, кто готовится свести счёты с жизнью?

— А другие брать можно? — неестественно спокойно поинтересовалась она.

— Можно. Но лучше не надо.

Кабуто опять ушёл, а когда появился вновь, то держал в руках кружку, полную дымящегося чая. Ещё недавно Сакура бы удивилась такому жесту, но это была лишь взятка. Плата за разговор.

* * *

— Не нужно много ума, чтобы понимать, для чего господин Орочимару познакомил тебя с Кимимаро. Ты и сама уже обо всём догадалась, — рассуждал Кабуто. — Благодаря Саске здесь никто не посмеет тебе навредить, поэтому нужно, чтобы ты ушла сама. Я надеюсь, у тебя хватит ума не принимать опрометчивые решения только ради того, чтобы поступить назло.

— Почему Кимимаро был… таким? — тихо спросила Сакура.

Сакура не хотела разобраться в умершем, ей нужно было понять себя. Она, в сущности, не так много и знала о Саске. Совместных миссий у них было немного, но всё началось ещё до них, до распределения по командам и выпуска из академии. Во время учёбы Сакура часто заглядывалась на Саске, представляя, как было бы здорово, если бы он сейчас подошёл к ней, спросил, как у неё дела… Неужели большая часть того, за что она его полюбила — только её мечты? И дорожит она не Саске, а миражом, существующем лишь в её воображении? Даже внутренняя Сакура была реальней него — с ней хотя бы можно было поговорить. Останься она в Конохе, призрак Саске креп в её сознании ещё сильнее. Здесь, обучаясь у Орочимару, Саске бы взрослел, менялся, а для неё оставался всё тем же симпатичным-мальчиком-из-фантазий.

— У Кимимаро не было ничего и никого, а потом появился господин Орочимару. Вообще, это у большинства так. Помнишь Заку? Паренёк, которого послали на экзамены на чуунина от деревни Звука. У него в руках были трубки не потому, что они делали его сильнее, а потому, что без модификаций он вообще ни на что не был способен. Как, по-твоему, ему следовало поступить? Умереть на улице от голода, потому что бесталанный мальчишка-сирота больше никому не был нужен? Или до конца жизни — и после неё — верой и правдой служить тому единственному, кто протянул руку помощи? Это тебе не месть, выбора особого-то и нет.

Сакуре нечего было ответить. Проще всего заявить, что Кабуто лжёт. Ниндзя вообще не стоит задумываться о мотивах врагов — это может стоить жизни. Но выбросить из головы мысль о том, что Заку на самом деле просто хотел жить и быть верным тому, кто спас ему жизнь, не получается. Всё же она другая. У неё было всё — родители, деревня, команда. В отличие от Заку и Кимимаро, ей было, что терять.

— А у тебя? У тебя тоже никого не было?

— Да, — всем своим видом Кабуто показывал, что не намерен продолжать данную тему.

Кабуто прав: если единственной причиной оставаться в убежище будет желание насолить Орочимару, это будет нелепо. Сакура больше всего на свете теперь боялась стать Кимимаро для Саске, но это не означало, что он был ей безразличен. Сакура не готова умирать с мыслями лишь о том, заметит ли это Саске, только вот её другом он от этого быть не перестал. Если она его сейчас покинет, он останется в этом змеином гнезде совершенно один. И если она чуть было не превратилась в Кимимаро, то что мешает ему в отчаянии тоже стать чем-то жутким?

Вернуться в Коноху значило признать поражение. Смотреть Наруто в глаза каждый день и думать: «Прости, что не смогла его остановить». Потому что Наруто, будь он хоть тысячу раз дурак — смог бы. Не прекратил бы пытаться, боролся бы, чего бы это ему ни стоило.

Кроме того, Коноха встретила бы её недоверием. Пришлось бы работать долгие годы, чтобы вновь заслужить их уважение. Сохранилась ли без Саске их команда? Даже если они с Наруто всё ещё учились бы под руководством Какаши, Наруто бы рвался вперёд, изучал новые техники, а она оставалась бы позади.

В отличие от большинства однокурсников, у Сакуры не было ни одного родственника-шиноби. Её родители были простыми людьми, поначалу её это мотивировало, ещё бы — первая в семье научилась управляться с чакрой, закончила академию и выполняет самые настоящие миссии. Но потом стало ясно — до обладателей улучшенного генома и наследственных техник ей далеко. Наруто мог сколько угодно утверждать, что предопределения не существует, и решают не таланты, а упорство, но и сам он обладал несравнимым с Сакурой количеством чакры.

Именно поэтому, когда Цунаде стала Пятой хокаге, Сакура ощутила воодушевление. Целительство в Конохе почти не было развито, именно потому, что чтобы чего-то в нём достичь, требовалось скорее трудолюбие, чем врождённые способности. На необходимости изучить анатомию человеческого тела отпадали почти все желающие. Медицина была тем, в чём Сакура могла бы проявить себя. Прежде она мечтала обучаться у Цунаде, но сейчас об этом не могло идти и речи.

А здесь… здесь она могла бы научиться многому, как бы страшно это ни звучало.

Сакура допила чай и поставила кружку на стол.

— Я остаюсь.

— Я рад, — Кабуто слегка растянул губы в улыбке. — Что? Тут не так много нормальных людей.

Оставалось только догадываться, кого он причисляет к «нормальным», и входит ли в этот перечень его господин. Сакура не сомневалась — Саске по меркам Кабуто «нормальным» не являлся.

Какое-то время они молчали.

— Только во чем ты здесь будешь заниматься? — задумчиво произнёс Кабуто. — Господину Орочимару нечего тебе предложить.

Этот вопрос не мог не прозвучать, так что у Сакуры был уже заготовлен ответ.

— Научи меня всему, что знаешь сам.

Ещё одну неделю спустя

Орочимару целыми днями носился с Саске, отложив все коварные планы на потом, так что даже Пятёрка Звука в последнее время практически не покидала убежище. Сакуру они избегали, да и ей после разговора с Кабуто общаться с ними хочется ещё меньше. Ловить себя на мыслях: «А что их заставило служить Орочимару?» значило постепенно проникаться к ним сочувствием. А это опасно, потому что каким бы ни были их причины, сейчас это уже не имело значения. Они были врагами, и прикажи им их господин перерезать Сакуре горло — сделали бы это без колебаний, а кто-то, может, и с удовольствием.

В середине недели они покинули убежище и перешли в другое: из соображений безопасности Орочимару предпочитал не рассиживаться долго на одном месте. Переселение для Сакуры прошло незаметно, даже новая комната оказалась похожа на предыдущую. Только теперь рядом с постелью аккуратной стопкой лежала дюжина книг.

Когда Сакура просила Кабуто о том, чтобы он стал её учителем, она ожидала немного другого. Не то, что бы она не любила читать. Время, проведённое в академии, она вспоминала с тёплыми чувствами: у неё было красивое, ровное письмо, она была одной из лучших в классе по математике, но, конечно, ни разу так и не превзошла Саске. Ей даже нравилось готовиться к экзаменам, чувствовать, как разум постепенно заполняется знаниями, а потом получать блестящие отметки. Только потом она разочаровалась: вне стен академии всё это практически не было нужно. Во взрослом мире никто не требовал от неё уметь считать и решать задачки. Письменный этап экзамена на чуунина оказался фарсом, нужным, чтобы объяснить всё это самым непонятливым. Объём чакры, врождённые способности, умение быстро соображать, пока на тебя бежит противник с кунаем — вот что ценилось на самом деле.

А тут… снова книги? Сакура почти обиделась, но решила хотя бы их открыть.

Травник. Справочник минералов. Несколько учебников по органической химии. Никаких ядов, никаких запретных дзюцу, ничего, чего бы она не сумела найти абсолютно законно в Конохе.

Решив не унывать, Сакура всё равно принялась за чтение. Кто знает, может, это испытание? Тогда она должна пройти его с честью и выучить всё прочитанное на зубок. Дни напролёт она проводила, уткнувшись в книги, выбираясь из комнаты только чтобы поесть. К слову о еде — та была простая, но вполне съедобная, так что однажды Сакура озадачилась тем, откуда та берётся. Кабуто она нашла в лаборатории — тот в последнее время сидел там безвылазно. Неужели избегал её?

Начинать разговор с вопроса о том, как в убежище принято добывать пищу неловко. Однако разговаривать об обучении ещё рано — Сакура не осилила и половины предложенных книг.

— Я покупаю провизию, — пожал плечами Кабуто, не отрываясь от работы.

— Где? — воображению Сакуры тут же предстала встреча в мрачном коридоре. Прячась в тени и кутаясь в чёрный балахон, незнакомец протягивал Кабуто огромный мешок, полный зерна, мяса и овощей.

— Тут поселение есть неподалёку, — разрушил её фантазии Кабуто. — Хочешь, можешь завтра сходить со мной. Припасы надо обновить.

— А можно? — вырвалось против воли у Сакуры. Книги ей, в целом, нравились, но сидеть на одном месте так долго почти невыносимо.

— Расслабься, — Кабуто зевнул, всем своим видом показывая, что бояться нечего. — Мы далеко от Конохи, тебя здесь никто не знает. Ты абсолютно заурядна — едва ли тебя вообще запомнят.

Он дразнил её или пытался оскорбить? Сакура не успела спросить — Кабуто сам уточнил:

— Я имею в виду, что в тебе нет чего-то, что бы люди запоминали надолго. Ты не носишь гербов, в твоём теле нет ярко выраженных физических отклонений, как у многих носителей улучшенного генома. Среднего роста, нормального телосложения, способна завести разговор, но не затеять при этом драку — уже немало, — всё это он перечисляет с таким видом, будто всё это — величайшие достоинства.

— У меня лоб большой, — с вызовом бросила Сакура, дивясь самой себе. В любой другой ситуации она бы никогда не признала бы это, но ей слишком не хотелось соглашаться с Кабуто и примиряться с собственной заурядностью.

Кабуто бросил выразительный взгляд на противоположную стену лаборатории. Если многочисленные помещения убежищ принять за храм, то лаборатория для Кабуто и Орочимару была священным алтарём. Грязь и кровь должны были оставаться вне — и Сакура предпочитала о них не думать. И всё же инструменты на стене висели явно не для украшения и навевали мысли о вивисекции.

— Мы всегда можем исправить это, — Сакура вздрогнула. — Но на твоём месте я бы так сильно не переживал. Людям свойственно запоминать необычный цвет глаз или волос, слишком высокий или низкий голос, но никак не лоб.

Сакура еле сдержалась, чтобы не наговорить Кабуто грубостей. Он был предельно честен с ней, наверное, за это надо быть благодарной. Однако к такому детальному обсуждению своей внешности она не была готова.

— Волосы закроем париком, русый должен смотреться естественно…

— А ты? — перебила его Сакура. — Не боишься, что тебя запомнят?

— Что ты! — с чувством воскликнул Кабуто. — Меня там знают очень давно, и, поверь, ждут.

Последние слова Кабуто звучали как-то зловеще, но Сакура старалась не тревожиться понапрасну. Саске дал ей гарантию безопасности, Кабуто вовсе незачем было вести её в ловушку — если бы уж так приспичило, проще было отравить. Унять волнение не получилось и тогда, когда печать на двери наружу засветилась и в лицо ударил ветер. Прежде Сакура считала, что соскучилась по свободе, однако теперь её мысли занимал только страх, что парик слетит и её взлохмаченные розовые волосы увидят все. А может, она проколется в чём-то другом, ещё более очевидном? Что тогда будет и кто пострадает — она или свидетели? Орочимару будет в ярости, если им придётся менять убежище из-за какой-то ерунды, значит, Кабуто этого не допустит.

Шли недолго, около полутора часов, не торопясь, как простые люди. Они спустились с горы, и домики, издалека казавшиеся крохотными белыми пятнышками, постепенно обрели очертания. С Кабуто происходило что-то странное: он по-прежнему был спокоен и невозмутим, но что-то в нём неуловимо менялось. Когда он начал говорить, Сакура поразилась — он и звучал по-другому. Речь стала медленнее, чем прежде, но громче, слова он произносил, округляя гласные, с каким-то необычным акцентом.

— Сперва мы купим всё необходимое, а затем зайдём в пекарню, — изложил планы он. — Там самое важное.

— Булочки? — не удержалась Сакура.

— Верно. Ещё горячие, ароматные, с изюмом и корицей, — в голосе Кабуто проснулась неслыханная прежде мечтательность. — В общем, туда приходят все, от мала до велика, чтобы поделиться самыми любопытными новостями о том, что происходит в округе.

Кабуто живо представился Сакуре на скамеечке, рядом с глуховатой столетней бабкой, пересказывающей тому все сплетни селения. Вот она охает, сетуя на то, что новое поколение испорчено и совсем не чтит старших, а затем вдруг переходит на шёпот и доносит о перемещениях Акацуки на ближайших территориях.

Во время экзамена на чуунина Кабуто при всей показной доброжелательности не казался Сакуре общительным. Держался, в основном, своей команды, немного болтал с Наруто, не ввязывался в потасовки — пытался быть максимально незаметным. Оно и понятно: столько лет мозолить глаза экзаменаторам, будучи хоть сколько-нибудь ярким, было невозможно. В убежище Орочимару он мог говорить с ней, но она не видела, чтобы он продолжительно беседовал с кем-либо ещё: Саске он недолюбливал, с Четвёркой Звука у него отношения тоже не сложились, а Орочимару… может быть, и уделял ему время раньше время, но сейчас был слишком занят.

В селении Кабуто разговаривал вообще со всеми, и даже по меркам простых людей это выглядело чудаковато. Он почтительно кланялся мимо проходящему старичку, и тот довольно кивал головой в ответ, тут же радостно кричал: «Привет!» детям и те, побросав игрушки, бежали ему навстречу.

Да, Кабуто упоминал, что убежище здесь было построено довольно давно, так что сюда он ходил не раз и не два, но Сакура была уверена, что приходил он всё-таки во мраке ночи. Или утром, пока никто не проснулся или хотя бы прячась по подвалам и чердакам, но не так.

По легенде она была его кузиной, а его все давно уже знали как травника-из-за-гор. Весной и осенью дорогу размывало, а зимой нельзя было пройти из-за снега, да и летом путь был непрост — так он объяснял свои редкие посещения. Доказательством служил ворох трав, которые он принёс жителям на обмен. Из книг Сакура уже знала некоторые: чабрец, шалфей, мелисса — ничего, чем можно было бы причинить вред, разве что до смерти напоить чаем. Такой вот добрый паренёк-лекарь, и не скажешь, что у него в подвалах подопытные.

Свежие, только из печи булочки показались Сакуре самым вкусным из всего, что она когда-либо пробовала. Таких не было ни в одном заведении Конохи, и у неё даже появилось ощущение, что всё, через что ей пришлось пройти, было не зря. Сытый желудок вообще способствовал приятным мыслям. Наблюдая за щебечущим с продавцом Кабуто, она поймала себя на мысли, что больше не чувствует угрозы, находясь с ним. Да и Орочимару, когда его не видно, был не так плох…

Приобретя провизию, они двинулись в обратный путь. Точнее, попытались — пара ребятишек лет десяти напрашивалась их проводить до того настойчиво, что улизнуть от них удалось только рискнув и использовав простенькое гендзюцу. А на выходе их остановил староста селения, седовласый мужчина лет пятидесяти.

— Сейчас ночи тёплые, такие гадюки любят. Будьте осторожны и смотрите под ноги! — предостерёг он.

Сакура с трудом удержалась, чтобы не заявить, что, укуси гадюка Кабуто, спасать придётся скорее бедную змейку — уж очень ядовитым он мог быть. Тот, похоже, пришёл к тому же выводу, однако улыбнулся и вежливо ответил:

— Спасибо вам за доброту и внимательность.

Перед возвращением они сделали ещё одну остановку у реки. Сакура с наслаждением выпила прохладной воды, лишённой металлического привкуса. Просто безвкусная вода — как мало ей нужно было для того, чтобы почувствовать себя окончательно счастливой. Кабуто сорвал какой-то колосок и теперь умиротворённо жевал его.

— Ты не боишься, что однажды тебя раскроют? — спросила Сакура. Она и сама любила мысленно примерять разные роли, представлять себя другим человеком, поэтому не понимала, как Кабуто удаётся оставаться таким безмятежным и морочить людей.

— Не боюсь. Такое уже случалось, — он вытащил колосок изо рта. Речь его вновь стала тихой и быстрой. — Я хороший шпион, но все мы иногда ошибаемся...

Сакура похолодела. Она слишком расслабилась, и задала тот вопрос, не подумав, хочет ли она знать на него ответ. Но теперь отступать было поздно.

— Как это было? — она надеялась, что её голос не сильно дрожит.

— Не в этой деревне, — как будто это должно было её успокоить. — В первый раз это был ребёнок. Увидел то, что не должен был увидеть, но мне удалось убедить его родителей, что это всего лишь фантазии пятилетнего мальчишки. Больше я туда не ходил.

Облегчение — Сакура не услышала того, что боялась услышать, однако Кабуто продолжил:

— А вот в другой раз вышло куда тягомотней. Не ожидал встретить во всеми забытой деревеньке шиноби, да ещё и дзёнина. У него там жила невеста, вот он и приехал её навестить. Мы как-то с ним пересекались, да ещё и в бою, вот неприятность.

— Он узнал тебя, и ты убил его? — Сакура изо всех сил старалась убедить себя, что всё в порядке. Шиноби разных стран постоянно убивают друг друга, во время войн или вне них.

— Этот дурень сделал вид, что всё в порядке, на деле же хотел напасть на меня, когда мы бы остались вдвоём. Видимо, боялся, что я причиню вред его родным. Какие у него были шансы… Я не мог просто бежать, тогда бы мне пришлось забыть о деревушке, а она, как я уже сказал, была одна во всей долине, так что провиант и слухи можно было добыть только там. Мне пришлось убить его, а затем и его невесту. Хорошая была девушка, умная и любопытная, она бы непременно докопалась до правды. Перед смертью по моей просьбе оставила своим родным письмо, мол, не ищите меня, я бежала с женихом в поисках лучшей жизни.

Сакура до боли прикусила губу. Боль помогла прийти в себя и не наговорить лишнего прежде времени. Внутренняя Сакура требовала прямо сейчас броситься на Кабуто. Это был бы заведомый проигрыш, но по-другому было нельзя. Однако Сакура была не только эмоциональна, но ещё и упряма, и это поэтому так нагло и демонстративно вывести её из себя не вышло. Спустя секунд десять молчания она спросила:

— Зачем? Зачем она это сделала?

— Я убедил её, что без письма никто мне не поверит, и мне придётся устранить ещё кого-нибудь. Я солгал — в моих планах не было вырезать всю деревушку. Прагматичность — вот высшая добродетель, — последнюю фразу Кабуто произнёс с пафосом, будто попытался пошутить, но Сакуре было не до шуток.

Он снова начал жевать колосок, демонстративно сверля взглядом Сакуру. «Взорвись», — как будто говорил он. — «Взорвись и докажи — не мне, себе — что твоё желание учиться у меня бессмысленно. Тебе слишком отвратительно то, что мне обычно. Откажись».

Так, собственно говоря, и было. Сакуру подташнивало от одной мысли, что жизни могут обрываться вот так — не в сражении, не по ошибке, а из хладнокровного расчёта, предосторожности ради. Что убийца потом может смеяться, любезничать, обниматься с людьми, которые и не догадываются о том, кто он такой. Что однажды он вонзит нож в спину и им.

Но разве она только что узнала об этом? Разве ребёнком в Конохе она не слушала страшилки о змеином саннине, похищающем детей? Разве она не знала о десятках пленниках, томящихся в подземельях на нижних уровнях убежищ? Разве ей было мало вторжения Орочимару в Коноху?

Она знала, но предпочитала не думать, поэтому оказалась не готова к подробностям, которые вывалил на неё Кабуто. Это было слабостью? Или единственным способом выжить — не сойти с ума от ужасов мира?

Коноха была не просто её домом, Коноха была селением ниндзя, и это тоже кое-что значило. Мир и спокойствие зиждились на смерти — это знали все, а кто именно был принесён в жертву, не имело большого значения. Это не было плохо или хорошо — это было естественно. Любая деревня стояла на крови.

Дни и ночи, проведённые у постели Кимимаро, Сакура думала об этом — тогда только такие мрачные мысли в голову и лезли. Уже не было дилеммы «Коноха или Саске», это не оставит её и в деревне. С таким взглядом на жизнь прямая дорога в АНБУ — или куда похуже. Не хокаге, а человек, положивший ради деревни сотни людей. Не дзёнин, а воин, по чьей вине гибли люди — все ли были виноваты? Не чуунин, а юноша, которому вот-вот суждено обагрить руки в крови.

Сакура видела лишь один выход — жить настоящим. Неважно, что делала она или кто-либо ещё в прошлом, не имеет значения, что ей предстоит. Если она увидит зло — она попытается его остановить, не выйдет — это останется в прошлом. Она не осудит давние проступки, она не сломает голову, в предположениях о том, что предстоит — она будет наблюдать здесь и сейчас. Пусть это приведёт её к погибели, плевать — она хотя бы умрёт в здравом уме.

— Понятно, — размышления заняли не так много времени, хотя, казалось, прошло не меньше часа. — Нам пора идти. Не хотелось бы в темноте поскользнуться и сломать шею.

Сакура надеялась, что Кабуто оценит завуалированную угрозу, но тот только рассеянно кивнул. Дальше они шли молча. Успели ровно к закату — солнце садилось за дальними холмами, окрашивая небо в кровавый багрянец. Сакура поймала себя на мысли, что прежде у неё не было столь мрачных ассоциаций.

У входа в убежища Кабуто сказал:

— Я пошутил.

Сакура долго соображал, о чём он говорил, прежде чем возмущённо завопила:

— Ты издеваешься?! — она и так сдерживала себя сегодня больше, чем когда-либо ещё. — У тебя совесть есть вообще?

— «Нет» на оба вопроса, — Кабуто примиряюще поднял ладони. — Мне действительно приходилось убивать гражданских, но в тот раз всё сложилось по-другому. Убить жениха, а затем и невесту — да, мой план был таким. Однако до того, как я смог его осуществить, девушка зарезала своего ненаглядного сама. Кажется, он заглядывался на куноичи из других деревень. А может, она сама это выдумала. Я помог ей замести следы и сбежать — такой потенциал в глуши пропадал! Вот уже пару лет она выполняет поручения Господина Орочимару — за звонкую монету, разумеется.

Сакура сморщилась. Внутренняя Сакура всё ещё требовала расправы над Кабуто, но уже неохотно.

— По-моему, история от твоего откровения не стала лучше. Зачем было придумывать?

Впрочем, вопрос был риторическим. Она просила урок — она его получила, возможно, намного более полезный, чем рассуждения о Воли Огня в Конохе. Жизненная философия деревни была понятной, она впитывалась с молоком матери, так что занудные речи казались бессмысленным морализаторством. Она была тем, что человек либо понимает, либо нет. Мысль «Мир, в котором мы живём, ужасен» была иной. К ней надо было прийти — и не сломаться, не превратиться в безумца или чудовище. Сакура осознала её едва ли на десятую часть, но это уже было достижением.

— Прошу прощения. Возможно, у меня довольно странное чувство юмора, — солгал Кабуто, и она сделала вид, что поверила в его ложь. А он, в свою очередь, сделал вид, что поверил в то, что она поверила.

* * *

Ночь Сакура провела без сна. В полной тишине ей мерещились шорохи, в которых она слышала то надсадный кашель узников, то хрип Кимимаро, то сдавленный плач матери. Она не гнала звуки, но принимала их, как всего лишь неотъемлемую часть мира, с которой предстоит мириться — или умереть. И размышляла.

Книги вовсе не были испытанием её усидчивости. Благодаря ним у Сакуры было время передумать, вновь решиться и опять пересмотреть своё решение. Поначалу всё было проще простого: она не хотела бросать Саске, возвращаться в Коноху и тонуть в чувстве вины там. Сакура желала не просто доказать всем, включая Саске, что может что-то большее — ей нужно было поверить в это самой.

Что бы она ни делала, была некоторая данность: ей никогда не угнаться за Саске и за Наруто. Саске был Учихой, Наруто обладал невероятным запасом чакры — они с самого начала были поставлены в неравные условия. Значило ли это, что подобно Року Ли, ей следовало прикладывать ещё больше и ещё больше усилий? Она знала — бесполезно. И если в прямом столкновении ей никогда их не победить, то почему бы не найти своё призвание в другой области? Ещё до побега она робела и медлила подойти к Цунаде, чтобы попроситься к ней в ученицы. Кабуто мог стать неплохой альтернативой.

Если забыть то, что он служил Орочимару, не смущался убивать простых людей и не видел большой беды, если вдруг в один прекрасный день Коноха перестанет существовать.

На следующий день Сакура вновь пришла к Кабуто. Тот занимался крайне занудной, но необходимой вещью: сортировкой склада. До недавнего времени Сакуре казалось, что такое, особенное в злодейском логове, делается само по себе. Интересно, не будь Кабуто, существовали бы убежища вообще? Конечно, Орочимару в одиночку бы не пропал, но его хаотичной натуре не хватило бы терпения поддерживать порядок. Четвёрка звука занималась таким бы спустя рукава, да и вообще, нукэнинам в большинстве своём не свойственна была хозяйственность.

— Если тебе нужны булочки с корицей, то вынужден тебя разочаровать: господин Орочимару утащил весь запас себе и отправился проводить какой-то эксперимент.

Сакура отметила, что змеиный санин, наконец, отклеился от Саске. Устроил новому ученику выходной или отвлёкся на что-то интересное? Едва ли Кабуто ей об этом скажет.

— Я прочла часть того, что ты мне дал. Это было очень познавательно, — Сакура проглотила «но не так, как вчерашний день» в конце. — Однако, когда я говорила о том, что хочу у тебя обучаться, я имела в виду немного другое.

Кабуто, наконец, прекратил делать пометки на бумаге, раздражённо захлопнув блокнот. Сакура подумала, что второй раз за короткое время она находит его, когда он трудится, и мешает. А он вообще… когда-нибудь не работает? Легко было указать, что ещё вчера он беззаботно болтал с селянами — чем не отдых? Однако, учитывая, что всё время он в буквальном смысле изображал другого человека, едва ли. Вероятно, он уже привык так жить — в работе.

— Я слушаю, — произнёс он. В голосе не было ни злобы, ни интереса, только лёгкая утомлённость.

— Я хочу не просто знать травы и яды. Я… — она замялась, подбирая правильные слова. — Хочу уметь, как ты вчера. Перевоплощаться, быть другим человеком. Придумывать складную ложь за мгновения, такую, чтобы верили не только окружающие, но и я сама. Выживать там, где погибнет сильный, а я просто скроюсь, спрячусь — и выживу.

«И укрою собой других», — привычно опустила Сакура. — «Научусь изменяться — пойму, как быть собой. Научусь лгать — научусь и видеть обман». Ей было любопытно, слышит ли Кабуто эти недоговорки или пропускает мимо ушей, но вряд ли ей когда-то хватит решимости об этом спросить.

— Я понял тебя, — неясно было, относится это к недоговоркам или нет. — И вынужден отказать.

Сакура настолько привыкла, что со всем, что она скажет, Кабуто либо соглашается, либо мягко уходит от прямого ответа, что резкий отказ её ошарашил.

— Почему? — только и смогла выдавить из себя она.

— А почему я должен согласиться?

Кабуто продолжал быть не собой. Развлекался, снова играя роль, как вчера? Или это она была не права, сводя людей к одному характеру и манере общения, и сейчас он показывал просто иную свою грань?

Поначалу она была просто неразумной девчонкой, по-глупости увязавшейся за парнем своей мечты в бездну. Кабуто был с ней формален и вежлив, поскольку, вероятно, испытывал к ней исследовательский интерес. Как к подопытной мышке — как скоро она издохнет вдали от дома и родных? Мог ли поход в деревню что-то изменить?

— Ты целитель, — начала Сакура заранее подготовленную речь. — Целители всегда ценятся и на поле боя, и в разведке. Каждый ниндзя хотел бы, чтобы с ним был тот, кто умеет хоть немного лечить. Но кто поможет тебе, если случится беда? Если в тебя вонзится кунай, кто…

— Достанет его из моей плоти, чтобы перерезать горло, — закончил за неё Кабуто. — Ты красиво говоришь, но этого мало. Подпуская тебя ближе к своим тайнам — а это неизбежно при обучении — я подвергаю себя опасности. Ты всё ещё из Конохи, а я всё ещё в их книге Бинго. Напомню, я всё ещё не хочу умирать.

— Я не предам! — Сакуре хотелось бы, чтобы в голосе прозвучало больше праведного гнева, но сомнения помешали. Если Саске понадобится помощь — будет ли колебаться она хоть мгновение? Коноха окажется в опасности — что выберет она: свою честь или жизни соотечественников?

Кабуто картинно медленно захлопал в ладоши.

— Если ты сейчас говоришь искренне, то самообманом ты уже вполне овладела, и моя помощь не нужна. Нет, правда, в моих планах на ближайшие десять лет — выжить. Однако не существует никакого надёжного способа гарантировать, что ты не повернёшь свои знания и умения против меня. Клятвы, в конце концов, это лишь слова, не более. Нарушишь их — земля не разверзнется, а молнии не пронзят небеса. Я проверял, и не раз.

Сакура задумалась. Как заключали важные договоры между собой деревни? Из истории она могла вспомнить несколько прецендентов с заложниками у обоих сторон. Всегда был какой-то гарант, неважно, предмет или человек. Неужели не существовало никакого дзюцу, решающего проблему доверия? Если это пришло в голову даже ей, то главы деревень наверняка размышляли об этом не один десяток лет.

— Видишь ли, почти любые дзюцу — очень грубая, топорная штука, — ответил Кабуто на незаданный вопрос. — Допустим, я знаю, что в Конохе ставят проклятые печати на языке — спасибо господину Орочимару, его идея, кстати. Человек не может разболтать тайны, связанные с тем, кто поставил печать. Не знаю, возможно, написать тоже не может, если над печатью заморачивались. Догадаешься, где лазейка?

«Я же даже не знаю ничего об этих печатях!», — не стала говорить Сакура. Она просила об уроке? Этот разговор уже в каком-то смысле был им. Недостаток информации был подсказкой — обилие могло бы только запутать.

Не рассказать, не передать в свитке, ведь действует запрет не разглашать. Как он работает? Вероятно, когда человек принимает осознанное решение предать, то у него отнимается язык, либо его парализует. Могут ли в тот же миг знания улетучиться из его головы? Это звучало невероятно сложно, ведь те испарялись сами собой, не под контролем умелого мастера. Даже Иноичи, специалисты по работе над разумом, не взялись бы за такую тонкую работу: чтобы уничтожить всё гарантированно, понадобилось бы нанести мозгу необратимые повреждения. Итак, желание разгласить тайную информацию влекло за собой смерть. Желание или всё же осознанная попытка? Если второе, то был шанс успеть сказать хоть что-то, до того, как печать перемелет мозг в порошок. Если первое, то как оно контролируется? Простая мысль «Я мог бы рассказать?» — этого мало или уже достаточно? А что, если при таком помысле печать воздействовала на разум и заставляла забыться — это уже слишком трудно или ещё нет?

Голова начинала болеть так, будто её взрывали разом десятки печатей. И в то же время напряжение было почти приятным. Исключительно умственная работа и никаких моральных дилемм.

— Я не знаю, — наконец, сказала Сакура. — Я ведь совершенно не разбираюсь в печатях. Могу только предположить, что лазейка связана с формулировками. Что-то вроде «Я не предавал, я думал, что он итак знает эту информацию» или «Я не предавал, ведь он тоже из деревни, так что я должен поделиться был с ним».

— Неплохо, — оценил Кабуто. — Ты подошла довольно близко к разгадке. На самом деле, тут есть где развернуться — не дзюцу, а решето: находи подходящую дыру и расширяй, пока не надоест. Тут вот какая хитрость: печать настолько связана с человеком, что он сам решает, предаёт он, когда говорит информацию или нет. Фактически, парализация тела происходит, когда человек думает об определённых данных и одновременно испытывает сильное чувство вины — за их разглашение.

— А если кто-то вдруг усомнится в том, что поступает правильно? Мысли будут о тайнах, вина тоже будет.

— Это печать тоже отследит и передаст. Но там будет больше вины и меньше мыслей о секретных данных. Это будет что-то вроде «О нет, я убил человека», а не «О нет, я убил человека, ведь это надо было для исполнения секретного плана номер шестьсот шестьдесят шесть» — люди так не склонны думать. Возвращаясь к задаче, вот тебе одно из простейших решений: перед тем, как рассказывать, выпить успокоительное или что-то в этом роде — чтобы сильных эмоций не было совсем. Всё остальное рухнет следом, как карточный домик. А ведь это одна из совершеннейших систем, которые мне известны.

Странный азарт, охвативший Сакуру, испарился без следа: она вспомнила, что это не просто абстрактная задача о Конохе — это ещё и объяснение, почему Кабуто никогда не согласится её учить.

— Должно быть что-то, — упрямо сказала она. — Сложные дзюцу на разуме не эффективны, но ведь должен быть и другой способ. Проклятые печати Орочимару…

Сакура оборвала себя — сама поняла, что ляпнула глупость. Она помнила, как плохо было Саске после того, как Орочимару поставил на нём печать во время экзамена на чуунина. Пробуждение второго уровня Четвёрка Звука и вовсе сравнивала со смертью. Саске пережил это, но сумеет ли она? К такому риску она была не готова.

— Проклятой печати нет даже у меня, — утешил Кабуто. — Её ставят на том, кого не жалко потерять, а я достаточно ценен.

— А Саске?

— А Саске был бы полезен только в том случае, если бы пережил печать, слабым он господина Орочимару не интересовал. В общем, так или иначе — слишком высокая вероятность летального исхода.

Сакура спешно перебирала варианты. Что ещё было? Она так мало знала, но что-то крутилось у неё в голове, какое-то полузабытое воспоминание — не то, что бы давнее, просто отброшенное когда-то, как незначительное…

Почему она это не может вспомнить? Быть может, тогда эта мысль оказалась перебита другими, более важными, ей стало не до неё. Ну конечно! Вторжение Орочимару в Коноху затмило всё, что было до него. А Неджи в поединке с Наруто не то что бы выдал тайну клана, скорее — произнёс громко то, о чём боялись говорить даже шёпотом.

— Печати клана Хьюга. Те, которыми они охраняют тайну Бьякугана. Их наносят ещё в детстве, значит, они безопасны. И… насколько я понимаю, образуют сильную связь с членом главной ветви, а тот может всё, даже убить носителя печати.

— Молодец, это любопытная идея… — проронил Кабуто и замолк.

Прежде только мечтавшая о такой сдержанной похвале, Сакура запаниковала. Она допустила ту же ошибку, что и всегда. Она абстрагировалась от ситуации и думала не о том, как уговорить обучать её, а о том, существовал ли способ идеального контроля. Но готова ли она была к тому, что её жизнь оборвётся, когда она пойдёт против Орочимару? Вчерашние истории хорошо показали, что Кабуто — человек осторожный: он скорее убьёт и будет потом сожалеть, чем закроет глаза на свои подозрения. Вдруг она только что подарила ему — и ладно ему, Орочимару тоже — идею, которую тот воплотит не только по отношению к ней, но и по отношению к другим, в том числе и Саске?

Сакуре стало страшно. Казалось, она только что совершила самую страшную ошибку за свою жизнь. Молчаливое размышление Кабуто только подкрепляло её страхи. Он всерьёз оценивал, насколько печати Хьюга могут оказаться полезными для замыслов его господина.

Опасность угрожала не только ей и Саске. Орочимару нужны будут объекты для изучения. Неужели она только что подвергла опасности клан Хьюга? Среди них не было её друзей, но Хината была добрейшей девочкой, да и Неджи был не так плох, как хотел казаться. Кто-то из них умрёт из-за неё — как тогда она сможет жить?

Кульминацией ужаса стало то, что на склад проскользнул — или прополз, тут уж как смотреть на такую походку — сам Орочимару. В руке он держал одну из вчерашних булочек, которые Сакура уже успела возненавидеть. По его довольному виду стало понятно — последние слова Сакуры он слышал превосходно.

— Занятное предложение, — прошелестел он. — Так ты готова пожертвовать людьми из своей деревни ради знаний? Это восхитительно!

«Нет!», — захотелось закричать Сакуре. — «Я просто сначала сказала, а затем подумала! Я бы сейчас отдала всё, чтобы вернуться в прошлое и промолчать!». Вместо этого она уставилась в пол. Смотреть на скучный серый камень было куда приятнее, чем в янтарные глаза змеиного саннина.

— В ближайшее время я не хочу сталкиваться с Конохой, — у Сакуры с души упал камень. — Это нерационально. Они настороже, да и клан Хьюга сделает всё, чтобы сохранить свои тайны. Мы поступим проще. Несколько лет назад Хизаши Хьюга, член побочной ветви клана, был убит ниндзями деревни Скрытого Облака. Его бьякуган оказался запечатан, но тело в Коноху не вернули — надеялись, что сумеют добыть из него хоть что-то. Насколько я знаю, никакой информации они так и не получили.

Сакура не знала, что чувствует Кабуто от того, что ему поручают новое дело, радость или огорчение.

— Правильно ли я понимаю, что мне следует отправиться в деревню Скрытого Облака и достать оттуда тело? — озадаченно нахмурился Кабуто. Похоже, он всё же предпочёл бы и дальше сортировать ящики на складе.

— Верно.

И не успела Сакура облегчённо выдохнуть, как Орочимару ткнул в её сторону пальцем.

— И она идёт с тобой.

В голове вот уже несколько часов крутилось только истерическое «И какого это ранга миссия?»

Сакура не задала Орочимару ни одного вопроса — она вообще боялась теперь лишний раз открывать рот при нём. Расслабилась, разговорилась и хорошо ещё, что подвергла опасности только себя, а не весь клан Хьюг заодно.

А вот Кабуто расцвёл. Он буквально засыпал своего господина вопросами, причём далеко не все они были о предстоящей миссии: заботливо спросил, как там продвигаются исследования, поинтересовался, пригодилось ли то, что удалось извлечь из тела Кимимаро — Сакуру слегка затошнило — и напоследок, приторно-сладким голосом полюбопытствовал, как там поживает Саске.

Орочимару от половины вопросов уклонился, а на остальные ответил односложно. Он уже сделал то, зачем пришёл, и теперь наслаждался страхом Сакуры и скрытым раздражением Кабуто. Говоря о своём ученике, он с довольством отметил, что тот превзошёл все его ожидания.

Саске! А как он отнесётся к тому, что её вот-вот отправят на смертоубийственное задание, которое она не то что бы хочет выполнять, но кто ж её спросит? Конечно, Сакуре хотелось верить, что он забеспокоится, запретит ей куда-либо идти, наорёт на Кабуто и презрительно-ледяным тоном заявит Орочимару, что ещё один раз такое случится — и он уйдёт. Но это всё были фантазии… Или же нет?

Саске уж точно не обрадуется, что Сакура по доброй воле не только подвергнет себя опасности, но и, что гораздо хуже, фактически поможет Орочимару. Пока что из всех проступков перед деревней у неё только побег, но сперва с её помощью похитят тело Хизаши Хьюги, потом попросят сделать что-то ещё более сомнительное, и так, пока она окончательно не запятнает себя перед деревней. Если она хоть что-то значит для него, то он определённо не оставит без внимания происходящее.

А если Саске она безразлична, он всё равно будет в ярости из-за того, что, действуя опрометчиво, она делала это без его ведома. Может ли он решить, что она вдруг перешла на сторону Орочимару? Нет, он достаточно умён. Но, так или иначе, он наверняка захочет сорвать миссию.

Итак, Саске не должен ничего узнать. Но поговорить с ним до того, как они уйдут, Сакура обязана — кто знает, вдруг это будет их последняя встреча.

Едва Орочимару ушёл и снова оставил их наедине, как Кабуто поменялся в лице. Восторг исчез, уступив место усталости.

— Урок первый, — прошипел он, вольно или невольно подражая интонациям своего господина. — Молчание — золото.

Сказал он это намеренно громко, чтобы не успевший удалиться Орочимару услышал всё. Видимо, это была такая своеобразная форма этикета — не показывать эмоции напрямую, но сделать так, чтобы они были приняты к сведению.

— Тебе-то что? — буркнула Сакура.

— Это мне предстоит утрясти все дела в убежище. О большинстве проблем никто и не задумывается, а между тем, если вдруг мы лишимся отопления или запас боевых таблеток закончится — прилетит именно мне, — Кабуто всё больше распалялся. Это был первый раз, когда Сакура видела его раздражённым и нервным. — А потом надо будет распланировать вылазку на территорию Скрытого Облака, в мелочах. Обучить тебя. И всё это — за пару дней!

Теперь Сакура чувствовала себя виноватой не только перед Саске, Конохой и самой собой, но и отчасти перед Кабуто. Хотя тому следовало бы ругаться не на неё, а на Орочимару, но она его понимала — со змеиным саннином спорить было бесполезно, а на неё можно было выплеснуть гнев.

— Я думала, тебе нравится выполнять поручения Орочимару, — неуверенно сказала Сакура.

— Мне нравится ложиться в девять вечера, — членораздельно процедил Кабуто. — А в ближайшие сутки я вряд ли вообще посплю.

Возражать Сакура побоялась, равно как и предлагать свою помощь. Но Кабуто и сам понял, что вспылил. Он устало прижал кончики пальцев к вискам и медленно выдохнул.

— Прошу прощения, — второй раз за недавнее время он извинялся и снова делал это неискренне, больше для себя.

Кабуто было просто необходимо выглядеть вежливым. Могло ли это быть последствием многочисленных миссий? Шпиону просто необходимо быть сдержанным и незаметным. Грубить значило рисковать. Вежливость была одной из форм защиты. И если он стал с ней резок — значило ли это, что он привык к ней? Счёл… безопасной? Сакура не знала, обижаться на такую оценку собственных действий или радоваться. Чем меньше её принимают всерьёз, тем лучше.

— Я выдам тебе книги о стране Молний и деревне Скрытого Облака в частности. Там много лабуды, больше обращай внимания на пометки на полях — они мои, — голос Кабуто был неестественно монотонен: видимо, не хотел снова сорваться. — К вечеру я разберусь с бардаком в убежище и приду к тебе, разработаем легенду на случай, если нас будут спрашивать. Неважно, каким будет итог — считай, твоё обучение уже началось.

Прекрасно — ещё пол дня Сакура могла разбираться… скажем так, с бардаком в собственной жизни. Ей предстояло поговорить с Саске и найти способ, как оставить ему письмо, на случай, если во время вылазки в Кумо что-то пойдёт не так. Завещание? Но у неё ничего не было. Признание в чувствах? Те уже были лишены прежней одержимости благодаря Кимимаро. Ладно, с тем, что стоит знать Саске, она определится позже, вначале — он сам.

Все две недели, проведённые в убежищах, Сакура, иногда осознанно, а иногда нет, избегала Саске. Сперва ей казалось, что он может счесть её назойливой и это разрушит то хрупкое уважение, которое возникло у него, когда она, несмотря ни на что, отправилась за ним. Потом — что он не одобрит того, что она, как может пытается помочь Кимимаро. Тот был слаб, бесполезен и вообще являлся врагом. Ну, а когда она осознала, что страшится своих чувств, желание видеться с ним тем более исчезло.

Найти Саске не составило труда — он спал в своей комнате. Неудивительно: судя по всему, всё то время, что Сакура ухаживала за Кимимаро и читала книги, Орочимару тренировал его, поэтому тот изрядно вымотался.

Сакура очередной раз поразилась однообразию убежища. Все комнаты здесь были какие-то одинаковые: кровать, стол с подсвечником, комод — вот и всё убранство. Впрочем, Саске и этим почти не пользовался: свеча ни разу не зажигалась, а верх комода был покрыт пылью.

Будить Саске было совестно, но Сакура понимала, что иначе им вообще не удастся поговорить. К счастью, едва она сделала шаг к кровати, как что-то слегка коснулось её ноги. Тотчас Саске открыл глаза — сразу красные, с активированным шаринганом. Он поставил растяжки из чакры, потому что боялся, что кто-то в убежище может причинить ему вред или это было очередным упражнением? Отдыхая, он продолжал быть бдительным.

— Это я, всё в порядке, — прошептала Сакура, словно даже громкие звуки могли ранить его.

— Что случилось? — сразу перешёл к делу Саске. Глаза погасли, но он всё ещё выглядел встревоженным.

Сакура замялась. Может, стоило как-то завуалированно объяснить, что происходит? Нет, так, полунамёками, достаточно умело, она пока не сможет — и пытаться не стоит. Саске намного умнее её, не ей ему загадки загадывать. Иначе же она выставляла себя полной дурой, но к такому ей было не привыкать.

— Ничего, — Сакура второй раз за день сверлила взглядом пол. — Мы с тобой почти не виделись с тех пор, как мы попали сюда.

Если бы Саске прямо сейчас велел ей убираться из комнаты, то это было бы в его стиле, так что она бы подчинилась, чтобы не вызывать подозрений. Однако Саске вдруг оказался мягче, чем она ожидала. Он сел на кровати, свесив босые ноги к холодному каменному полу:

— Это правда. У меня было много дел. А у тебя? Чем ты занималась всё это время?

Сакура растерялась. Какого ответа он ждал?

Много плакала. Скучала по Конохе. Заботилась, как умела, о Кимимаро. Видела кошмары во сне и наяву. Читала. Кушала булочки с Кабуто.

— Кабуто притащил мне целую кучу книг, — выбрала она самый безопасный вариант. — Так что я не скучала, пусть у меня и не было такого замечательного наставника, как у тебя.

Сакура не удержалась и подняла глаза. Саске скривился так, будто она только что оскорбила его:

— Не называй эту омерзительную змеюку моим наставником. Никогда.

«Но ведь он тебя учит», — не сказала Сакура очевидную вещь. Хочет Саске все свои успехи приписывать себе да наследию клана Учих — пусть так и будет, ей нет дела до справедливости, когда речь идёт об Орочимару. Она знала: Саске — не Кабуто, скажет она ещё что-то, что его разозлит, и пошлёт он её куда подальше. Самой мудрой тактикой общения с ним было молчать.

— Ты не хочешь вернуться в Коноху? Мне казалось, ты передумаешь спустя пару дней, — признался Саске. — Тебя здесь ничего не держит.

Сакура села на кровать рядом с Саске. Тот слегка отодвинулся, но ничего не сказал. Теперь она обратила внимание на то, что простынь с одеялом были смяты и едва ли не завязаны в какой-то невообразимый узел. Даже полностью вымотавшись на тренировках, Саске не мог спать без кошмаров. Где-то в груди Сакура ощутила растущий комок нежности и тепла. Она редко видела его таким: полусонным, растерянным и беспомощным. Любовь к нему больше не раздирала её в клочья, как раньше, напротив, она казалась гармоничной и единственной возможной. В таком состоянии говорить о ней было проще, чем когда-либо ещё.

— Меня держишь ты. Если я и вернусь в Коноху, то только с тобой. Я хочу, чтобы в этом змеином логове ты был не один.

Насколько это было честно, если, отправившись в Кумо, Сакура подвергала себя опасности, рискуя оставить его одного? Окончательно осмелев, Сакура взяла Саске за руку, но он тотчас отдёрнул её.

— Привязанности сделают меня только слабее, — он говорил так, будто заучил наизусть эту истину наизусть. — Так хочешь прозябать здесь — пожалуйста, только вот жалеть меня не надо.

Сакура была бы и рада, но не испытывать сочувствия к тому, кто не может нормально поспать, она не могла. Или могла, если бы это касалось кого-то вроде Орочимару? А отдых Кабуто, вернее, его отсутствие, она представляла с удовольствием или огорчением? Нет, что думать о Кабуто, жутковатом, но единственным дружелюбным обитателем убежища, она ещё не решила.

— Прости, — облик Кабуто назойливо мешался в мыслях. Она-то извинялась искренне — или просто хотела, чтобы с её стороны всё было правильно. Следовало срочно поменять тему беседы. — Как тренировки? Сильно отличаются от того, чему учил Какаши?

Саске, вначале неохотно, а затем почти увлечённо принялся описывать происходившее с ним в последние недели. Раньше он никогда не стал бы столько говорить, но сейчас словно стосковался по нормальному общению. Ну да, не с «омерзительной змеюкой» же ему разговаривать. Подробности он намеренно опускал: то ли не хотел шокировать Сакуру, то ли не готов был полностью открыться.

Сакура мечтала, чтобы этот разговор продлился как можно дольше. Она выбрала идеальную тактику: ни слова о себе, благо, что и Саске не интересовался. Она получала долгожданное тепло от Саске и ничем не могла себя выдать. Но ничто не могло длиться вечно. Сакура сама не заметила, за какой репликой последовало внезапное:

— Я устал. Уходи, — Саске стал похож на ежа, запоздало выставившего колючки.

За парой лестничных проёмов её уже поджидал ещё более недовольный, чем раньше, Кабуто. Слышал ли он их разговор? Сакура бы ничуть не удивилась, но сейчас ему было нечего ей предъявить: она не разболтала ничего важного. Книги о деревне Скрытого Облака он пихнул с такой силой, что они больно впечатались ей в живот.

— Наблюдать за вами двумя было высшим удовольствием, — в голосе звучало неслыханное прежде злорадство. — Если бы Саске хотел, он бы догадался, что ты бы не стала две недели сидеть на месте. Но ему проще не думать об этом — ведь тогда бы ему пришлось заботиться о ком-то, кроме себя.

Сакура чуть не задохнулась от возмущения, однако убеждать Кабуто в том, что подслушивать — нехорошо, мог только кто-то ещё более наивный, чем она. Если он хотел её уколоть, ему следовало быть более последовательным. Прижав книги к груди, она рявнула:

— Ты уже определись, я безразлична Саске или так дорога, что он боится даже вспоминать обо мне?

Кабуто отступил на шаг. То ли дело было в том, что они стояли так близко, что он не хотел в споре столкнуться с Сакурой лбами, то ли она выглядела достаточно разозлившейся, чтобы стоять рядом с ней было опасным.

— Какая разница, — наигранно-равнодушно протянул Кабуто. — Чувства Саске — последнее, что меня волнует.

Кабуто был спокоен, но Сакура была уверена: надавить на него хоть немного — и он взорвётся. Он устал и должен был целиком и полностью сфокусироваться на новом задании, но вместо этого продолжал распыляться на бессмысленную перепалку, которую сам же и начал. Кстати, зачем? Его так бесил Саске или то, что Сакура дорожила тем, несмотря ни на что?

Настало время для финального удара. Сакуре ничего не стоило бросить что-то ядовитое и любоваться выведенным из себя Кабуто, но она вовремя остановилась. Им вместе идти на миссию, и ей бы не хотелось, чтобы в решающий момент оказалось, что её невольный напарник мстителен.

Так что ничья Сакуру вполне устраивала, да и поражение тоже.

— Ладно. Хорошо. Саске — слабовольный эгоист. Я — влюблённая дурочка. Все вокруг идиоты, один ты умный. Это всё, что ты хотел мне сказать? Тогда, если не возражаешь, я пошла. Мне ещё много надо прочитать.

Не дожидаясь ответа, Сакура гордо подняла голову и проследовала мимо Кабуто — благо, проход был достаточно широкий, чтобы он его не загораживал целиком.

Все в убежище словно посходили с ума и вели себя странно. Кабуто срывался, Саске был непривычно добр, а Орочимару… продолжал жевать булочки с корицей.

* * *

— Меня зовут Рёдзи. Мать назвала так, потому что отец был целителем, но сгинул на войне. Фамилии у меня нет — простенькому деревенскому парню она ни к чему. Пошёл по стопам отца. Мне двадцать два, и вот уже несколько лет я занимаюсь альтернативной медициной: прикладываю к богачам пиявок и кормлю их всякой дрянью. Неплохо на этом зарабатываю, так что даже выбился в люди.

— Почему ты не можешь просто быть лекарем? Сам говорил, чем меньше лжи — тем лучше.

Кабуто передохнул, выпил чашку или две чая и снова находился в прекрасном расположении духа. Они сидели в комнате Сакуры, и прямо на полу он раскладывал карточки со своей новой биографией. В этом было что-то мило-детское, только вместо карточек должны были быть куклы или хотя бы коллекционные фигурки.

— Не хочу, чтобы у стражников или кого бы то ни было ещё возникло искушение просить меня помочь их тяжелобольной бабушке или дочери. Конечно, я откажу, но они не оставят мыслей уговорить и будут смотреть на нас в десять раз пристальнее, чем обычно. Лёгкое пренебрежение — вот то, чего я хочу достичь.

Сакура кивнула. Это звучало логично, хотя она бы никогда не догадалась сама подумать в таком направлении.

— А я?

— Всё так же — моя кузина. Ты помогаешь мне по работе, не со зла, ты ещё слишком юна, чтобы что-то понимать, да и кушать хочется. В деревне ты представилась Ино, вроде бы? Это не самое частое имя, так что не стоит его использовать. Пусть будет… Микако.

— Как пишется..?

— А тебя это волновать не должно, ты у меня, сестрица, безграмотная, — насмешливо, но добродушно заявил Кабуто. — Расслабься, ты всего лишь превосходный ребёнок. Вот и будь тем, кто заявлен в имени. Очаруй, но при этом не запомнись достаточно ярко.

Для Сакуры, у которой из опыта в обмане были только неудачные попытки списать на контрольных, это звучало уже достаточно сложно. Где грань между невзрачной серой мышкой и тем, что от неё требовалось? Что ещё вероятнее, её занесёт в другую крайность и их раскроют…

— Расслабься, — приободрил её Кабуто. — На этом этапе ничего сложного не будет. Проверка документов — рутина, а таких, как мы, в деревню приходит немало. К нам даже в сознание лезть не будут — вот тут бы туго пришлось и мне. Просто будь естественной, но самую малость не собой.

Легче не стало, особенно от напоминания, что самое тяжёлое будет потом, когда они влезут в хранилище чужой деревни и покинут его, не подняв тревоги. Уже сейчас Сакуру начинала колотить нервная дрожь.

— Тебе следует заранее продумать ответы на возможные вопросы. Импровизация хороша, но с непривычки можешь сама запутаться. Представь всё: свои увлечения, друзей, любимые выражения…

Сакура сидела, прислонившись к стене спиной, иначе бы она покачнулась. Не зная, куда деться от Кабуто — он-то был в своей стихии, несмотря ни на что — она закрыла лицо руками. Тревога накатила внезапно, и уходить не хотела. В который раз следовало поразиться особенностям разума. Она была спокойна перед Орочимару, ничем не выдала себя Саске, сцепилась с Кабуто, но только сейчас понимала, в какую отвратительную ситуацию попала.

— У меня ничего не получится, — пробурчала она, не отнимая ладоней от пылающего лица. — Зачем Орочимару вообще нужно, чтобы я пошла с тобой? Понимаю, проверка, но вот так сразу?

Одним мановением руки Кабуто собрал все карточки с пола.

— Во-первых, переживать бы стоило, если бы тебя отправили на миссию в одиночку — это бы точно значило, что от тебя хотят избавиться, — В который раз Кабуто пытаясь успокоить, сделал только хуже. — Во-вторых, мне казался ответ на вопрос «Зачем?» очевидным. Странно, что ты ничего не поняла.

Должно быть, это был вызов, чтобы Сакура, как и прежде, нашла решение до того, как его озвучит Кабуто, но сейчас у неё не осталось никаких сил на головоломки. Какая разница, что там на уме у змеиного саннина, если катастрофа уже произошла?

Кабуто, кажется, догадался, что идей от Сакуры не последует, так что вздохнул и достал новые карточки.

— Господин Орочимару будет рад, если мы вернёмся. Но если мы провалимся, то он останется в выигрыше, — ровным рядком легли записки об отношениях Конохи и Кумо. — У деревень уже долгое время довольно напряжённые отношения, даже если забыть о той давнишней истории с попыткой украсть бьякуган. Ты покинула Коноху не так давно, чтобы другие деревни были поставлены в известность. Так что в случае, если тебя поймают, решат, что ты действуешь по приказу пятой хокаге. Никто не поверит, что ты служишь господину Орочимару — ваши уже достали остальные деревни привычкой вешать на него всех собак. А дальше, хоть до мировой войны и не дойдёт, будет весёленький скандал. Гоподину Орочимару останется только наблюдать.

В каждом поступке змеиного саннина следовало искать двойное дно. Он не оставил надежд устроить неприятности Конохе. Страшно было подумать, что произойдёт, если всё произойдёт именно так, как описал Кабуто.

— А если я откажусь? — без особой надежды спросила Сакура.

— Вылазка в Кумо состоится, с тобой или без тебя. Но, если откажешься, то после ты должна будешь вернуться в Коноху. Больше не получится быть где-то посередине, тебе стоит определиться: или ты готова работать с нами, или нет. Сидела бы тихо, может, этот вопрос бы возник и чуть позже.

Кабуто напоминал, что ещё не поздно вернуться, но Сакура не допускала мыслей об этом. Только не после сегодняшнего разговора Саске, когда она пообещала ему быть рядом.

— Если я попадусь — убей меня и уничтожь тело, — Сакура сама не верила, что говорит это. — Даже если я буду умолять тебя об обратном. Откажешься — я сама озабочусь сохранением тайны и возьму с собой взрывные печати и использую, если придётся. Тебе не понравится быть покрытым ошмётками человеческой плоти.

Сакура внаглую врала. Она ни за что на свете не подорвала бы сама себя. Более того, она надеялась, что и Кабуто не станет этого делать. Она всё ещё была ценна не столько сама по себе, сколько из-за Саске. И одно дело, если она сама оплошает на миссии, совсем другое — если Кабуто лично убьёт её. Когда Саске узнает об этом, Кабуто будет обречён и тот об этом знает.

Целью и не было заставить Кабуто поверить. Наверное, ей просто хотелось, чтобы он оценил этот спектакль.

— Давай обойдёмся без драматичных самоубийств, — криво улыбнулся Кабуто. — И вообще постараемся не попадаться. Сделаем всё для того, чтобы миссия прошла идеально. Идёт?

* * *

Два дня спустя Сакура была уверена в успехе миссии ещё меньше, чем раньше. Волосы пришлось покрасить в светлый, почти белый цвет и подстричь ещё короче, так что, глядя в зеркало, Сакура порой задавалась вопросом: это всё ещё она? Она стала больше походить на Ино. А когда — если — они вернутся, изменится ли что-то? Как быстро она потеряет себя? Сколько времени понадобится, чтобы, рассматривая отражение, она видела не Сакуру, генина Конохи, а простоватую девочку Микако или кого бы то ни было ещё? Это пугало и завораживало одновременно.

Из казавшихся бездонными глубин склада Кабуто достал пыльную грязно-бежевую одежду. Сакуре она была велика, так что она хотела её подшить, но Кабуто её остановил: рубашка не по размеру не подозрительна, но прятать под ней оружие было намного проще.

Вечерами они продолжали разрабатывать легенду. Это оказалось интереснее, чем Сакура ожидала. Больше похоже на совместное продумывание сюжета книги или спектакля — вплоть до мелочей и без логических неувязок. Они чертили схемы, продумывая всё, вплоть до того, кем был их двоюродный дедушка. Это было долго и не всегда просто, но Сакура понимала: если всё пройдёт хорошо, ей ещё не раз придётся воспользоваться этими наработками.

Самое ужасное ей довелось увидеть перед самым отбытием. Ничто не предвещало беды: Кабуто попросил её спуститься в одну из комнат на нижних ярусах и подождать его там. Чтобы не скучать, Сакура даже захватила с собой полистать атлас страны Молний. Рядом был и склад, так что Сакура решила, что это касается сборов необходимых на миссии предметов — и оказалась права.

Сдержать визг при виде неподвижно лежащего тела, не удалось. Книга выпала из рук и с гулким стуком ударилась об пол. Потеряв голову от оглушительного звука ещё больше, Сакура рванула прочь и со всей силы ударилась плечом о дверной косяк.

Боль помогла прийти в себя: кричать хотелось уже из-за неё, а не от страха. Мертвец не был ей знаком, но от этого не становился менее жутким. Перекошенное застывшее лицо, скрюченные, окоченевшие руки… Третий Хокаге, омытый, приодетый, или кто ещё из умерших в Конохе — это одно, а то, что она видела перед собой, было совершенно иного рода.

Время шло, а Сакура всё больше всматривалась в детали. Мужчина лет тридцати, серые глаза широко открыты, зато губы плотно сомкнуты — будто он не хотел выдать ни одной своей тайны. На ладони шрам — от битвы? Нет, такой можно получить и в мирное время. Когда-то сильный, мускулистый — это всё ещё не значило, что он был шиноби. Одежда тоже не давала никаких подсказок: бедная, тёмная, в заплатках. А ещё от него не было запахов, вообще. Использовались ли на нём специальные дзюцу или тело было настолько свежим?

— Хорошо, что ты не убежала, — Сакура так увлеклась, что не сразу заметила появление Кабуто. — Было бы проблемно, если бы вдруг у тебя обнаружился бы страх мертвецов. Как-никак, нам с этим трупом предстоит пройти немало.

Сакура обратила внимание на странность собственных размышлений: столько изучая тело, она даже не задала себе вопроса, зачем он здесь лежит. Просто восприняла его как данность. Им предстояло похитить тело Хизаши Хьюги, причём сделать это так, чтобы никто в Кумо этого не заметил, и они смогли спокойно и беспрепятственно покинуть деревню. Подмена была очевидна и необходима, но пока Кабуто не указал на это, Сакуре не приходило это в голову.

— Однако я позвал тебя сюда не только ради проверки. Ты знаешь Хиаши Хьюгу?

— Плохо. Видела его несколько раз, на этом всё, — члены клана всегда держались обособленно, а уж их глава и подавно.

— Это тело я купил на чёрном рынке. Можно было бы найти и среди пленников, но подходило не любое — нужны были определённые параметры: возраст, телосложение… — Кабуто говорил об этом так, словно выбирал фрукты в лавке. — Моя задача — сделать его лицо как можно более похожим на Хизаши Хьюгу. Твои знания в том, как выглядит его близнец, могут очень помочь. У меня есть его фотографии, но они довольно плохого качества.

Сакура задумалась. Талантом к рисованию она никогда не обладала, так что любые её художества были похожи на детские, но никак не напоминали реальность. На скучных лекциях её максимумом было разрисовать свиток причудливыми зигзагами, но попытки изобразить одноклассников всегда заканчивались ничем. Однако её всегда занимала мысль: как людям, держащим в руках лишь кисточку и лист, удаётся так детально воспроизводить реальность? Вот человек: у него волосы определённых длины и цвета, форма глаз, может быть, веснушки или родинки. Но весь этот набор не описывал и малой доли того, что было необходимо, чтобы детально воспроизвести внешность. Так как же ей словами объяснить то, что она не может сформулировать даже для самой себя? Что, помимо длинных волос и бьякугана, было у Хиаши?

Кабуто понял её без слов, потому что, покачав головой, в который раз за последние дни принялся раскладывать карточки. На каждой был изображён либо силуэт, либо черта лица, либо фигура. Следующие полчаса они потратили на то, чтобы из этих разрозненных отрывков Сакура собрала нужный образ — с поправкой на то, что Хиаши она помнила уже немолодым, а Хизаши умер несколько лет назад.

Ещё час Кабуто творил. Сакура предпочла бы быть как можно дальше отсюда, но заставила себя остаться и особенно не глядеть на происходящее. Она не была суеверна, поэтому успокаивала себя тем, что трупу было всё равно, что с ним делают. К тому же, едва ли Коноха пренебрегла подобным из соображений порядочности, если бы возникла необходимость: это было мерзко, но не чудовищно. Когда он закончил, то Сакура уставилась на результат в ужасе. Новое лицо напоминало не только Хиаши. Молодой «Хизаши» выглядел так, как предстояло выглядеть Неджи, повзрослей он ещё на десяток лет. Вместо незнакомца Сакура видела своего ровесника, двоюродного брата Хинаты, того, на кого она чуть не навлекла беду неосторожными словами… В нём скрывалось мрачное пророчество. В убежище Орочимару Сакура не способна контролировать ничего. Она легко может запятнать себя кровью не со зла, но по глупости, и местные обитатели будут от этого в восторге. Её действия могут навредить Конохе, но до самого конца она не будет об этом подозревать.

Желание отказаться и вернуться в деревню стало сильным, как никогда. Ещё не поздно было бежать, признаться, что она не справится, вновь встретиться с Какаши, Наруто, родителями — в последнее время их отношения трещали по швам, но сейчас даже по ним она скучала. Страх всеобщего осуждения был ничем по сравнению с тем, что она испытывала, глядя на «Хизаши». Саске мог бы справиться сам. Она решила, что ни за что на свете не позволит себе умереть из-за него.

Но что, если пророчество следовало истолковать иначе? Орочимару продолжит копить силы, а затем снова нападёт на Коноху — не в его стиле оставлять дела незаконченными. Оставшись, в случае чего, она сумеет предупредить близких. Из-за высказанных в азарте мыслей Орочимару мог принять её за свою, за ту, кто готов пойти на всё ради знаний и самосовершенствования. Он никогда не станет ей доверять, он и Кабуто-то не доверяет, но может неосторожно подпустить к своим планам поближе. И тогда она станет той, кто предотвратит гибель Неджи, Хинаты, Ино, Наруто — да вообще всех! Да, она не родилась со врождёнными способностями и огромными запасами чакры, но что, если её предназначение, не менее великое, чем у Саске, заключалось в другом?

Да, Сакуру хотели контролировать, но не сам ли Кабуто говорил, что это невозможно? «Не существует никакого надёжного способа гарантировать, что ты не повернёшь свои знания и умения против меня». Печать Хьюг при самом неудачном раскладе сулила ей мучительную гибель, но никак не запрещала делать собственный выбор.

Не следовало забывать и о Кабуто. Возможность победить его на его же поле была столь же притягательна, сколько и невыполнима. Он не мог не понимать, что она задумала. Должно быть, ему было забавно наблюдать за её попытками что-то изменить. И всё же Кабуто не был всезнающим. Как бы нравоучительно это не звучало, о Воле Огня он не знал ничего. Циничность заставляла его верить. Он ожидал исполнения страхов Сакуры: либо она сломается, либо примкнёт к ним. Он не представлял себе ситуации, в которой пройдут годы, а Сакура сохранит в себе силы и желание помочь не только Саске, но и Конохе несмотря ни на что.

Сакуре было всего тринадцать. Это парадоксальный возраст, в котором нормой является и игра в куклы, и мечты о замужестве. А насколько безумными были её планы? Оставалось надеяться, что достаточно, чтобы их никто не понял до самого момента их осуществления.

Гет

R

В процессе

9

Горячая работа!

7

exterminate_flight

автор

Вселенная:

Наруто (Naruto)

Пэйринг и персонажи:

Кабуто Якуши/Сакура Харуно, Орочимару, Саске Учиха, ОЖП, Кидомару, Таюя, Кимимаро Кагуя, Джиробо, Саккон, Кабуто Якуши, Сакура Харуно

Размер:

планируется Макси, написано 75 страниц, 32 046 слов, 7 частей

Метки:

Жестокость

Нездоровые отношения

ООС

Отклонения от канона

Разговоры

Самоубийство

Слоуберн

Телесный хоррор

Ученые

Спойлеры ...

Описание:

Сакура думала, что готова на всё ради Саске. На деле оказалось, что «всё» — это очень растяжимое понятие. Любви Саске не требовалось, её жертва оказалась не нужна, а розовые очки разбились о суровую реальность. А значит, ей нужен учитель.

Кабуто Якуши не ожидал встретить в убежище Орочимару ещё одного нормального человека. Пусть это и тринадцатилетняя девочка, она хотя бы не пыталась его убить. Пока что. А значит, из неё может выйти неплохая ученица.

Примечания:

Я не знаю, почему этого пейринга ещё нет на просторах фикбука, и считаю, что это надо исправлять. Понимаю, что интерес он вызывает у полутора калек(у меня), но всё же. Очень-очень слоубёрн, потому что Сакуре тринадцать на момент первого сезона, алё.

Выкладка глав первых трех арок примерно раз в неделю(на данный момент готово аж 13 штук), а там посмотрим.

Публикация на других ресурсах:

Уточнять у автора / переводчика

Управление работой:

Редактировать шапку

Добавить часть

Перейти в статистику

Продвижение:

Добавить в «Промо»

Добавить в «Горячее»

Добавить обложку

Поделиться:

Telegram

Вконтакте

Twitter

Скопировать ссылку

Смотреть работу в

4

сборниках

Награды от читателей:

Пока нет

Назад

Содержание

Вперёд

2.1 Полёт и падение

23 ноября 2025 г., 16:54

Сакура думала, что дорога до Кумо пролетит незаметно, точнее, она надеялась на это: чем больше она думала о предстоящей миссии, тем хуже ей становилось. Однако время тянулось мучительно медленно, и, каждый день, просыпаясь, Сакура с тоской напоминала себе: она стала на один день ближе к дню, когда они похитят тело Хизаши Хьюги.

На первой серьёзной миссии, в стране Волн, было проще. Сперва это должна была быть простая миссия ранга С, а потом, внезапно, оказалось, что дело куда серьёзнее. Когда Орочимару напал на Коноху, она тоже не успела испугаться. То, что происходило сейчас, было похоже на выпускной экзамен, готовиться к которому начинаешься за год, если не за два. Только в случае экзамена ждёт пересдача, а тут… Вспоминать о том, какую медвежью услугу она окажет Конохе, провалившись, не хотелось.

Сперва Кабуто и Сакура шли пешком: быстро дошли до тракта и просто шли по нему, изредка останавливаясь в придорожных гостиницах. Вопреки опасениям, их ни о чём никто не спрашивал. Путников было немало: все торопились, суетились, опаздывали, и в этой толпе молчаливый парень и чем-то вечно напуганная девушка не запоминались совершенно. Пару раз они видели шиноби, но, к счастью, ни один из них не показался Сакуре знакомой. Кабуто вновь оказался прав — мир был достаточно огромен, чтобы в нём не требовалось прятаться, напротив, следовало приложить усилия, чтобы стать заметной: затеряться было легче лёгкого.

День начинался с восходом солнца, около половины шестого утра. Иногда они позволяли себе роскошь поспать на часок побольше, но останавливались всегда ровно в девять вечера. В этом была некая умиротворяющая стабильность, однако Сакуре всё равно не удавалось расслабиться. Пока Кабуто уже видел десятый сон, она нервно перелистывала свитки то склонившись под фонарём, то, если везло меньше, силилась что-то разглядеть в тусклом свете луны. Когда она всё же засыпала, то видела кошмары — десятки вариаций одних и тех же своих страхов. К утру она была нервной и раздражительной: ей казалось, будто она и вовсе глаз не смыкала.

В какой-то момент, когда Сакура поделилась своими тревогами с Кабуто в, наверное, десятый раз, он внезапно разозлился и отобрал у неё все книги про страну Молний и Кумо — она взяла те, которые не казались подозрительными — и вручил учебник химии. Поначалу Сакура возмущалась, но потом поняла, что она благодарна. Погружаясь в непривычный мир кислот и щелочей, она могла хоть ненадолго забыть о терзавших её мыслях. Не сразу, но всё же она довольно быстро подметила ещё один интересный момент: если Кабуто взял учебник, то он заранее знал, что всё так и будет. «Спасибо», кстати, она так и не сказала — ей всё ещё не нравилось то, что с ней обошлись как с неразумным ребёнком, непонимающим, что ему стоит читать, а что нет. Впрочем, так оно, пожалуй, и было.

Большое количество поселений вблизи дороги делало её безопасной: многие торговцы брали с собой вооружённую охрану, наёмную, либо, кто побогаче — свою личную. Так было до тех пор, пока они не пересекли границы со страной Молний. Большую часть территории страны Огня занимали холмы, а те горы, что были, не сильно отличались от холмов по высоте. Для того, чтобы попасть в Кумо, следовало длительное время подниматься в горы, и вот там тракт становился намного труднее. Дело было не только в колючей поросли, норовившей мешать движению телег, но и в обилии разбойников, обитавших поблизости. В горах было проще всего прятаться, так что сброд со всех стран стихийно стекался сюда, как бы не пытались этому сопротивляться шиноби страны Молний.

Кабуто и Сакуре натыкаться на бандитов было нельзя. Первой причиной этому было то, что все, кто даже косвенно работал на Орочимару, знали Кабуто. Он мог сколько угодно быть незаметным среди обычных людей, но в криминальном мире рисковал быть узнанным. Маски, грим и прочие средства по уходу за сохранностью вида своей физиономии, конечно, никто не отменял, да и лицо у Кабуто не было особенно запоминающимся, но подвергаться опасности из-за такой обидной ерунды не хотелось. В частности, для этого он и планировал использовать Сакуру, если уж у той получится остаться в убежище: её не знал никто. Второй причиной была любимая фраза Кабуто: «Я всё ещё не хочу умирать» — он говорил её и Сакуре, когда она, не подумав, предлагала, что-то сумасбродное, и Орочимару, пожелавшему сначала, чтобы тело Хизаши доставили в кратчайшие сроки. Как бы ни был умён и силён шиноби, никто не был идеален. Заснуть на дежурстве и пропустить сюрикен в лоб — глупая смерть. Осторожность была превыше всего, так что они были готовы пожертвовать временем, чтобы не потерять сразу всю жизнь.

Торговцы в Кумо ходили, ещё как — вот-вот там должна была состояться осенняя ярмарка, последняя, богатая, щедрая, перед самым наступлением морозов. Купцы со всех стран собирались, кучковались, вместе нанимали охрану и ехали одним дружным отрядом. К ним присоединились и Кабуто с Сакурой, а точнее — Рёдзи и Микако.

Торговцев было несколько десятков человек, однако ехали они, растянувшись не меньше, чем на километр. Нанятая охрана, отряд наёмников, следили, чтобы на торговцев не нападали, но к самим своим клиентам не присматривались. За небольшую плату в конце обоза для Рёдзи и Микако нашлось место в повозке торговца тканями. Там же ютились ещё трое — сын торговца Таро и девушка со странным мужским именем Ичиро и грудным ребёнком: она тоже заплатила за место.

Таро было шестнадцать, но выглядел он немного младше, как будто его слепили наспех и забыли доделать. Приземистый, коренастый, он походил на мула — не по силе, а по неуклюжей манере двигаться. Он никогда не обходил других людей, ожидая, что это они уступят ему дорогу, и поэтому то и дело сбивал людей с ног. Хотя разница в возрасте с Микако была невелика, он её внаглую игнорировал, считая слишком маленькой. Это и облегчало ей жизнь, но усложняло жизнь Рёдзи, которого Таро воспринимал как равного и потому донимал вопросами обо всём и сразу. Наглый, болтливый, спрашивая, он не ждал ответа и сразу же интересовался чем-то ещё. Любил рассказывать о себе, порой такие небылицы, что Микако было трудно удержаться от смеха. Что интересно, в свои истории Таро искренне верил — вот уж кто владел искусством самовнушения идеально. Терпеливый Рёдзи ещё мог делать вид, что ничего не происходит, но больше всего доставалось Ичиро, которую Таро сразу же мысленно назначил своей девушкой — и наличие полугодовалого младенца его не смущало.

Хрупкая, тоненькая как тростинка, Ичиро не выглядела на свои восемнадцать: поначалу Микако приняла её за ровесницу, не заметив ребёнка. Одежда висела на ней мешком, а младенец больше походил на куклу, с которой та играла. Тёмные волосы были заплетены в две толстые косы, которые Ичиро расплетала каждый вечер, вызывая у Микако белую зависть. Прежде Микако считала, что девушки, которые выглядят так, должны говорить тихим-тихим голосом и не поднимать глаз от пола, однако Ичиро ломала все устоявшиеся представления одним своим существованием. Говорила она громко, почти артистично, всегда смотрела прямо в глаза, так что порой это пугало. Микако она считала даже не подругой, а младшей сестрой, и опекала изо всех сил — не стеснялась кричать и на Таро, и Рёдзи, если ей казалось, что те обижают Микако или просто на неё косо смотрят. К Рёдзи, узнав об его занятиях альтернативной медициной, Ичиро сразу же отнеслась с презрением. Вершиной их общения были просьбы передать миску или достать из мешка одеяло потеплее. Хоть согласно легенде, Микако и помогала Рёдзи, её пренебрежительное отношение Ичиро не коснулось. Умная Ичиро часто подмечала то, что не видели другие, так что, быть может, дело было вовсе не в профессии Рёдзи.

Микако было непривычно однообразие имён. Простые люди не заморачивались ни со значением, ни со звучанием. Чаще всего использовались числа: Таро был первым ребёнком в семье — его имя значило «Первый». Его отец, Куро, был аж девятым сыном — вот и весь секрет его имени. Микако верила, что имя отчасти определяет судьбу, и такое отношение к собственным детям её обескураживало. Когда же она спросила Ичиро, как зовут её сына, та ответила:

— Никак. Младенцы часто подыхают. Мне будет проще похоронить безымянного, если придётся. А то назову его «счастливчиком», а он откинется на следующее утро — неловко выйдет.

Сказать, что Микако шокировали такие слова, значило преуменьшить. Ещё хуже ей стало, когда Ичиро, как всегда, весело и с усмешками, решила рассказать о себе:

— Мой отец был мужчина простой. Заказал у богов наследника — получил меня. Решил, что раз уж так, надо дело довести до конца. Вот и дал мне имя, которое, как вывеска, должно была сообщить всем высшим силам: «Здесь ждут сына! Исправьте ошибку!». Однако — вот досада — не знаю, брату было суждено следующим родиться или сестре — я единственный ребёнок в семье.

Дождавшись неуверенного «почему?», Ичиро продолжила:

— Ты знала, что большинство младенцев рождаются сероглазыми? А мой отец не знал, а глаза и у него, и у моей матери были угольно-чёрные. Поэтому, как-то раз, выпив лишнего, решил, что я — не его ребёнок, и пошёл выяснять, от кого мать меня нагуляла. С топором. Потом пришёл в себя, но было уже поздно: мама как-то резко перестала готовить ужины. Из очевидных плюсов — меня он после этого обожал, ведь я осталась единственной его драгоценностью. Ну, кроме коллекции бутылок. Пил бы поменьше, и цены бы ему не было, а так — окочурился, когда мне и двенадцати не было.

Микако мгновенно представила себе Ичиро — маленькую девочку, без друзей, матери и отца. И поняла, отчего у той такой прямой взгляд и резкий голос. Шиноби было чему поучиться у нищей девушки-крестьянки.

— Меня знали в одной богатой семье, я нанялась к ним нянькой. Днём работала по хозяйству, ночью качала ребёнка. Платить не платили, но еда у меня была, а вот сон — нет. Я никогда ни о чём не мечтала так сильно, как о лишнем шансе подремать тогда. Как-то раз словно очнулась от забытья: в одной руке нож, в другой — кричащий ребёнок. Одно движение — он бы замолчал. Навсегда. Представляешь? Долгожданная тишина. Я испугалась себя и ушла, решив, что казнь через повешение ничем не лучше смерти от голода. К тому моменту я уже умела немного шить и вязать. На том и жила. Ещё ходила петь на улицах, но подавали мало — у самих денег не было. Тогда я встретила мужа.

На моменте, когда речь зашла о муже, Микако было обрадовалась. Она ждала, что голос Ичиро потеплеет, но речь той была скудна на подробности:

— Он был ремесленником. Резал по дереву — криво-косо, но другие были ещё хуже. Наступала холодная зима, он предложил мне кров, и я осталась. Через пару недель мы поженились. Вот тебе и романтика — одна кровать на двоих, и та сломанная, потому что руки у мужа росли не из того места и починить он не мог. Ещё спустя четыре месяца он заболел и умер. Тогда же я узнала о том, что жду ребёнка. Одной его растить тяжело, а муж говорил, что его братья — шиноби Скрытого Облака, причём не последние люди в деревне — это мне неудачник достался. Впрочем, я почти уверена, что мне там рад никто не будет — так почему бы не попытаться?

Слушать Ичиро было страшно не столько из-за того, насколько страшные вещи она рассказывает. Дело было в её ироничном тоне и постоянных усмешках. Микако бы поверила, что той действительно нипочём любые горести, если бы не одно но: ни разу Ичиро не произнесла слова «умереть» или «смерть». На самом деле она их боялась.

Сакура долго колебалась, стоит ли делиться историей подруги с Кабуто. В конце концов, он спросил её напрямую, и она всё рассказала — не видела смысла обманывать или скрывать.

— А она умеет выживать, — с уважением протянул Кабуто и больше не поднимал эту тему.

Откровения Ичиро заставили Микако задуматься о многом. Ичиро была восхитительной: доброй, умной, отважной, она была настоящей матерью — не было сомнений, что она убьёт любого, кто попробует навредить её сыну. Неважно, что у неё не было особенных врождённых способностей и знатной семьи — родись Ичиро в Конохе, её бы там все боготворили. Но Ичиро появилась на свет в семье сумасшедшего пьяницы. И всё равно вышла победительницей — выжила. Она бы определённо пришлась по душе Орочимару.

А другие люди? Орочимару смотрел на большинство людей сверху вниз и лишь в немногих видел потенциал. Это высокомерие раздражало, но не похожее ли чувство испытывала сама Микако? Вечерами, во время остановок, к общему костру сходились все торговцы и начинали беседовать. Слушая бесконечные истории о том, кто сколько покупателей облапошил, и что все шиноби — подлые скряги — трудно было проникнуться к ним симпатией. Таро думал только о том, как впечатлить Ичиро, и его совершенно не волновало, что у неё он вызывает лишь раздражение. Его отец Куро размышлял ещё меньше: он грезил о выпивке, до которой обязательно доберётся в деревне. Порой Микако казалось, что все эти люди — ужасно ограниченные, жалкие существа. Она напоминала себе, что громче всех всегда кричат безумцы, и в этом шуме она просто не слышит голоса обычных людей. Даже в истории Ичиро, если постараться, можно было найти свет. Но он мерк, посреди не тьмы — а грязи, серо-бурой грязи, заполнявшей всё вокруг.

Как-то раз весь вечер Рёдзи выслушивал нытьё Таро. Тому не нравилось всё: еда, холод, дорога, холодность Ичиро, отец, Микако, пение птиц. Рёдзи только терпеливо кивал и сочувствовал. Когда эта мучительная пытка закончилась, Таро ушёл спать, оставив их наедине, Сакура не выдержала и спросила:

— Как ты это всё выносишь?

— Не понял вопроса, — Кабуто поправил очки и почесал переносицу. — Ты о болтовне Таро, что ли? Он забавный. Чем-то похож на твоего Наруто.

Сакура растерялась, не зная, на что злиться больше — то ли на «твоего», то ли на то, что Кабуто и вправду не понял поначалу, на что она намекает. Беспринципный шпион, убийца, слуга Орочимару — неужели он был лучше её, раз не желал, чтобы Таро заткнулся, не испытывал ни ненависти, ни презрения?

— Наруто не такой! — вступилась за друга Сакура. Ей часто хотелось его прибить, но Таро было до него далеко.

— В глубине души все люди примерно одинаковые, — возразил Кабуто. — Иначе бы перевоплощение в другого человека было делом исключительной сложности. А так — запомнил пару отличительных деталей, и вот для многих ты уже не прежний. В каждом есть злоба, раздражение, досада, но некоторые, вроде тебя, её прячут, а другие — нет. Таро можно назвать и надоедливым или искренним, раздражительным или чувствительным — зависит от того, как ты к нему относишься. Я никак к нему не отношусь к нему, поэтому пусть говорит, что хочет. Что касается Наруто, то Таро похож на него тем, что пытается привлечь чужое внимание. Да, он делает это по-другому, но суть-то та же. Он одинок при живом отце. Так бывает, когда у тебя ещё семь братьев и четыре сестры.

О многочисленности семейства Таро Сакура прежде не знала, и эта мысль её больно уколола. Она напомнила ей об её родителях — точнее, о том, почему, покидая деревню, Сакура в первую очередь жалела, что расстаётся с Наруто и Ино, а не с ними.

Кизаши и Мебуки были образцовыми родителями. Лет до десяти Сакура была уверена: мама и папа — лучшие в мире. А потом у Сакуры появились двоюродные братья — сразу трое — и всё полетело в тартарары. Она была уже слишком взрослая, и родителям стало неинтересно с ней. Всё свободное время они посвящали племянникам, Сакура злилась, огрызалась, ввязывалась в бесконечные ссоры на пустом месте, но делала только хуже. Прежняя нежность в отношениях ушла навсегда. Покидая Коноху, она решила, что родители, наверное, почувствуют облегчение. Неужели это значило, что она — такая же, как Таро? Кабуто прав, и все люди примерно одинаковые?

После того разговора Микако начала было жалеть Таро, но быстро прекратила — уж слишком невыносим он был. С ней так часто бывало: она решала изменить своё отношение к людям — и тотчас понимала, что зря. К счастью, вскоре Таро почти перестал её донимать: умный Рёдзи вручил ему невесть где найденный поэтический сборник, потрёпанный, с выпадающими страницами, и велел читать. Таро, решив, что поэзия — ещё один способ завоевать сердце Ичиро — увлечённо принялся поглощать страницу за страницей. Учитывая, что читал он медленно, постоянно сбиваясь, это увлекло его надолго.

К вечеру четвёртого дня произошла маленькая неприятность: лошадь, везущая повозку впереди, внезапно начала сильно хромать. Возница, толстый бородатый мужичок, осыпал её проклятиями, угрожал, молил, торговался с небесами, но так и не сумел ни выяснить причину хромоты, не заставить несчастную скотину двигаться быстрее. Таро было сунулся к лошади, пользуясь случаем похвастаться своими якобы совершенными познаниями в лечении животных, но получил затрещину и быстро смолк. Микако про себя отметила, что несмотря на то, что хоть Таро и вёл себя крайне бестолково и раздражающе, он, в отличие от большинства, хотя бы попытался помочь.

Вдоволь накричавшись, мужичок плюнул и остановился на привал, ожидая, что к утру кобыла поправится. Впрочем, на это он особо не надеялся, поэтому, укладываясь спать, Микако слушала заливистую брань неудачливого торговца. Кажется, она привыкала к местной атмосфере, потому что это почти убаюкивало.

На утро лошадь была здорова и бодро трусила вперёд. Торговец вознёс хвалу богам, совсем забыв, что ещё недавно поносил и кобылу, и их, последними словами. Таро заявил, что он с самого начала знал, что лошади просто надо было отдохнуть, и Рёдзи сделал вид, что поверил. Ичиро загадочно ухмыльнулась, а Микако не знала, что и думать. Удача или нечто большее?

Тем же днём заболел ребёнок Ичиро. Сперва он хныкал меньше обычного, но к дневному привалу у него поднялся жар и пропал аппетит. Ичиро не дала ему имени, чтобы беспокоиться о нём меньше, но это не помогло — Микако впервые видела свою подругу настолько напуганной. Она то пыталась укутать его потеплее и прятала его вглубь, под навес, то вспоминала, что ему нужен свежий воздух, то вновь боялась застудить. Ичиро больше не была той спокойной, насмешливой девушкой, с которой познакомилась Микако. У Рёдзи были с собой лекарственные травы, но к Ичиро он подходить не решался — та сверлила его убийственным взглядом, стоило ему сделать в её сторону хоть шаг. Таро впервые за долгое время охладел к Ичиро, и тоже боялся к ней приближаться.

Когда к следующему дню ребёнок вдруг оказался здоров, Микако поняла: в её ближайшем окружении был шиноби, более того — шиноби-лекарь, который не хотел, чтобы об его существовании, достаточно жалостливый, чтобы рискнуть своей тайной не только ради младенца, но и ради животного. И, вероятнее всего, этот шиноби уже присматривался к ним с Рёдзи. Странно, что последний ничего не замечал, или только делал вид, а на самом деле, придумывал десятки планов, как разоблачить врага?

Если бы шиноби был не из их маленького отряда, то ему было бы тяжело бегать от повозки к повозке по ночам незаметно, как бы умел он ни был. Могли ли Таро его отец Куро на самом деле только притворяться? Вдруг Таро — не назойливый мальчишка, а шиноби, искусно играющий свою роль? Нет, это было бы слишком. А что, если это была сама Ичиро? Днём она талантливо изображала страх перед болезнью, а ночью — лечила ребёнка? Ичиро была похожа на шиноби больше, чем большинство шиноби, которых знала Микако. Существовала лишь одна загвоздка — какая ей была выгода помогать незнакомому торговцу с лошадью? Или он тоже был в сговоре?

Взгляд Микако в панике метался от одного человека к другому. Кто он? Кто?

К ночи, изрядно измотавшись, она приняла решение. Следовало рискнуть и спровоцировать лекаря на ещё одно чудо. Но сначала всё же посоветоваться с Кабуто: кто знает, может, он уже всё выяснил.

— Я якобы случайно пораню себя. Не смертельно, но довольно сильно. И мы посмотрим, явится ли этот человек ко мне, — закончила свой рассказ Сакура.

Выражение лица Кабуто трудно было описать словами. Он смотрел на неё даже не с презрением — скорее с жалостью. Если бы взгляд мог бы говорить, то его бы вопил: «Ты действительно такая глупая?»

А потом Кабуто смеялся с минуту, то останавливаясь, то вновь взрываясь хохотом. Это было так непривычно, ведь прежде он позволял себе разве что усмешки.

— Прости, — сказал он успокоившись. — Это было довольно мило с твоей стороны. Наивно, глупо. Но мило. Среди нашего отряда только один человек умеет лечить. И ты об этом знаешь.

Кусочки паззла наконец-то сложились в целую, странную картинку.

— Ты? Но зачем? — непонимающе протянула Сакура. — Тебе же от этого никакой пользы.

Кабуто вдруг замялся и нервно поправил очки.

— Это довольно сложно объяснить, — его голос потерял привычную уверенность. — Скажу так: профессиональная деформация. Я лечу людей, сколько себя помню. Это для меня так же естественно, как дышать. Грамотные люди не могут не замечать ошибок в чужом письме, музыканты не могут не слышать в дурном пении фальшь. Также и я. Я не могу не видеть в больном человеке неправильность, и пока она есть, она доставляет мне беспокойство. Это как непотушенный костёр, как недорешённая задача, как недочитанная книга. Это очень… раздражает. Так что это не желание помочь ближнему, а моя потребность.

Кабуто путался в собственных же словах — видимо, прежде никто не интересовался причиной его действий. Орочимару не мог не знать о таком, однако того всегда интересовал лишь результат. Сакура же пока пыталась утрясти у себя в голове, что подобные причуды могут быть не только у доброй бабушки-знахарки. Кабуто продолжал удивлять её всё больше.

— А твой господин нормально относится к такой твоей особенности? — осторожно уточнила Сакура.

— Да, но его не волнует, чем я занимаюсь в свободное от работы время. Он считает, что каждый имеет право на собственных тараканов в голове. Он знает, что я его не предам, не стану лечить врагов, когда наши жизни будут на кону, а остальное второстепенно.

* * *

В детстве Микако любила представлять, что однажды, вместе с наставником и командой она отправится путешествовать, обойдёт все-все страны и побывает в каждом уголке мира. Она мечтала увидеть море. В книгах его описывали разным: нежно-лазурным, зеленоватым и тёмно-синим. Ей хотелось увидеть пустыню: говорили, что она похожа на море, только золотисто-бурая и без воды. Но больше всего Микако грезила о горах — не низеньких холмиках близ Конохи, а огромных, взмывающих к небесам пиках.

Реальность предсказуемо разочаровывала. С каждым днём подъёма всё холодало — и дело было не только в приближающейся зиме. Микако укутывалась во все одеяла, что у неё были, но это не помогало. От непривычно разреженного горного воздуха болела голова. Скудной растительности становилось всё меньше, так что взгляду даже не за что было уцепиться — лишь серые скалы да бесконечная, унылая дорога, вьющаяся по склону. Рёдзи успокаивал, что сама Кумо находится в низине, так что там уж точно будет теплее.

Таро становился всё злее и невыносимее. Понимая, что совсем скоро они с Ичиро расстанутся, он ходил мрачнее тучи, огрызаясь на всех, включая Рёдзи.

После выздоровления ребёнка Ичиро стала прежней, но чем ближе становилась деревня, тем больше она нервничала. Неудивительно: она шла наугад, на удачу, в глубине души зная, что никто её не ждёт, а родственники мужа ей рады не будут.

Да и сама Микако, как бы не ненавидела холод, предпочла бы, чтобы путешествие продлилось ещё хотя бы неделю. Она не была готова к миссии.

Наконец, Куро объявил — к следующему же вечеру они прибудут в Кумо. Счастливым при этом выглядел только Рёдзи.

Отряд остановился на последний привал. Ичиро попросила Микако подержать ребёнка, залившегося плачем, и пока та успокаивала его, куда-то исчезла. Когда младенец, наконец, уснул, Микако поняла, что не видит не только Ичиро, но и Таро, но не придала этому большого значения.

Микако принялась готовить ужин — из скудных запасов овощей сварить суп было несложно, но окоченевшие пальцы не хотели слушаться. Вскоре к ней присоединилась вернувшаяся Ичиро.

— Мы с Таро побеседовали, — тихо сообщила она, нарезая морковь. — Надо было поставить точку. Я объяснила ему, что меня он не интересует, и что если бы он хотел мне понравиться, то мог бы хоть раз предложить помочь с ребёнком. А так — ныл побольше его. И поэзия, ни его, ни чужая, мне не нужна — куда уж мне, бескультурщине, я и читать-то не умею.

Микако с ужасом и жалостью представила, как Таро сжался под этим шквалом горькой правды, как он замер, побледнел, затем покраснел и…

— Таро сказал, что всё понял. Что я — птица высокого полёта, он — червь у меня под ногами и всё в этом духе. Не знаю, где он такого понабрался. Сейчас лучше его не трогать — пусть остынет. Как раз вернётся к ужину.

Однако и к ужину Таро не появился. Когда тарелки у всех опустели, Микако заволновалась. Да, Таро был ей неприятен, но что, если с ним что-то случилось? Могли ли на него напасть разбойники или дикие двери? Да, сомнительно, что они могли встретиться так близко к деревне, но…

— Я проверю, всё ли хорошо с Таро, — объявила Микако, поднимаясь.

Ичиро недовольно покачала головой, Куро фыркнул и под нос пробормотал что-то явно нехорошее о своём сыне, и только Рёдзи сказал:

— Не стоит ходить одной. Я с тобой.

То ли он и в самом деле не хотел отпускать её одну, то ли хотел что-то обсудить наедине — Микако так и не поняла. Шанса заблудиться у неё точно не было: по одну сторону дороги был обрыв, по другую — непроходимые заросли, так что они просто пошли вниз по тропке.

Таро они обнаружили в десяти минутах ходьбы от разбитого лагеря. Он всё-таки ухитрился подняться по склону через кустарник — об этом им ясно говорили примятые и притоптанные ветви. Он вскарабкался на небольшой выступ скалы, нависавший высоко над тропкой, и теперь рассеянно болтал ногами в опасной близости от пропасти. Выглядел он не столько расстроенным или разозлившимся, сколько потерянным.

— Мы тебя потеряли. Спускайся, — окликнула его Микако.

Таро вдруг вскочил на ноги. Мелкие камушки полетели на тропку, заставив Микако отшатнуться.

— Только не говори, что тебе не плевать, — сквозь зубы процедил Таро. — Всем плевать. Тебе, отцу, Ичиро. Уходи.

Микако собралась было ответить, но не решилась. Таро ведь и в самом деле был никому не нужен. Прежде она бы точно что-то ляпнула о том, что любовь и уважение необходимо заслужить, но это ведь было неправдой. Безусловная любовь была в её жизни — хотя бы в первые годы жизни от родителей, а вот было ли что-то подобное у Таро?

— Мы не можем тебя тут оставить. Пока ты не вернёшься, обоз не двинется, а мне бы хотелось в Кумо как можно скорее, — рассудительно проговорил Рёдзи. Он говорил медленно, с расстановкой, как с испуганным зверьком, будто бы опасаясь, что иначе Таро его не поймёт.

— А пускай! — Таро расхохотался каким-то не своим, зловещим смехом. — Если никто не думает обо мне — с чего мне думать о вас? Пусть вы тут все хоть передохнете! Я прыгну, а все посчитают, что меня столкнули вы!

А ведь он и правда был готов умереть. Он не помышлял об этом ни день, ни час назад, а теперь от гибели его отделял один только шаг.

— Не глупи, — продолжал увещевать его Рёдзи. — По следам прекрасно видно, что ты поднялся наверх сам. Кому будет плохо, так это Ичиро — скажут, что это она тебя довела. Но ты любишь Ичиро. Ты не станешь подвергать её опасности. Так?

«Пожалуйста, согласись», — молила Таро про себя Микако. Она молчала, потому что каждое её слово могло стать роковым. — «Спустись и всё будет хорошо».

Взгляд Таро стал каким-то пустым. Он больше не смотрел на Микако, Рёдзи или хотя бы скалы — он будто вообще перестал видеть мир, поэтому смотрел сквозь, не цепляясь взглядом за детали.

— Твой сборник поэзии, Рёдзи, — тихо, растеряно пробормотал Таро. — Там было про птиц. Ичиро — птица. Где бы она ни оказалась, она всегда будет на вершине. Нищей попрошайкой она будет взирать на феодалов свысока. Она скажет — и богачи, и чиновники — падут вниз. Ни один художник не сможет написать портрет, более совершенный, чем она, потому что она — идеал. Правда, сама Ичиро об этом не знает, но мир содрогнётся, когда она всё это поймёт…

Голос Таро становился всё тише, а слова всё бессмысленнее. Влюблённость перемешалась с книжными выражениями, которые полуграмотный мальчишка и применять-то толком не умел. Рёдзи и Микако терпеливо ждали, когда же он выговорится, не шевелясь. Кажется, это приносило свои плоды — вот Таро сделал один шаг от обрыва, второй...

— А мне не полететь никогда, — продолжал бубнить Таро. — Разве что только единственным способом, хоть на мгновение.

Микако даже не успела испугаться. Таро бросился вперёд, широко раскинув руки, как птица, впервые пробующая свои крылья. Падение не заняло и полутора секунд. Оно не было красивым и вообще не походило на полёт, как того хотел Таро, напротив, неуклюжее, тяжёлое и громкое. И — самое худшее — Таро был ещё жив. Он лежал в нескольких метров от застывших как вкопанных Микако и Рёдзи и дышал, давясь кровью.

— Сделай что-нибудь! — закричала Микако, её голос сорвался на визг. — Ну же!

Микако твердила себе, что сейчас Рёдзи подойдёт к Таро и совершит чудо — как с лошадью, как с ребёнком Ичиро. В его картине мира боль и страдания были неправильными, требующими исправления — так почему же он не шелохнулся? Рёдзи продолжал стоять. Он не выглядел расстроенным, удивлённым или напуганным, но не сделал ни шагу в сторону Таро.

— Таро сделал свой выбор, — пожал плечами по-прежнему спокойный Рёдзи. — Я много трудился, чтобы хотя бы выжить. Он не ценил своё существование, а значит, и не заслуживал его.

Таро дёрнулся в агонии последний раз и затих. С опозданием Сакура поняла, что едва ли Кабуто смог бы чем-то помочь, даже если бы попытался. Впервые со смерти Кимимаро глаза наполнились слезами. Хотелось плакать, кричать, побить кого-нибудь кулаками — да хоть того же Кабуто, пусть это и было невозможным. А реальность заключалась в том, что вместо истерики ей следовало вернуться и рассказать о происшедшем. Но что тогда будет с Ичиро? Та окажется в опасности, если все узнают о смерти Таро. Куро не интересовался сыном, пока тот был жив, но кто знает, как он поведёт себя, узнав о его смерти? Да и остальные торговцы могли поддержать обезумевшего от горя отца: в случившемся проще обвинить во всём беззащитную одинокую девушку.

— Ичиро должна бежать, — произнесла Сакура будто бы не своим голосом. Она сжала и разжала кулаки — это помогло ей убедиться, что всё это — не дурной сон и происходит на самом деле.

— С ребёнком? По единственной дороге? — со скепсисом уточнил Кабуто.

Несмотря на ужас, мозг Сакуры продолжал работать, как обычно. Она отметила, что своих вариантов Кабуто не предлагал. У него их не было? Или даже смерть Таро и угрозу Ичиро он использовал для очередных дурацких проверок?

Каким бы глуповатым и наивным не был порой Наруто, он мог посреди боя, разработать стратегию или какой-то хитроумный план. У Саске всегда был наготове арсенал из дзюцу, готовых к применению. Шикамару… на её месте он бы придумал уже с десяток способов спасти Ичиро. А Сакура вот так вот на ходу придумывать решения не умела.

А нужно ли было? Если человек погибает, маленьким детям иногда говорят, что он ушёл далеко-далеко. В голове всплыл разговор полуторанедельной давности, хотя казалось, прошла вечность. Та история Кабуто, которая в итоге оказалась ложью. Готовая история.

— Скажем, что не нашли Таро — сбежал в Кумо в обход обоза. В поисках лучшей жизни. Вон, кусты уже протоптаны. Ради живого Таро отец свой товар не бросит, будет искать уже в деревне, — Сакура зажмурилась, представив, как Куро ищет своего сына, ругает его последними словами, но не оставляет поисков. — А тело спрячем. Свитки с запечатывающей техникой ведь при тебе?

— Молодец, — одобрил Кабуто. — Это хороший план. Ты не учла только одну маленькую деталь.

С этими словами он театрально махнул рукой.

— Ичиро, я знаю, что ты здесь. Выходи.

Из-за поворота тропы, за крупным валуном, появилась Ичиро. Микако опять подумала, что та должна была родиться в деревне шиноби — она умела не только прятаться, но и ходить бесшумно. Ичиро была бледна как полотно, но держалась с привычной жёсткой прямотой. На руках у неё, завёрнутый в одеяло, спал ребёнок.

— Ты всё слышала, — констатировал Рёдзи. — Так что теперь у нас остался только единственный выход.

«Хорошая была девушка, умная и любопытная, она бы непременно докопалась до правды. Перед смертью по моей просьбе оставила своим родным письмо, мол, не ищите меня, я бежала с женихом в поисках лучшей жизни». В той истории было два мертвеца.

Микако замерла. Если сейчас Рёдзи попытается убить Ичиро — сможет ли она его остановить? Он несоизмеримо сильнее и опытнее, но если удастся его отвлечь, то Ичиро сможет убежать… Нет, она не убежит — не оставит свою подругу в беде. Значит, они погибнут обе? Пусть уж лучше так, чем смотреть, как Рёдзи избавляется от девушки, которая и так слишком много боролась за жизнь.

Проснулся и заплакал ребёнок. Ичиро досадливо поморщилась и принялась укачивать его, словно ничего страшного и не происходило.

— Я тоже не хочу, чтобы Куро узнал о смерти Таро. Вам ведь что-то нужно в Кумо? Тогда я могу помочь. Девушку с младенцем заподозрят в последнюю очередь.

Рёдзи кивнул.

— Да. Единственный выход, гарантирующий сохранение наших тайн — твоё участие в деле.

У ворот стражники не сильно заморачивались с проверкой документов — у большинства торговцев на себя их не было и вовсе. Искали контрабанду, вчитывались в описи товаров, а на людей никто и не смотрел. На Микако и Рёдзи бросили пару косых взглядов, тщательно осмотрели сундучок с многочисленными травами, поворчали и пустили. Ичиро и вовсе отпустили сразу, не став обыскивать, стоило ей многозначительно кивнуть на спящего ребёнка — его плач бы сделал городской шум ещё невыносимее.

Там же распрощались с Куро. Торговец уже предвкушал, как найдёт Таро и как тому достанется. Денег с собой Таро не взял, а беспризорника на улицах деревни должны были быстро отыскать.

— Удачи вам, господин, — поклонился на прощание Рёдзи. — Надеюсь, вы найдёте своего сына как можно быстрее.

— Да он сам приползёт, — беспечно заявил Куро. — Захочет есть и выбросит из головы дурь. Он знает, где мы собрались остановиться, не заблудится.

Ичиро промолчала. Ей хватало самообладания изображать прежнее холодное безразличие ко всему, что касалось Таро, но говорить она не смела. У Микако возникло противоестественное желание рассмеяться, до того нелепо звучали слова Куро для тех, кто знал правду. Чтобы сдержаться, она прикусила губу и не расжимала зубов, пока Куро не скрылся из вида и они остались втроём. Теперь губа болела и кровила, но это было малой ценой за то, что Куро остался в счастливом неведении.

Она снова была Сакурой, а Кабуто сбросил с себя личину Рёдзи. Прежде она даже думала о себе как о Микако, по-настоящему становясь собой только когда они с Кабуто оставались вдвоём. Это не означало, что она забывала себя прежнюю, но верить в историю «двоюродной сестры лекаря-жулика» потихоньку начинала сама. Первый опыт перевоплощения оказался весьма успешным.

— Что теперь? — спросила Ичиро.

Она знала не так уж и много, только то, что с точки зрения Кабуто ей было безопасно поведать. Ичиро знала их имена, но не знала, на кого они работают, хотя, конечно, понимала, что в Кумо они приехали не любоваться местными достопримечательностями.

— Ты пойдёшь туда же, куда и собиралась — искать родственников своего мужа. Мы заселимся в гостиницу. К закату постарайся вернуться сюда же. Будешь опаздывать — ничего страшного, но если захочешь не возвращаться… То я сам тебя найду, — последние слова Кабуто произнёс совсем другим голосом, чем остальные, так, чтобы Ичиро поверила — он не шутит.

— Поняла, — легко согласилась та. — Мне нужны деньги.

Наглости Ичиро удивилась не только Сакура — выражение лица Кабуто было бесценным.

— Что?

— Последнее, что у меня было, я отдала за место в повозке. Хотите, чтобы я успела сделать всё, что хочу, до конца дня — так помогите. Мне нужно поесть, накормить и напоить ребёнка, заплатить за информацию — мне найдут братьев мужа быстрее.

— Я должен заплатить за то, чтобы ты выполнила то, за чем сюда и приехала? — в голосе Кабуто звучало такое искреннее восхищение, что Сакура почувствовала себя лишней. — Ичиро, ты прекрасна.

Та проигнорировала комплимент и красноречиво протянула руку. Кабуто со вздохом достал из кармана кошелёк и вручил его Ичиро. Та спрятала его так быстро, что Сакура и не поняла, куда он исчез.

— К закату постараюсь быть, — коротко сообщила она и направилась прочь.

Сакура и Кабуто шли по оживлённой улице молча. Если бы они и захотели, то в шуме толпы они бы не разобрали слова друг друга. Прежде Сакуре не доводилось бывать на настолько переполненном базаре. Да, в Конохе тоже случались ярмарки, но там они проводились куда скромнее, с меньшим размахом. Страшно представить, что происходило в по-настоящему крупных городах, потому что даже здесь разум переполнялся ощущениями. Запахи пищи, дыма, специй забивались в ноздри, мешали сосредоточиться. Яркие вывески были до того навязчивы, что хотелось закрыть глаза, чтобы от них отдохнуть, но такой возможности Сакура не имела — зрение ей было нужно, чтобы уворачиваться от идущих прямо на неё людей.

Неизвестно, чувствовал ли что-то похожее Кабуто, но шёл он довольно уверенно, быстро, так что Сакура едва за ним поспевала. Кошмар не длился долго — вскоре они свернули с главной улицы налево, потом ещё раз, протиснулись в узкий переулок и оказались напротив старого, но довольно хорошо сохранившегося домика.

— Ты уже здесь бывал? — спросила Сакура прежде, чем они вошли. Если владелец гостиницы был как-то связан с Орочимару, ей хотелось знать об этом заранее.

— Один раз, — Кабуто с ностальгией вздохнул, предаваясь воспоминаниям. — Не думаю, что меня там знают.

— Почему?

— Я не был обычным посетителем. Влез в окно и украл важный документ. Меня не заметили, так что, думаю, здесь нам будет безопасно, — Кабуто говорил так, будто в этом не было ничего необычного.

Хозяйкой оказалась милая старушка лет шестидесяти. Узнав, что они собираются остановиться у неё, она стала ещё улыбчивей и доброжелательней, принявшись расхваливать свою гостиницу. В том числе, по её словам, за последние сорок лет не было совершено ни одной кражи — вот настолько дорогие гости были в безопасности. Сакура не удержалась и улыбнулась, но женщина вовсе не обиделась. Проводив их в комнату, она исчезла куда-то на минуту, а затем вернулась с подносом, ломящемся от еды. Впервые за долгое время Сакура наелась досыта. Не хватало только тех самых булочек с корицей из селения рядом с убежищем Орочимару.

— Почему ты не боишься, что Ичиро нас предаст? — задала Сакура мучивший её всю дорогу вопрос. Считать, что Кабуто просто так отпустил Ичиро исключительно из-за веры в человечество, было бы наивно.

— Ей никакой выгоды с этого не будет. К тому же, она про нас ничего не знает — только то, что мы не те, за кого себя выдаём. А на кого работаем — на Кумо, другую деревню или стороннего заказчика — нет, — коротко объяснил Кабуто.

Затем они позволили себе невиданную прежде роскошь — дневной сон. До этого Сакура и не представляла, насколько она устала, но едва её голова коснулась циновки, она ощутила блаженство. Правда, длилось оно недолго. Ей снилось то, из-за чего она почти не сомкнула глаз ночью. Таро.

Ещё не окончательно мёртвый, но уже не живой. С окровавленным ртом и неестественно вывернутыми конечностями. Хрипящий, задыхающийся, застывший в бесконечной агонии.

Только во сне у Сакуры был нож. И она сделала то, что должна была — вонзила его в горло Таро. Но убивать тоже надо уметь, потому что с первого раза у неё ничего не вышло, поэтому она ударила ещё раз и ещё… Теперь она была в крови Таро не только метафорически с она покрывала её руки, лицо, одежду. Она упала на дорогу и принялась кататься по ней, силясь хоть немного очистить себя, но безуспешно.

Так она и проснулась: укатившись с циновки на твёрдый пол и больно ударившись о стену.

Вечерело. Комната была погружена в полумрак. Кабуто уже не спал. Он сидел на полу, скрестив ноги, и задумчиво листал поэтический сборник — тот самый, который когда-то отдал Таро.

— Что ты делаешь? — хрипло спросила Сакура, ещё не до конца придя в себя. Она осматривала себя, в страхе, что найдёт хоть маленькое пятнышко крови из сна. Руки подрагивали. — Откуда у тебя вообще эта книга?

— Я забрал её из кармана Таро, прежде чем запечатал его тело в свитке, — Кабуто то ли не заметил, что Сакура слетела с циновки, то ли сделал вид, что ничего не произошло. — Если ты о том, как она изначально оказалась у меня, тут всё ещё проще: я её купил. Мне она показалась подходящей для легенды. Лекарь-шарлатан, по вечерам сентиментально роняющий слезу над банальными стихотворениями — вполне себе органичный образ.

Он с лёгким шелестом перевернул страницу.

— Ничего особенного. Не могу понять — что он тут увидел? Птица, парящая над миром — почему он сравнил с нею Ичиро? Я не знаток поэзии, но здесь нет ни глубины, ни оригинальности, сплошь бездарный пафос. А Таро поверил в это, построил на этом часть своей личности. Это интересно.

Сакура поднялась. Теперь они сидели друг напротив друга. Кабуто — расслабленный, меланхоличный, и она — раздражённая, ещё больше уставшая после сна.

— Хочешь сказать, — её голос дрожал от злости. — Хочешь сказать, если бы не твоя книжка, то Таро был бы ещё жив?

— Глупости, — Кабуто захлопнул книгу. — Решение умирать принимают не из-за книжек, песенок и анекдотов. Впрочем, людям так проще думать. «Это не я сделал его жизнь кошмаром, это он наслушался неправильной музыки». «Это не я причинила ему боль, он всего лишь читал вредные книги». Правда в том, что Таро погиб не из-за поэзии, меня, тебя или не из-за Ичиро. Его просто не устроила вся жизнь целиком, и он имел полное право от неё отказаться.

Сакура не могла согласиться с такой точкой зрения. Бесспорно, винить сборник она поспешила, но и перекладывать всю ответственность на Таро было несправедливо. Он не принимал решение хладнокровно, его переполняли эмоции — это был выбор, который он не сделал бы ни спустя день, ни за неделю до. И всё же теперь она чуть лучше понимала, почему Кабуто тогда не двинулся к Таро ни чтобы помочь ему, ни чтобы оборвать его жизнь. И не могла не отметить, что несмотря на кажущееся безразличие, Кабуто тоже не мог выбросить Таро из головы. Иначе бы он занимался чем-то более полезным, чем перелистыванием банальных стишков.

— Тебе он снился, да? — в голосе Кабуто прозвучало что-то, отдалённое напоминающее сочувствие. — Это было ожидаемо. Хочешь — сожги книжку. Она мне не нужна, а тебе полегчает.

Сакура отрицательно покачала головой. Кабуто был прав — поэзия была невиновата.

Какое-то время они молчали. Сакура налила себе стакан воды, но и выпив его, не избавилась от сухости в горле. Руки перестали трястись — и на том спасибо. Кабуто вновь принялся за чтение, будто ничего и не происходило. Сакура размышляла. Странная, полубредовая идея крутилась в голове, но никак не могла облечься в слова.

— Мы можем его похоронить, — предложила она наконец. — Не хочешь участвовать — просто дай мне свиток с его телом, а уж мы с Ичиро что-нибудь придумаем.

— И попадётесь, сорвав миссию ещё до её начала, — поморщился Кабуто. — Нет уж, спасибо. Мы не в чистом поле, а в деревне, как ты собралась устраивать похороны? Нарушишь целостность свитка — труп оттуда выпадет целиком. Сжечь его не получится — запах такой будет, что народ сбежится. Растворить в чём-то было бы хорошей идеей, но у меня нет с собой подходящих ингредиентов. Конечно, можно достать тело, расчленить, собрать в мешок и где-нибудь запрятать, но ты ведь не это имеешь в виду?

Это уже начинало надоедать. Мысль Кабуто была проста: если Сакура хотела добиться чего-либо, то должна была сама и придумывать план. Как назло, в голову ничего не лезло. Что бы она не предложила, это либо в принципе было невозможно, либо требовало от неё невероятных умений и удачливости.

— Значит, передадим тело Куро. Пусть лучше думает, что Таро расшибся где-то здесь.

— Не стоит искать Куро по всему городу. Но это может сработать, если бросить труп где-то в достаточно укромном месте, с какими-то указаниями на его личность. Хоть с той же упаковкой от товара отца в кармане, — продолжил увлечённо Кабуто. — Уверен, что у вас с Ичиро всё получится.

Последние слова Сакуру удивили. Она-то думала, что Кабуто ни за что не оставит ей это дело одной, но, похоже, он и в самом деле не собирался участвовать в «похоронах» Таро.

— А ты? — вырвалось у неё.

— А я? — передразнил Кабуто. — Я лягу спать в девять вечера.

* * *

Ичиро ждала их у ворот, как и договорились. Ребёнка при ней не было, и Сакура сочла это хорошим знаком: Ичиро не оставила бы его на людей, которым не доверяла. И всё же Ичиро не выглядела счастливой: всё в том же потрёпанном сером платье, она сидела на скамейке и нервно накручивала на палец прядь чёрных волос.

— Я нашла брата мужа, — без приветствий начала она. — Одного, второй уже сдох на какой-то миссии. Разговор вышел простой — его семья будет рада позаботиться о своём племяннике, так что шла бы я на все четыре стороны. Обещал даже денег на дорогу обратную дать, добрый такой. И переночевать у них разрешил.

Белая полоса в жизни определённо избегала Ичиро. Сакура с самого начала понимала, что у плана той устроиться в Кумо мало шансов на успех, но ей всё равно стало больно за подругу. Теперь отсутствие ребёнка не успокаивало, оно пугало.

— Я оставила сына там только на одну ночь. Если откажутся отдавать — я их убью, будь они хоть в сотню раз сильнее меня, — спокойно заявила Ичиро, зловещий огонь в её глазах давал понять — она не лжёт. — Я хочу остаться в Кумо, чтобы мой сын стал шиноби, когда подрастёт, но для этого мне…

— Нужны деньги, — закончил за неё Кабуто. — Брат твоего мужа богат?

— Весьма. Но пока я не отдала ребёнка, он и на медную монетку не расщедрится.

Не лице Кабуто появилось странное выражение — то ли удивления, то ли задумчивости. Подобное Сакура уже видела, когда случайно сказала ему впервые о печати Хьюг. Озарение.

— Сакура, твой план отменяется, — моментально сориентировался Кабуто. — Ичиро, я предлагаю тебе сделку: тебе деньги, нам — небольшая помощь и твоё молчание.

Коротко Кабуто изложил только что пришедшую ему в голову идею. Таро знали многие торговцы из обоза — они могли быть свидетелями. Его влюблённость тоже не была ни для кого секретом. По легенде, узнав о том, где та живёт, Таро решил проникнуть в дом и, к несчастью, разбился, упав с карниза на камни — повреждения на теле были как раз подходящие. Ичиро же и предстояло первой обнаружить тело. А затем перед родственниками мужа Ичиро был простой выбор: либо пустить АНБУ Кумо на свою территорию для проведения расследования, либо заткнуть Ичиро деньгами. Кабуто был уверен, что богатой семье шиноби проще будет выбрать второй вариант. У любого знатного клана были свои тёмные тайны. Заодно Ичиро бы потребовала нормальных похорон для Таро, а взятки и договоры с могильщиками были бы уже не её делом.

— Что требуется от меня? — только и спросила Ичиро, выслушав план. Он её более чем устраивал. Возможно, мысленно она уже примеряла на себя роль несчастной женщины, поклонник которой трагически погиб, желая встретиться с ней.

— Я сейчас передам тебе запечатанный свиток. Чтобы его активировать, нужна чакра, поэтому я дам ещё один. Капнешь на него кровью, из него высвободится чакра, приложишь к первому. Оттуда выпадет труп, так что делай это у окна, — проинструктировал её Кабуто. — Торговаться ты умеешь, я в этом уже убедился, так что дальше справишься без моих советов. А потом ты поможешь нам.

Ичиро взяла свитки и с любопытством принялась рассматривать. Она впервые видела вещи из мира шиноби.

— Кстати об этом. Что от меня требуется потом? Я не собираюсь марать свои руки в крови и в делать что-то такое, чтобы потом Кумо обвинила меня в предательстве. Мой сын станет шиноби, и если правда вскроется спустя годы, я не хочу, чтобы у него был выбор — деревня или мать.

Сакура очередной раз поразилась, насколько её мышление отличалось от того, как думала Ичиро. Ей бы и в голову не пришло смотреть так далеко в будущее. Или это был только предлог, чтобы не обосновывать своё желание не участвовать в убийствах? В мире, в котором выросла Ичиро, доброта считалась чем-то вроде слабости и чудачества. Признаваться в наличии совести значило громогласно объявить о своей уязвимости.

— Не беспокойся, — обманчиво-мягко, почти ласково проговорил Кабуто. — В наши планы входит всего лишь скромная кража одной вещицы, которая лежит в деревне без дела уже несколько лет. Если всё пройдёт так, как я хочу, то похищение и вовсе не заметят. А от тебя нам понадобится только информация. Когда всё закончится мы уйдём и ты сможешь о нас забыть. Захочешь — расскажешь сыну о том, на что тебе пришлось пойти, чтобы вырастить его, а захочешь — промолчишь. Идёт?

Ичиро кивнула — слова были излишни. Сделка, выгодная обеим сторонам, была заключена. Кабуто достал крохотный листок бумаги с каким-то неизвестным Сакуре адресом и протянул Ичиро.

— Завтра утром вы с Сакурой встретитесь за чашкой кофе в восемь утра и обсудите, как всё прошло.

— Что такое кофе? — Сакура хотела задать другой вопрос, но этот сочла более безопасным.

Кабуто отпускал её на встречу Ичиро без контроля, без каких-либо гарантий, что она сделает всё, как надо. Понимал, что в чужой деревне у неё нет союзников, так что она не осмелится предать? Или, несмотря на показную беспечность, опасался доверять Ичиро, поэтому сам не хотел регулярно пересекаться с ней? Разговор в убежище Сакура прекрасно помнила — Орочимару не расстроится, если её поймают. А на возмущения Саске саннин кажет, что никто её в Кумо силой не волок — и не солжёт, змеюка подколодная.

— Кофе… — со странной интонацией повторил Кабуто. — Это бодрящий напиток из зёрен растения, которое можно найти только в стране Молний. Господин его очень любит.

При Ичиро называть имя Орочимару он благоразумно не стал. А ещё Сакура заметила, что уже в который раз, рассказывая о чём-то, Кабуто избегал разговоров о собственной точке зрения. О ней приходилось спрашивать напрямую.

— А тебе кофе нравится? — спросила за неё Ичиро.

— Когда господин угостил меня им первый раз, я решил, что он хочет меня отравить, — признался Кабуто с лёгкой ностальгией в голосе. — Тахикардия, обезвоживание, неестественное чувство тревоги — стандартный комплект. Но ты можешь попробовать, конечно.

Ну да, подобная отрава вполне могла быть во вкусе Орочимару. Но почему тогда страна Молний вообще выращивала эту дрянь? Могло ли это быть аналогом пилюль шиноби для простых людей, дающим силу, но взамен забирающим хорошее самочувствие? Сакура ощутила лёгкий азарт. Как бы страшно не описывал Кабуто эффект кофе, она обязана была узнать, так ли это на самом деле.

Распрощавшись с Ичиро, они вернулись в гостиницу, где их уже ждал поздний ужин от хозяйки. Сакура с аппетитом принялась за еду, а вот Кабуто к своей порции не притронулся, отправившись спать. Взглянув на старинные часы, висящие на стене, Сакура обратила внимание на время: девять вечера.

* * *

Ночью Таро Сакуре не снился, и она сочла это хорошим знаком. Мистическим знакам и предчувствиям она предпочитала не доверять, но она сделала что могла, и если всё прошло так, как придумал Кабуто, то уже сегодня Таро должны были спешно, но прилично похоронить.

Усталость прошедших дней не желала просто так уходить. Разбудил её Кабуто, но после пробуждения она лежала без движения несколько минут, набираясь сил на то, чтобы встать и встретить новый день.

На улице, как назло, была благодать: грело солнце и чирикали воробьи. Это были последние тёплые деньки осени, но сейчас Сакура предпочла бы дождь или хотя бы облака, по крайней мере, они бы соответствовали её внутреннему состоянию. Она чувствовала себя совершенно разбитой и подавленной.

Ичиро поджидала её у входа в кафе, на этот раз с ребёнком на руках. Они обнялись и девушка прошептала на ухо Сакуре:

— Всё прошло идеально.

Новость обрадовала, но энергии не придала. Сакура медленно кивнула и заставила себя улыбнуться. На самом деле сейчас она мечтала только о том, чтобы встреча закончилась как можно быстрее, чтобы она смогла вернуться в гостиницу и залечь там до вечера.

— Нам кофе, пожалуйста, — попросила Ичиро у паренька, зевающего за прилавком.

Тот закатил глаза, пробормотал что-то про приезжих и затараторил что-то непонятное. Он перечислял то ли сорта зёрен, то ли виды их приготовления, но Сакура не разобрала ни одного знакомого слова. Буркнув: «Да любой кофе», она получила злобный взгляд и, спустя пять минут — две кружки с ароматным чёрным напитком.

Ичиро, как более смелая, пробовала первой. Сделав маленький глоток, она скривилась и отставила кружку в сторону.

— Твой друг был прав — на вкус гадость жуткая.

Из чистого упрямства Сакура поднесла к губам кофе. Он оказался горьким, обжигающим, но вовсе не таким ужасным, как его описывал Кабуто. Она продолжила пить, глоток за глотком, а Ичиро с удивлением наблюдала за ней. Разум, ещё недавно сонный и медлительный, вдруг прояснился. Ладони перестали мёрзнуть и дрожать. Слабость уходила из тела, и оно наполнялось неведомой доселе энергией. Это было намного приятнее, чем пилюли шиноби.

— Это лучшее, что я когда-либо пробовала, — призналась Сакура. Впервые она была в чём-то согласна с Орочимару. — Ну, расскажешь подробности?

Разумеется, рассказывала Ичиро завуалировано, опасаясь свидетелей, но понять, что она имеет в виду, было несложно. Добрые родственнички были бы рады и вовсе убить её, заметя следы, но Ичиро заявила, что её друзья знают, где она ночует и придут отомстить, если ей причинят вред. У семьи, в самом деле было немало секретов, потому что на все условия они согласились. Похороны уже прошли, увесистый мешочек денег ей выдали — осталось только снять для себя и ребёнка небольшую комнату, но этим Ичиро собиралась заняться уже вечером.

— Правда, не понимаю пока, чем я могу вам пригодиться, — поделилась Ичиро. — Я ведь теперь даже в доме шиноби не живу. Что я могу?

— Ты женщина с ребёнком, — рассудительно произнесла Сакура. — Это уже немало.

Кабуто в его амплуа лекаря-шарлатана не был похож на преступника, ещё более безобидной при нём смотрелась тринадцатилетняя Сакура, но заподозрить Ичиро мог только безумец или гений.

Из кафе Сакура вышла в приподнятом настроении. Кофе продолжал бодрить, птицы по-прежнему пели, город понемногу оживал. Однако когда они с Ичиро свернули в сквер, сердце застучало неестественно быстро.

Они стояли перед памятником. Похожий был и в Конохе — мемориальный камень, на котором были выбиты имена павших шиноби. Их были сотни, нет, тысячи. Из уроков истории Сакура знала, что в иногда Коноха и Кумо были союзниками, иногда — врагами, а порой за одну войну отношения менялись по нескольку раз. Имена, которые в Конохе произносили с ненавистью, здесь были начертаны с уважением и почтением.

А она? Когда она в конце концов умрёт — а это произойдёт, если Орочимару всё же не придумает что-то с бессмертием и не решит осчастливить им и её — кто будет помнить о ней? Её имя будет стёрто, забыто, утрачено, едва ли найдётся кто-то, кто устроит ей похороны…

Всё навалилось сразу. Вместо памятника перед глазами теперь мелькали картинки. Кимимаро на операционном столе, труп мужчины, похожего на Хизаши Хьюгу, Таро с переломанными руками, имена, тысячи вражеских имён. Сакура попробовала зажмуриться, но и это не помогло. Это был тот самый эффект кофе? Или прежде справлявшийся разум наконец-таки сдался?

Что-то тёплое обволокло Сакуру. Она не сразу поняла, что это Ичиро обняла её, ведь ожидала грома с небес, нападения врагов, предательства — чего угодно, но не нежности.

— Мне тоже страшно, — призналась Ичиро, не размыкая объятий. — Кабуто наверняка убьёт меня после того, как я перестану быть полезной. Однако если я откажусь помогать, это произойдёт быстрее и может пострадать мой ребёнок. Ну, а так есть маленький шанс, что всё обойдётся.

Ичиро пыталась донести до Сакуры простую идею — нет смысла беспокоиться о том, чего не миновать. Только тревога от этого не исчезала. Ичиро было в каком-то смысле проще: близость смерти была для неё постоянной.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Сакура, когда Ичиро отпустила её. — За Таро, за то, что теперь в опасности ты и твой ребёнок.

За время в пути она успела привязаться к Ичиро и немного обрадовалась, узнав, что в Кумо им не придётся расставаться. Но сейчас она бы не удивилась, если бы Ичиро ударила её или если бы из-за деревьев вышли АНБУ Кумо. Поэтому-то Кабуто здесь и не было: Ичиро могла поступить как угодно. Однако та лишь посмотрела Сакуре в глаза и сказала:

— Ненавидеть хоть кого-то начну, когда на это будут силы. Сейчас я хочу выжить. Так и передай Кабуто, когда он спросит.

Сакура выдохнула. Паника потихоньку отпускала, к сожалению, обещая вернуться. Ведь ничего не ещё не было решено, а к страхам за себя и Саске прибавилась ещё и Ичиро. Действительно ли Кабуто не нарушит договор и не причинит той вреда? Ему ни к чему были лишние жертвы, но Сакура пока слишком плохо понимала, как он рассуждает.

Часом позже, пересказывая Кабуто итоги встречи, Сакура намеренно опустила сказанное Ичиро. С точки зрения той это могло показаться заверением в верности, но её слова можно было толковать двояко. Если та настолько хотела жить, то могла предать ради более надёжных союзников из Кумо.

— Ты ничего не забыла? — неестественно ласково спросил Кабуто, разливая по чашкам чай. За время отсутствия Сакуры от гостеприимной хозяйки он достал и чайничек, и блюдца, и теперь это немного походило на настоящую чайную церемонию.

— Дословно я и не перескажу, — не понимая, к чему он клонит, пробормотала Сакура.

— «Сейчас я хочу выжить», — идеально подражая тону Ичиро, процитировал Кабуто. — Она ведь просила передать, как же так…

Сердце заколотилось, как тогда, у памятника. Кабуто следил за ней, но как? У него были свои способности, о которых она не знала? Он нанял людей? Или подсадил что-то вроде жучка, но как, где, когда? Машинально Сакура принялась осматривать себя, проверила волосы, карманы, руки — ничего.

— Ободок на голове, — ответил на незаданный вопрос Кабуто, когда она сдалась и выжидающе уставилась на него. — В дороге ты его сняла, чтобы помыть волосы, а я просто влил в него немного чакры и нанёс на оборотную сторону несколько печатей. Стандартная практика в АНБУ любых деревень кстати — так они избегают предательств. Говорю не для того, чтобы ты его выбросила. Это не поможет, понимаешь?

Сакура кивнула. Сорви она с себя ободок, это ничего не решит: Кабуто найдёт что-нибудь ещё — застёжку, пуговицу, воротник.

— Ты не утаила ничего серьёзного, — Кабуто протянул ей чашку, будто бы они вели обычную светскую беседу. — А вот если бы пошла к АНБУ или ещё кому, я бы уже об этом знал. Помни об этом, если тебе в голову придёт мысль о предательстве.

Внутренняя Сакура советовала ударить Кабуто или хотя бы швырнуть в него ободок. Извинения были бессмысленными и ненужными. Обвинения — тоже. Оставалось только последовать примеру Кабуто и притвориться, будто бы ничего и не произошло.

— Поняла, — по вкусу чай оказался плохим, но Сакура сделала большой глоток, пытаясь прогнать сухость в горле. — Захочу связаться с Конохой, передам им сообщение жестами.

— Молодец, — уголки губ Кабуто дрогнули. — Жду такую же сообразительность от тебя завтра. Следующей ночью мы идём похищать тело Хизаши Хьюги.

Музей истории Кумо находился на центральной площади, в огромном белокаменном здании. Якобы созданный ради образования населения, он прославлял силу шиноби Скрытого Облака и устрашал недругов. Разумеется, ничего ценного в музее не находилось, так что за всё время с момента его создания не произошло ни одной кражи.

Музей открывался для посещения в десять утра и был открыт до семи вечера. Обычно кроме пары зевающих чуунинов-стражников больше никого и не было, но началась большая осенняя ярмарка и город был полон приезжих. Музей в кои-то веки был полон. У входа столпилась небольшая очередь: проверка занимала некоторое время. Это была сущая формальность: считать чакру, сделать пометку в листе, проверить вещи, пропустить дальше. Руководство параноидально опасалось, что какой-нибудь недруг оставит в музее взрывную печать. Та же процедура была и на выходе: необходимо было убедиться, что вышел тот же человек, что и входил, с теми же вещами.

Этим утром произошло происшествие, на минуту заставившее стражников отвлечься от рутинной проверки документов. Мирно лежавший кулёк в руках молодой женщины вдруг издал вой и разрыдался. Успокаивали его всей толпой, но младенец униматься не желал. Усталый шиноби при входе махнул рукой на пару выходящих из музея — проверять их и задерживать раздражённую толпу ещё больше не было ни сил, ни времени. В конце концов, за входом было следить куда важнее, чем за выходом. Светловолосый паренёк в очках благодарно кивнул и помахал рукой на прощание стражникам.

Стемнело и последние посетители покинули здание музея. Минул очередной день и лист с перечнем посетителей отправился в очередную стопку в архиве. Щёлкнул замок и уже шиноби-стражники отправились по домам. В конце концов, то, что было по-настоящему важным, охранялось надёжно и без их участия.

— Можно выходить, — жестом показал Кабуто и Сакура ступила на пол музея.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь стрельчатые окна, отбрасывал длинные тени от витрин с формой шиноби и бутафорским оружием.

Из музея вышли их клоны, и Ичиро помогла им сделать это незаметно. Теперь дело было за малым: попасть в те залы, о существовании которых не знал практически никогда.

Хочешь что-то спрятать — положи это у всех на виду. Главные тайны Кумо хранились именно здесь, но знать об этом никто не должен был. Идея совместить музей и хранилище полезных артефактов была безумна и гениальна одновременно. Кабуто узнал о ней случайно как раз в последний свой визит в Кумо. Пытаясь спрятаться от погони, он залез в музей и случайно провалился в потайной люк. По крайней мере, он утверждал, что сделал упал в самое охраняемое помещение деревни ненамеренно: доверять ему даже в такой мелочи было нельзя.

Кабуто кивнул на неприметную полосу на полу и склонился над ней. Вскоре на белом камне засветился причудливый узор. Кабуто сделал шаг вперёд и пропал. Ну, то есть он не исчез мгновенно, скорее, словно провалился сквозь пол. Сакура подошла к узору и коснулась его ладонью. Он не оттолкнул её, не обжёг, напротив, пропустил руку, словно её и не было. Убедившись, что теперь вместо камня лишь иллюзия, Сакура тоже проскользнула сквозь неё.

Кабуто неспроста выговаривал ей вчера о том, что молчание — золото. Хранилище Кумо было покрыто печатями, но и в музее было несколько ловушек. Любой лишний звук, неосторожно проронённое слово и мог прозвучать сигнал тревоги. В будущем Кабуто обещал обучить Сакуру примитивному языку жестов, но пока они договорились только об основных знаках.

Хранилище располагалось прямо под музеем. Верхние этажи были полны побрякушек, в общем-то, бесполезных, но полных чакры. Распознать что-то под землёй в месте, которое буквально источало энергию, было невозможным.

Чьи-то руки обхватили Сакуру и помешали ей рухнуть на пол. Сдержав крик, она дёрнулась в сторону и влетела в стену. Посреди тьмы вспыхнул тусклый огонёк, осветив лицо Кабуто. Он держал в руке обыкновенную свечу — на любое магическое освещение могли среагировать печати. Кабуто явно был недоволен, но на счастье Сакуры, не мог об этом заявить, иначе бы уже давно пустил пару язвительных замечаний.

Помотал головой и махнул рукой — значит, всё было в порядке и стоило следовать за ним. Это они тоже обговорили заранее: ей стоило повторять траекторию его движений точь-в-точь, не отклоняясь ни на шажок. Только в этом случае она могла оставаться в безопасности. Любая ошибка могла стать фатальной, и знание об этом не помогало оставаться хладнокровной.

Шаг. Ещё один. Это напоминало причудливый медленный танец, с определённым ритмом и стилем движений, только вместо мелодии была оглушительная тишина. Самым ужасным было незнание. Сакура не представляла, почему они двигаются именно так, чем обусловлено то, что Кабуто то замирает, то продолжает движение, почему обходит внешне безобидные каменные плиты. И даже спросить и получить привычный ответ-полузагадку не могла. А ещё вся её вера в него зиждилась на мысли, что если бы он хотел, то она давно была мертва — не самое приятное ощущение.

Свеча давала слишком мало света, чтобы осмотреться, и Сакура видела только очертания стен, мебели и спину идущего спереди Кабуто. Вспомнилось, как он встретил их с Саске у входа в убежище: тогда он тоже прекрасно ориентировался в темноте. Связано это было с опытом или Орочимару сделал что-то с его глазами?

Ещё в Конохе Сакуру немного учили ощущать чакру, но здесь это не работало: она была повсюду, оглушала, ослепляла своим количеством. Сакура пообещала себе, что если выберется, то обязательно научится сенсорной технике.

Они прошли зал, другой и, наконец, свернули в узкий коридор. Архивы — свитки и только, которые никто и не открывал после запечатывания. Было до смешного нелепым, что это торжество бюрократии соседствовало с ценными артефактами. Те, конечно, были защищены дополнительно, а для многих предназначались отдельные хранилища. План опирался на то, что Кумо едва ли сумели извлечь пользу из тела Хизаши Хьюги, значит, и достать его должно было быть делом не таким уж и затруднительным.

Страх постепенно отступал, а мысли заполняли бессмысленные размышления. Когда Кабуто вдруг отшатнулся и сделал резкий шаг назад, Сакура помедлила лишь на мгновение, но и этого было достаточно. Вокруг неё по контуру плиты пол вспыхнул синим пламенем и погас.

«Стой», — скомандовал Кабуто жестом, но Сакура и без его подсказок застыла как вкопанная. Она боялась даже дышать: неосторожный вздох мог стать причиной её гибели.

Кабуто должен был сложить сложную печать, достать таинственный артефакт или что-то в этом роде и всё должно прекратиться. Он не мог не ожидать, что всё будет так, он знал о вероятности её ошибки, у него был запасной план… По крайней мере, Сакура отчаянно надеялась на это. Но Кабуто показал прежний жест «стой» и направился прочь, оставляя её в полной темноте. Если бы у Сакуры была возможность говорить, то она бы обложила его последними словами. Или, может быть, так и стоило сделать? Тогда бы шиноби Кумо обнаружили не только её, но и его, сомнительно, что у него получится выбраться.

А ведь Кабуто, как мог, намекал на подобный исход ещё до начала их миссии. Никто не поверит, что ты служишь господину Орочимару — ваши уже достали остальные деревни привычкой вешать на него всех собак. А дальше, хоть до мировой войны и не дойдёт, будет весёленький скандал. Господину Орочимару останется только наблюдать. Он вернётся в убежище с телом и без неё. Более того, Саске тоже будет доволен: она, вероятно, останется жива — шиноби Скрытого Облака не станут убивать ценного свидетеля.

Итак, она стояла перед выбором: закричать, чтобы проиграть вместе с Кабуто или замолчать, понадеявшись, что он ещё вернётся. Ещё в Конохе в одной умной книжке Сакура прочитала, что что-то похожее называется «дилемма заключённого».

Мысленно она нарисовала таблицу, как в учебнике. Четыре варианта.

Первый: он предал, и она мстит. Они оба в проигрыше. Он пойман или убит, она — в тюрьме Кумо. Патовая ситуация, полный крах.

Второй: он предал, а она молчит. Абсолютный выигрыш для Кабуто. И полное поражение для неё. Плен, допросы, неопределённость.

Третий: он хочет вернуться, а она его выдаст. Худший из вариантов, думать о нём много даже не хотелось.

И, наконец, последний: он вернётся, и она его ждёт. Идеальный исход, но насколько он вероятен?

Хотелось завопить, без цели и мотива, ведь сдерживать растущий внутри ужас было всё сложнее. Наруто и даже Саске на её месте бы давно сорвались с места — она всегда была самой сдержанной в команде, но и её терпению был предел. Шикамару точно бы разрабатывал какой-нибудь план, и, наверное, это было бы самое правильное решение, но разум отказывался повиноваться и грозил вот-вот приказать телу наделать глупостей. Открыть рот и выпустить из себя крик или шагнуть вперёд, чтобы покинуть это проклятое место — что может быть проще?

И Сакура убежала, не сдвинувшись с места. Глаза как-то сами собой закрылись, дыхание замедлилось. Она не погружалась в воспоминания, а думала о том, что читала в книгах. Знания успокаивали, рассеивали тревогу, помогали забыться — не потому ли Орочимару настолько на них помешался?

Оксиды являются мощными накопителями чакры. Самым часто используемым является кварц. Он распространён, лёгок в добыче. Даже люди, несведущие в науке или искусствах шиноби, используют его как оберег. Тем не менее, подобные артефакты бесполезны в неумелых руках.

И далее, пометка мелким, но понятным почерком: «3 К-Каге использовал магнетит из-за его свойств? Причём У.Г?». Ломать голову над тем, что он имел в виду, было довольно занимательно. Что У.Г. — это улучшенный геном, и Кабуто интересовала связь способностей прошлого Казекаге и природных свойств минералов, Сакура поняла далеко не сразу. А когда поняла — удивилась: её в тексте зацепило далеко не это.

Родившись в деревне шиноби, она прежде очень мало думала о тех, у кого чакры было недостаточно, чтобы её использовать. Но ведь в каком-то количестве она была у всех, ведь без чакры люди умирали. Значило ли это, что её можно было накопить? Если так, то гипотетически, исключительно гипотетически, мог ли целый город обывателей победить сильного шиноби, используя артефакты-накопители? Их учили: один обученный шиноби стоит армии солдат. Но так ли это было на самом деле?

Сакура открыла глаза и снова подавила желание выругаться — на этот раз от досады на саму себя. Что её знания, что пустые мысли, если она не могла ничего? В стенах кварц, но его из них никак не достать. Хорошей новостью было то, что ловушка, уловив на перепад чакры, не захлопнулась сразу. Плохой — что стоило Сакуре выйти за её пределы, и раздастся сигнал тревоги — реакция на повторный перепад. Может, стоило замедлить потоки чакры в теле, как если бы она находилась под гендзюцу? Но хватит ли этого? Ведь совсем остановить их не выйдет. Что ж, это в любом случае было лучше, чем просто ждать, пока Кабуто вернётся за ней. Если через минуту он не появится, то она…

Шпион Орочимару появился в тот момент, когда Сакура почти решилась претворить свой план в действие. По-прежнему пританцовывая, он подошёл к ней так близко, как только мог, остановившись на соседней плите. В одной руке он по-прежнему держал свечу. Та прогорела на четверть и оставила немало капель на руке Кабуто, теперь выглядевшей болезненно покрасневшей. Сакура не знала, способна ли была бы удержать плавящийся воск сама, не издав ни звука, так что, может, и хорошо, что у неё не было источника света. Второй рукой Кабуто держал бумажный лист, на котором явно в спешке, но довольно разборчиво было написано: «Создай клона на соседней плитке».

Объяснять причины указаний Кабуто явно не собирался, но Сакура уже и сама успела о многом подумать. Её идея состояла в том, чтобы спрятать собственную чакру, он же хотел сравнять чакру на ловушке и соседних плитах. Перепада не произойдёт, потому что её чакра одновременно будет и снаружи, и внутри ловушки. Да, существовал риск, что какая-нибудь ещё печать среагирует на использование дзюцу, но Кабуто явно знал, что делал.

Когда чакры не очень много, её проще контролировать — этому Сакура научилась ещё в Конохе. Именно она, а не Саске или Наруто, первая научилась ходить по вертикальным поверхностям. Это она одна из первых в классе научилась создавать жизнеспособных клонов. А сейчас ей всего-то и требовалось, чтобы клон точно в нужном месте, не заступая на плиту.

Кабуто хотел было снова продолжить писать инструкцию, но клон Сакуры помотал головой. Она и сама понимала, что надо делать. Клон шагнул навстречу оригиналу, перейдя на плитку-ловушку ровно в тот момент, когда Сакура с неё сошла, а затем испарился.

Секунда. Ещё одна. Ничего не произошло. Словно Сакура не стояла несколько минут без движений, мысленно прощаясь с жизнью.

Кабуто на мгновение секунду замер, а затем всё же достал карандаш и, демонстрируя чудеса невиданной ловкости, не отпуская свечи, написал на бумаге только одно слово.

«Молодец».

Спрятав карандаш и бумагу, он достал из наплечной сумки свиток и красноречиво помахал им перед носом у Сакуры. Та не сразу догадалась, что в нём, но когда поняла, ощутила разочарование. Кабуто не просто ушёл, когда она попала в ловушку — он доделал работу, нашёл тело Хизаши Хьюги, запечатал его в свиток и заменил на аналогичное тело. Когда же цель была выполнена, он вернулся за ней, как за менее значимым, но всё же ценным ресурсом. Обижаться на Кабуто было глупо, он поступил так, как и следовало от него ожидать, но неужели вся её роль в вылазке заключалась в том, чтобы попасться в ловушку и ждать, пока её спасут? Сакура покинула Коноху, но ничего не изменилось — как она была бесполезной, так и осталась. Похвала от Кабуто ничего не значила. Впрочем, существовала причина, по которой Кабуто не мог справиться в одиночку.

Из музея легко можно было попасть в хранилище, но обратный путь им был закрыт. Единственный безопасный способ выбраться наружу пролегал через довольно необычный зал.

Гендзюцу всегда были самой загадочной категорией техник. Либо врождённые, либо неподдающиеся объяснениям, иллюзии всегда были загадкой для большинства шиноби. Элементарные приёмы, которые показывали в Академии Шиноби, можно было пересчитать по пальцам, а серьёзные техники не получалось объяснить даже на теоретическом уровне. Сакура читала, что людям с хорошим врождённым контролем чакры, как у неё, должны хорошо даваться гендзюцу, но даже книги, найденные в библиотеке Конохи, уже заставляли её мозги закипать.

Когда Кабуто замер в дверном проёме, Сакура поняла — он попал под воздействие гендзюцу. Зал, в который они шли, был устлан печатями таким образом, что остаться в здравом уме в нём не было ни шанса. Это было запланировано: как бы то ни было, этот зал был одним из немногих безопасных. Правда, в одиночку идти сюда было безумием, вдвоём же — отличным решением. Для рассеивания гендзюцу требовалось всего-то нарушить поток чакры Кабуто — это её научили делать ещё во время подготовки в убежище.

Что видел Кабуто там, в своих грёзах? В этом зале вполне могли тренироваться шиноби Кумо, иллюзии там не были способны причинить серьёзный психологический вред. Сакура не видела его лица, ведь он стоял к ней спиной, но тело было расслабленно, руки опущены — хорошо ещё, он успел передать ей свечу.

Сакура протянула руку, чтобы коснуться Кабуто и влить чакру, но вдруг остановила пальцы в сантиметре от его спины. Впервые с того момента, как она покинула Коноху, никто не смел ей указывать, никто не отбирал у неё право выбирать, никто не манипулировал. Кабуто был совершенно беспомощен. Она могла просто взять и оставить его здесь, а сама попытаться покинуть хранилище каким-нибудь другим способом. Или, ещё лучше, разыграть перед Кумо спектакль — она бедная-несчастная жертва, которую силой заставили проникнуть в хранилище в качестве заложника.

Нет, хоть соблазн был велик, но подставлять Кабуто сейчас она не собиралась. В конце концов, он вернулся за ней, пусть и не сразу. К тому же, они договаривались, что она пробудит его от гендзюцу, и в какой-то степени это было проявлением доверия с его стороны. Едва ли кто-то осудил бы её за предательство того, кто предавал чаще, чем оставался верным, но сама бы Сакура потом не смогла себя за это простить.

И всё же возможность постоять вот так вот в тишине, зная, что от тебя зависит судьба другого человека, нет, не просто человека — того, кто всё это время пытался управлять твоими решениями — трудно было переоценить. В гендзюцу время могло течь по-другому, так что Сакура просто надеялась, что когда Кабуто очнётся, он не заметит её промедления.

Кабуто вдруг покачнулся и начал клониться вперёд. Опасаясь, как бы тот случайно не активировал ловушки шумом, Сакура в спешке наклонился за ним и, удержав его от падения, резко передала чакру.

В глазах на мгновение потемнело — она не привыкла отдавать свою силу в большом количестве так быстро. Однако Кабуто выглядел куда хуже: его глаза метались из стороны в сторону, дыхание стало частым и шумным. Он выглядел настолько потерянным и ошарашенным, что Сакуре даже стало его жаль. Ненадолго — он метнул в неё убийственный взгляд и ткнул пальцем в свечу. Тут слова были излишни — Сакура сглупила. Надеясь, что тот не заметит задержки, Сакура как-то упустила из виду, что свеча постепенно тает, так что Кабуто может знать время, проведённое в иллюзии, довольно точно.

Продолжая касаться Кабуто, Сакура шагнула вперёд, сама попадая под власть гендзюцу. Впрочем, контакт они всё ещё сохраняли, так что иллюзия рассеялась мгновенно, так, что-то мелькнуло перед глазами, не более.

Кроме иллюзий, на тренировочном полигоне Кумо ничего не было, так что они находились в полной безопасности. Иронично, но даже в таких местах кто-то должен был иногда убираться. Где-то здесь должен был быть выход к водостокам — дверь для технического персонала. Однако зал был пуст: только голые каменные стены, ни мебели, ни украшений. Неужели Кабуто ошибся и выход был в другом месте? Или его и вовсе не было? Прежде чем Сакура определила, стоит ли ей паниковать, Кабуто уверенным шагом направился вперёд к противоположной стороне и прошёл сквозь стену. Это было до обидного очевидно: разумеется, в зале гендзюцу все проходы были скрыты иллюзиями. Сакура последовала за ним.

В новом помещении было холодно и влажно, запах ржавчины был настолько сильным, что вызывал тошноту. В отличие от предыдущего просторного зала, тут было тесно от массивных труб, уходящих в потолок и переплетающимися между собой чудными узорами. Впереди чернел очередной проход куда-то вглубь, но эта зияющая дыра не вызывала никакого желания туда идти.

— Поздравляю, — Сакура вздрогнула. Она уже отвыкла от голоса Кабуто. — Мы дошли до места, где можем спокойно поговорить.

Говорить в общем-то и не хотелось. Вопросы были и узнать хотелось многое, только вот Кабуто всё ещё был зол из-за её промедления. Следовало оставить его в гендзюцу насовсем или вызволять сразу — тогда бы она избежала неприятностей.

Нарочито медля, точно раздумывая, с чего начать, Кабуто сделал несколько шагов и по-ребячески запрыгнул на одну из труб. Она выглядела крепче, чем остальные, но всё же издала мучительный скрежет и слегка покачнулась, но, к сожалению, не проломилась под его весом.

Сакура решила прибегнуть к излюбленной тактике, которую научилась применять ещё в Конохе. Когда чувствуешь себя глупо, следует обмануть собеседника и убедить его, что во всём виноват он сам.

— Кабуто, какого хрена? — помогло то, что перед тем, как покинуть убежище, она наткнулась на Таюю и та пополнила её активный словарный запас. — Ты бросил меня в ловушке! В которую я попала по твоей, между прочим, вине! Почему ты предупредил о ней так поздно? Из-за тебя мы чуть не провалились!

Для маленькой комнаты слова разносились эхом слишком громко. Кабуто только улыбнулся уголками губ и поднял руки в примиряющем жесте.

— Давай начнём с самого начала. В хранилище действительно лежит большинство артефактов Кумо, но те, что наиболее ценные, конечно, содержатся отдельно. Попасть к ним — сложная задача, ловушек там слишком много, большинство — смертельные, — принялся за рассказ он медленно, почти убаюкивающе. — К счастью, тело Хизаши для деревни Скрытого Облака бесполезно. Бьякуган там запечатан, больше ничего ценного нет, так что это не более, чем памятный трофей. Таким образом, всё, что нам требовалось — узнать, где тело, дойти до него, забрать и подменить другим.

Господин Орочимару живёт так долго не только потому, что обладает поистине грандиозной силой, но и благодаря своей мудрости. Эта мудрость помогла ему получить много ценных союзников в разных странах. Все взгляды прикованы к сильным шиноби, и никто не подозревает рядового работника архива. Череда совпадений приводит к тому, что этот работник становится главой отдела и получает доступ к секретной информации. К этому моменту он, разумеется, по гроб жизни обязан господину Орочимару. Не желая прощаться с должностью и головой — ведь господин Орочимару — враг Кумо — он сделает всё, чтобы никто не узнал о его связях.

Ночь без сна давала о себе знать. Сакура потрясла головой, пытаясь прогнать сонливость. Она не могла взять в толк, для чего Кабуто рассказывает ей об этом так долго и путанно. Какой-то дурачок выдал ему, как попасть в хранилище — и что с того?

— С самого начала я знал, где расположены ловушки, куда идти, а какие места надо обходить стороной, — продолжал тот тем временем. — У моего плана был лишь один недостаток. Ты. Мне нужны были гарантии, что когда я стану уязвим, ты не оставишь меня в гендзюцу.

«Ты всё ещё из Конохи, а я всё ещё в их книге Бинго. Напомню, я всё ещё не хочу умирать», — так ответил Кабуто на просьбу Сакуры стать его учителем. Он никогда не доверял ей и не скрывал этого.

— Если бы я тебя бросила там, то сама бы попала в плен Кумо, — Сакура озвучила одну из причин, почему так не поступила.

— Изобразила бы из себя мою заложницу и вышла бы сухой из воды, — почти точь-в-точь повторил Кабуто недавние рассуждения Сакуры. — Прогоревшая свеча говорит о твоём промедлении. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предположить: ты сделала свой выбор не предавать меня, потому что, когда ты попала в ловушку, я вернулся за тобой.

Сакура чуть не задохнулась от возмущения.

— Так ты…

— Я сделал так, чтобы ты попала в ловушку, чтобы потом ты оказалась мне благодарна в достаточной степени, чтобы помочь.

Сакура даже растерялась, не зная, как отреагировать на подобное признание. Если бы на месте Кабуто сейчас сидел Наруто, то Сакура бы его поколотила. Нет, Наруто бы такое не посмел говорить. А Саске? Она бы проглотила обиду, сделала вид, что всё в порядке, списала бы всё на его попытки выглядеть хуже, чем на самом деле. Но Кабуто — не Саске, он и рядом с ним не стоял. Можно было вспомнить, что ещё говорила Таюя и обругать его последними словами, но едва ли это его бы задело. Он, должно быть, слышал о себе и не такое. О том, кто постоянно лжёт и манипулирует, вообще редко говорят хорошее. Поэтому Сакура, напротив, сказала самое честное, что только сумела:

— Ты жалок.

Тихие слова повисли в воздухе. На лице Кабуто появилось какое-то новое, прежде невиданное выражение. Удивление? Нет, скорее растерянность и непонимание — для самоуверенного гордеца крайне редкая эмоция.

— Поясни? — он нервно поправил очки.

Видимо, слова Сакуры выбили его из колеи, потому что впервые ей захотелось закатить глаза из-за объяснения очевидных вещей, а не наоборот. Слишком долго она игнорировала призывы внутренней Сакуры высказать Кабуто всё, что она думает.

— Ты потратил столько сил, только чтобы заставить меня почувствовать себя тебе обязанной. Тебе и в голову не могло прийти, что я могу помочь тебе просто так. Любой шиноби деревни, самый слабый генин, справился бы на твоём месте лучше, потому что просто доверился бы товарищу. А самое смешное, что ты гордишься этим бессмысленно сложным планом.

Кабуто театрально громко захлопал в ладоши.

— Неплохая речь. А теперь про Волю Огня мне ещё расскажи! Ты сказала «доверился бы товарищу»? Может, и так, но мы с тобой в лучшем случае — вынужденные союзники. Я доверяю исключительно господину Орочимару, с поправкой на то, что он может посчитать меня бесполезным и предать в любой момент.

Вот теперь Сакуре стало действительно жаль Кабуто, ведь он не видел в своих словах чего-то неправильного.

— Я не про Волю Огня, — терпеливо, как маленькому ребёнку, попыталась объяснить она. — Я про здравый смысл. Ты построил такую сложную систему, чтобы заменить ею простое «давай работать вместе». И ты тратишь на поддержание этой системы больше сил, чем на саму работу.

Сакура подумала, что, если отбросить моральную составляющую вопроса, в плане был один значимый недостаток. Кабуто настолько боялся, что она предаст в зале с гендзюцу, что упустил из виду, что она может сделать это, попав в ловушку. А ведь она тогда хотела закричать, решив, что он её бросил.

— Можешь считать это профессиональной деформацией, если тебе так проще, — заканчивая разговор, Кабуто спрыгнул с трубы, и та снова заскрежетала. — А теперь нам пора уходить.

В очередном свитке оказалась печать призыва. Капля крови — и в и без того тесном закутке стало ещё меньше места: крупная сине-чёрная змея заняла почти всё пространство, прижав Сакуру к стене хвостом.

Помещение с трубами было только самым началом водостоков, чуть дальше было подземное озеро, откуда и набиралась в основном вода для хранилища и музея. Шиноби могли задерживать дыхание намного дольше простых людей, но даже им не по силу было бы продержаться без воздуха столько, сколько требовалось, чтобы проплыть по подземным водам от озера к реке снаружи. К тому же, сильное течение было по зубам только опытным пловцам, но ни Сакура, ни Кабуто, таковыми не являлись. Для этого и требовался призыв, причём требовался конкретный вид змеи.

— С-сачем пос-свал? — недовольно прошипела змея. Хотя, возможно, это была её привычная манера общения. Трудно было представить счастливую змею.

— Нам нужна твоя помощь, госпожа, — Кабуто едва мог двигаться и всё же ухитрился в таком положении поклониться. — Поглоти нас и выплыви с нами наружу. Взамен ты получишь столько свежего мяса, сколько пожелаешь.

Мяса? Сакура надеялась, что речь идёт не о человечине.

— Мне не нужно мяс-со, — повела головой змея. — Даш-шь мне с-силу.

Силу? Это значило, что змее требовалась помощь с каким-то делом, и Кабуто должен был помочь ей разобраться? Сакура не стала задавать вопрос — змея игнорировала её, оно и к лучшему.

— Хорошо, — покладисто согласился Кабуто, не желая спорить со змеёй. — Я дам тебе силу.

— С-сейчас, — настояла змея. — Не потом. А то я уползу и ос-ставлю вас-с гнить с-сдесь.

Такая перспектива явно не устраивала Кабуто. Он не выглядел напуганным, разве что немного раздражённым. Требования змеи ему явно не нравились, но он находил их приемлемыми.

— Госпожа просит нас любезно поделиться нас своей чакрой, — обратился он к Сакуре. — На свиданиях обычно платят мужчины, но раз уж мы не состоим в отношениях, предлагаю поделить плату поровну.

Шутка прозвучала нарочито неуместно. Сакуре ещё ни разу не приходилось отдавать вот так свою чакру не человеку. Она почти не общалась с призванными животными, разве что с Паккуном, и не знала, как именно это происходит. Змеи кусают? Насколько это больно и опасно? И главное — можно ли как-то отказаться? Идея лезть в змею начинала казаться всё более сомнительной. В конце концов, наружу их могли и не вернуть.

— С-слабое мяс-со, — презрительно прошелестела змея, рассматривая Сакуру. Та мгновенно отвела взгляд. В янтарных глазах не было намерения убийства, как у Орочимару, но они всё ещё были очень пугающими. — Ты с-сильнее. Вкус-снее.

Вряд ли подобная характеристика обрадовала Кабуто. Он поморщился, но всё же кивнул и протянул руку в сторону змеи. В мгновение ока та обвилась вокруг неё, заставив Кабуто упасть на колени под её тяжестью. Он не издал ни звука, сжав зубы так крепко, что Сакуре казалось, что она почти слышит их скрежет. Через несколько секунд змея разжала хватку и Кабуто рухнул ничком рухнул на каменный пол, судорожно хватая ртом воздух. Каждый вдох давался ему с трудом.

— С-спасибо, — оказывается, змея умела благодарить. — А теперь полес-сайте в мою пас-сть.

Змея отползла вглубь озера и ещё увеличилась в размерах. Теперь она была не просто большой, она была гигантской. Её раскрытая пасть напоминала тёмный туннель, а изнутри тянуло чем-то едким.

Кабуто продолжал лежать без движения. Неужели змея высосала из него так много чакры? Он не умирал, но в таком состоянии не мог перемещаться самостоятельно. Уже второй раз за сегодня он оказывался абсолютно беспомощен. Только раньше Сакуру удерживала мысль о том, что он ей помог выпутаться из ловушки. После недавнего откровенного разговора она знала о всех его манипуляциях. На что он вообще рассчитывал, когда делился с нею своими мотивами? Она задаст ему этот вопрос после.

Тащить Кабуто оказалось тяжело, учитывая, что он потерял сознание, как только Сакура подошла к нему. Она не церемонилась, просто ухватила его за одежду и тянула изо всех сил. Когда ей всё уже удалось закинуть его в змею и забраться следом, она ощутила парадоксальное облегчение. Да, она находилась внутри жуткого существа с непомерными аппетитами, но, по крайней мере, могла перевести дух.

Не каждой тринадцатилетней девочке доводится путешествовать по подземным озёрам чужой деревни, находясь в огромной змее. Наверное, Сакуре следовало запоминать ощущения, пытаться прикинуть их примерный маршрут, ждать подвоха, но усталость давала знать. Кабуто в кои-то веки не шевелился и молчал. Ритмичные сокращения мышц змеи, несущий их сквозь толщу воды, были монотонными и убаюкивающими. Вдобавок, было тепло и темно, так что Сакура сама не заметила, как задремала.

Очнулась Сакура, лёжа на спине. Сквозь ветви деревьев мерцали редкие звёзды. Вместо странного запаха из желудка змеи — аромат хвои и сырой земли, тепло сменилось холодом и влагой. Тишину нарушал только шум воды — неподалёку текла река.

Она резко села, сердце заколотилось в груди. Где они? Память медленно возвращалась: хранилище, змея, внезапно накатившая сонливость… Кабуто! Она в панике огляделась и обнаружила его неподалёку. Он уже пришёл в себя и сидел, опираясь на древесный ствол. Лунный свет освещал его бледное, но больше не смертельно-белое лицо.

— Доброе утро, — прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом.

Сакуре многое хотела узнать, но понимала, что Кабуто не в состоянии сейчас ответить ни на один её вопрос. Не хватало только, чтобы он снова потерял сознание — его помощь всё ещё была необходима.

В деревню получится попасть только утром. До этого они должны были провести остаток ночи в лесу. Поздней осенью было достаточно холодно, чтобы можно было замёрзнуть насмерть. Разжигать огонь значило опасаться быть замеченными, так что на этот случай у Кабуто были припасены согревающие зелья, но он не спешил их искать. Настолько обессилел?

— Дай сумку мне, — предложила Сакура. — Я разберусь.

— Там защитная печать. Открывается только моей чакрой. Не смогу… — последнее Кабуто произнёс уже совсем тихо.

Сбылось то, чего Сакура так боялась — Кабуто стал жертвой собственной паранойи. Его недоверие к ней обернулось против него самого. Пережив кучу опасных миссий, победив немало врагов и преодолев множество опасностей, он рисковал схватить переохлаждение из-за собственной же охранной печати на аптечке. Кабуто всегда мог что-то придумать, но в полуобморочном состоянии при Сакуре он оказывался впервые. То, что он ещё разговаривал, уже было чудом. А значит, решать проблему нужно было ей. И как можно быстрее — по крайней мере до того, как Кабуто вновь потеряет сознание.

— Если я передам тебе свою чакру, она станет твоей? — недовольно буркнула она.

Делиться с ним всеми своими силами Сакура, конечно, не собиралась. Но многого ведь ему и не нужно было — только чтобы печать распознала его. Сакура ещё плохо понимала, как именно работает чакра и сколько времени требуется для её усвоения, но ведь рано или поздно она сливалась с остальной чакрой, циркулирующей по организму. Это должно было сработать.

— Попробуешь взять больше, чем надо… — начала было она угрозу и осеклась. Она ведь и на предложение своё ответа не получила.

Вздохнув, Сакура подошла к нему и опустилась рядом на колени. Рука у него была ледяная, но следов от змеи на ней никаких не было, и её она положила на полураскрытую сумку — так, чтобы она касалась печати. Как и тогда, в зале с гендзюцу, она передала совсем немного чакры. В этот раз обошлось даже без головокружения — она разорвала контакт, как только раздался щелчок и сумка открылась.

Хвала богам, нужные склянки были подписаны — Кабуто предполагал, что открывать их будет Сакура? Она надеялась, что этикетка с надписью «согревающее» говорила правду, а не маскировала какой-то яд. Пробовать это первой Сакура не собиралась, поэтому первую порцию влила в Кабуто — дрожащими руками он бы не смог её удержать.

Воздействие оно оказало мгновенное — бесполезные и слишком медленные эликсиры Кабуто бы и не взял с собой. Судя по всему, содержимое склянки ещё и ускоряло восстановление чакры, потому что всего спустя минуту Кабуто заговорил, и голос его был куда бодрее, чем прежде:

— Не бойся, оно не отравленное. Пей, а то замёрзнешь.

Только тогда Сакура отпила сама. Лёгкая горечь во вкусе отдавала травами. Тепло разлилось по жилам, согревая изнутри. Только теперь Сакура поняла, насколько же устала. Сон внутри змеи совсем не придал ей сил. Она не привыкла не спать ночами и тем более совершать вот такие ограбления. Веки тяжелели, угрожая вот-вот сомкнуться.

— Спи, — слабость сделала Кабуто непривычно покладистым. — Я подежурю.

И Сакура в кои-то веки подчинилась без вопросов.

Кабуто разбудил Сакуру на рассвете. Он выглядел довольно бодрым, особенно в сравнении с собой ночью, а очки удачно делали мешки под глазами почти незаметными. Будто и не лежал он вчера в полубессознательном состоянии, не в силах открыть собственную сумку. А вот Сакура, напротив, чувствовала себя совершенно разбитой. Несмотря на выпитый вчера согревающий элексир, она чувствовала, что заболевает. Говорить об этом не стала — Кабуто, скорее всего, не волновало её состояние, пока она могла ходить. Таков был подход его господина, а он старался во всём ему подражать.

Возвращение в деревню прошло без происшествий. Стражник, зевая, выслушал выдумку о том, что они вышли из города вчера днём, чтобы встретиться с друзьями-фермерами, живущими неподалёку от деревни. Это была обычная история: люди селились неподалёку от скрытых деревень, заводили овец или коз и продавали молоко и шерсть шиноби. Проверять, Сакура и Кабуто покидали ли город через ворота, никто, конечно же, не стал — в Кумо ежедневно приходили сотни людей.

Путь до гостиницы показался Сакуре бесконечно длинным. Горло болело всё сильнее, глаза слезились, а голова раскалывалась. Она еле волочила ноги, а Кабуто шёл, как ни в чём не бывало, привычным быстрым шагом. Он то ли не замечал её состояние, то ли делал вид, что всё в порядке. Тем удивительнее было для Сакуры, когда, не дойдя пары кварталов, они свернули на незнакомую узкую улочку.

— Куда…? — начала было она, но Кабуто перебил её:

— Мы уже пришли.

Кабуто подошёл к невысокому домику и потянул дверь на себя. Крайне неохотно, с мучительным скрипом, та отворилась. Сакура, наконец, догадалась поднять глаза и прочесть на замызганной грязью вывеске «Аптека».

В этом месте работал очередной союзник Орочимару? Или «аптека» была только прикрытием и здесь было очередное убежище? А может, Кабуто хотел что-то украсть? Мысли в голове шевелились слишком медленно. Какой-то частью сознания Сакура понимала, что не может сейчас рассуждать разумно. Плохо. Чувствовать себя глупой вообще неприятно, но теперь от этого могла зависеть её жизнь. Она замерла на пороге, не в силах сделать шаг вперёд.

— Кого принесло в такую рань? — раздалось ворчание из глубины домика.

Кабуто слегка подтолкнул Сакуру, и она вошла внутрь. Это действительно была простая аптека. Внутри — прилавок и худощавый старик с длиннющей бородой и недовольным выражением лица. Кажется, до их прихода он спал.

— Прошу прощения за столь ранний визит, — попытался очаровать его вежливостью Кабуто. Знакомы они не были. — Мне говорили, у вас тут аптека работает почти круглосуточно, а моя кузина заболела. Нам бы что-нибудь от простуды.

Пока старик что-то бормотал себе под нос, собирая микстуры, Сакура пыталась сообразить, что не так. Все выглядело... слишком нормально. Слишком буднично. Но ведь должен же был быть подвох хоть в чём-то!

Раздражённый внезапным пробуждением, старик-аптекарь запросил за микстуры цены вдвое больше обычного — во всяком случае, если сравнивать с ценами в Конохе. Кабуто поторговался, чтобы не вызывать подозрений, но взял всё, что предложил старик, хотя явно собирался явно выбросить половину навязанных лекарств.

— Знаешь, это забавно, — сказал Кабуто, когда они вышли из домика. — Я знаю множество ядов и противоядий, мне известно, как работает человеческое тело, я могу исцелять даже самые тяжёлые ранения. А управляться с простудой не умею. И никто не умеет, ни один шиноби во всех деревнях.

В который раз вместо «человек» Кабуто употребил «шиноби». Он ведь как никто другой знал, что обычные люди порой справляются ничуть не хуже ниндзя, но всё равно не воспринимал их всерьёз. Может, поэтому никто так и не знал, как бороться с простудой. Где-нибудь далеко в горном селе бабушка изобрела средство от простуды, но мир так и не узнал об этом, потому что ждал решения всех проблем от шиноби. От этой мысли Сакуре стало грустно.

— А ребёнок Ичиро? — вспомнила она. — Ты же его как-то вылечил?

— Просто передал ему чакру, — покачал головой Кабуто. — Надёжное средство, но чакры требуется очень много. На ребёнка меня хватило, на тебя, тем более сейчас — нет.

Значит, на самом деле, после ночи Кабуто ещё не оправился. Интересно, много ли чакры требовалось младенцу? Тогда Сакура не заметила, чтобы Кабуто был усталым. Змея потребовала от него намного больше. Почему от него? Она сказала, что его чакра вкуснее, но что на это могло повлиять? Ладно бы он был из известного рода, вроде Учих или Хьюг, говорили, что у тех чакра необычная, но что было не так с ним? Голова всё ещё плохо соображала. Она сама только что мысленно попрекнула Кабуто за презрение к простым людям и лицемерно рассуждала точно также. Неважно, это всё могло подождать.

Хозяйка гостиницы, едва увидев Микако, набросилась на Рёдзи.

— Где вы пропадали? Что ты сделал с бедной девочкой?

Микако не смотрелась в зеркало, но, судя по квохтанью хозяйки, выглядела она ужасно. Ночевала в лесу, а сор из волос вычесать не удосужилась, плащ и сапоги замызганы грязью, да ещё и болезнь. Стражникам и аптекарю до её внешности не было никакого дела, но хозяйка гостиницы мелкие детали складывать друг с другом умела.

— Мы ходили к фермерам за пределы деревни. Заночевали в лесу, вот Микако и простудилась, — оправдался Рёдзи, но хозяйку так просто было не провести.

— В лесу? — хозяйка скрестила руки на груди. Её взгляд, острый как булавка, перешел с Микако на Рёдзи. — Так могли бы у фермеров и заночевать. А на дворе-то уже почти зима. И что это вас в такую пору в лес понесло? Ягоды собирать? Грибы? Или, может, соловьев слушать?

В её голосе звенела ядовитая насмешка — она не верила ни единому слову. Нормальные люди не шляются по лесу ночью просто так.

Микако заметила, как Рёдзи сжал кулаки. Его терпение заканчивалось, и Микако могла понять его. Всё, о чём они мечтали долгое время — тишина и покой комнаты, возможность поспать на мягкой циновке и пообедать. Вместо этого он был вынужден оправдываться перед женщиной, которая не должна была задавать никаких вопросов. Всем богам Микако взмолилась, чтобы тот не наговорил глупостей, но он примиряюще поднял руки.

— Я понимаю, что это всё выглядит странно, но мы искали змей.

— Змей? — удивилась хозяйка. Она была готова к любым оправданиям, но не к таким.

Рёдзи начал рассказ. Микако диву давалась, как ему удаётся импровизировать и при этом говорить так складно, почти неестественно.

— Наш дед был замкнутым, чудаковатым человеком, одержимым наукой. Он очень любил змей, намного больше, чем людей, поэтому в деревне его побаивались. Поздней осенью гадюки ищут убежища в норах грызунов и сбиваются там в клубки. Это очень красивое зрелище. Это было тем немногим, что дед был готов с нами разделить. С тех пор, — продолжал Рёдзи, и в его голосе зазвучала ностальгическая нежность, от которой у Микако по спине побежали мурашки, настолько убедительно он звучал, — каждый год осенью мы вспоминаем те славные дни. Увидев ползущую змею, мы не удержались и решили проследить за ней. Нам удалось увидеть змеиный клубок, но это задержало нас на обратном пути. А пробираться к деревне в темноте, когда по лесу ползает множество гадюк, мы не рискнули. Глупо получилось, но как уж есть.

Хозяйка слушала, и ее жесткое выражение лица постепенно смягчалось. Подозрение в ее глазах сменилось пониманием, а затем и легкой улыбкой.

— Эх, молодость-молодость… Ходить за змеями — это же надо было додуматься! Понравились тебе змеи? — обратилась она к Микако. — Только правду.

Микако вспомнила чудовищную змею на экзамене на чуунина, Орочимару и вчерашнюю знакомую. Жажда убивать, неуёмный голод и холодное безразличие в вертикальных зрачках. Как бы она ни пыталась, она не могла убедительно солгать и сказать: «Да».

— Они страшные, — всхлипнула Микако. Слезящиеся глаза были как нельзя кстати. — Красивые, но жуткие.

Это была чистейшая правда. Змеи завораживали, отрицать это было глупо, но перед ними Микако ощущала себя беспомощным кроликом, послушно идущим в пасть хищника. А вчера она стала этим кроликом буквально.

— Ой, бедняжка! — хозяйка раскрыла объятия, но, не решаясь обнять грязную Микако, ограничилась сочувственным похлопыванием по плечу. — Конечно они страшные! Кто ж их не боится! Это всё идиотские фантазии твоего брата, — бросила она взгляд на Кабуто, в котором теперь читалось не подозрение, а негодование. — Марш в комнату, сию же минуту! Я несу чай с медом и сухое белье. И чтобы я больше ни слова не слышала о ваших змеях!

Когда они остались вдвоём, Сакура вытерла слёзы, поражаясь, как быстро научилась успокаиваться. Раньше расклеившись, она бы не сумела собраться и за пару часов. Возможно, потому, что теперь хладнокровие было вопросом выживания.

Рассказ Кабуто звучал слишком правдиво, чтобы быть выдуманным до конца. Чудаковатый дедушка, одержимый наукой и держащий в страхе всю деревню, действительно существовал.

— Наш дедушка — Орочимару? — шёпотом спросила она, опасаясь произносить это громко.

— Ага. Он ведь мне и вправду клубки змей показывал. Только там каждая была по десятку метров в длину.

Кабуто хихикнул. И ещё раз. Ситуация была до того нелепая, что Сакура невольно подхватила его смех. Когда хозяйка гостиницы пришла в комнату с дымящимися чашками на подносе, они валялись на полу, не в силах унять истерический хохот.

* * *

Два дня Сакура провела в постели. Благодаря заботе хозяйки и микстурам, купленным в аптеке, болезнь проходила легко. Кабуто уходил на весь день, появлялся часов в девять вечера и засыпал, а когда просыпалась Сакура, его уже не было. Чем он занимался, она не спрашивала — хотел бы, чтобы она знала, уже рассказал бы. Но теперь она выздоравливала, а это значило, что их пребывание в Кумо подходило к концу. На ту самую ярмарку, куда съезжались все торговцы, попасть ей так и не удалось — да и не хотелось, на самом деле: страх быть разоблачённой случайным знакомым из Конохи был силён. Кабуто зато приволок оттуда целый мешок зёрен кофе, в основном в качестве подарка по возвращению для господина, но Сакура надеялась, что и ей немного перепадёт.

— Почему для змей твоя чакра вкуснее моей?

Кабуто опустился на пол напротив неё, скрестив ноги. Этим утром он никуда не пошёл, так что вопрос Сакуры был первым, что он услышал от неё за последние дни. Впрочем, если он и был удивлён, то ничем это не выдал.

— Вид чакры зависит от множества факторов, — занудно начал Кабуто, как если бы читал лекцию перед классом, а не отвечал на простой вопрос. — Наследственность, приобретённые силы, эмоции. Поэтому, например, Учихи пробуждают шаринган в состоянии стресса — чакра меняется нужным образом. Однако, кроме этого, возможны искусственные, более… тонкие изменения.

— Например?

— Ты заболела, а я нет. У меня есть иммунитет ко многим ядам. Если потребуется, я продержусь без еды и воды вдвое больше неподготовленного человека, — перечислил Кабуто. — Маленькие радости жизни, когда твой господин — величайший учёный всех времён. К сожалению, теперь я излишне привлекателен для змей.

Кабуто говорил так, будто бы в его способностях не было особого секрета, но Сакура понимала, что ни одному шиноби из Кумо или Конохи он бы этого не рассказал. Выходит, он всё же решил обучать её и поэтому готов делиться знаниями? Или дело не в том, что она почти стала его ученицей? На миссии она трижды спасла его. Да, в зале с гендзюцу это было частью плана, и да, теперь она знала, что в лесу смерть от переохлаждения грозила только ей. Но когда он свалился без сознания, отдав почти всю свою чакру змее, это Сакура тащила его на себе. Оценил ли он это или принял как данность?

— Ты не боялся, что я брошу в водостоках? — прямо спросила Сакура. — Заберусь в змею и оставлю тебя там без сил?

Сакура была уверена, что Кабуто гордо заявит, что просчитал все её решения на двести шагов вперёд, и любые действия — результаты его точных манипуляций. Это, конечно, было бы приятной для него ложью. Кабуто был хитрым и опытным шпионом, но он не был идеален, в чём Сакура уже неоднократно убеждалась. Он ошибался, пусть значительно реже, чем она, и то столкновение с хозяйкой было этому подтверждением. Пройдя через множество миссий, он стал слишком самоуверен и недооценивал простых людей и их чувства. Ему было проще понять жажду мести, гордость, алчность, чем страх и желание выжить, пусть последнее и было ему свойственно.

— Тогда решала не ты, а змея, — такого ответа Сакура не ожидала. — Она бы поглотила меня и без твоей помощи, а потом я бы всё равно уснул — внутри змей вырабатываются усыпляющие ферменты. Не имело большого значения, когда именно я потеряю сознание. Змеи довольно своеобразные существа. Они одержимы силой и вечной жизнью, их волнуют только они сами. Но при этом они честные и верные: если сделка была заключена, змея её уже не нарушит.

У Сакуры вновь появилось подозрение, что Кабуто говорит не столько о змеях, сколько об Орочимару. Тот забавным образом избегал прямой лжи, возможно, это и подкупало его многочисленных сторонников. Воплощением этой странности была его попытка договориться с Цунаде. О ней Сакура знала исключительно от Кабуто, но звучала она с одной стороны правдоподобно, а с другой — как анекдот. Кто, кроме змеиного саннина, заявлялся бы к подруге юности со словами: «Привет, я недавно убил нашего учителя и почти разрушил наш бывший дом, будем союзниками?». Это отдавало его фирменными безумием и гениальностью. Никакого лицемерия и лжи, даже если это испортит результат. Орочимару обещал силу — он её давал, заранее предупреждая, какую цену придётся заплатить. Интересно, что ему нужно было от Саске? Надо было бы узнать по возвращению в убежище. Но эта мысль быстро вылетела у неё из головы, сменившись более актуальной:

— Ты поэтому так откровенен со мной? Говоришь правду о своих поступках даже в ущерб себе самому. Это такая честность?

Смириться с мыслью, что Орочимару, при всех его очевидных недостатках, был искренней многих шиноби Листа, Сакура ещё могла. Но Кабуто был шпионом, лгать у него выходило естественней, чем говорить правду. Или именно поэтому для него честность имела большее значение, чем для кого-либо ещё?

— Верно, — несколько помедлив, сказал Кабуто. — Я намного слабее господина Орочимару и не всегда могу позволить себе такую роскошь, как прямоту в действиях и правду в словах. Я всё ещё не хочу умирать. Но раз уж мы на одной миссии, к чему мне от тебя что-то скрывать?

Сакура растерялась. «Спасибо» говорить не хотелось — благодарности за раскрытие своих мотивов Кабуто не дождётся. Желания придираться и искать подвох тоже не было. После его слов Сакура, кажется, стала лучше его понимать — они были большей искренностью, чем всё, что он говорил до этого.

— Мы покидаем Кумо сегодня, так? — решила она сменить тему.

— Да. Напоследок заглянем к Ичиро.

До Кумо они добирались десять дней, ещё четыре дня они провели в деревне, значит, прошло уже две недели, как они покинули убежище. Когда они вернутся, уже будет зима. Изменится ли за это время Саске? А Сакура — как оправдается перед ним, как объяснит своё исчезновение? Или, что ещё хуже, что если Саске и не заметил, что её всё это время не было рядом? Тогда окажется, что Кабуто прав — ему всё равно на её существование.

А Коноха? Продолжают ли их искать? Наруто точно не сдастся и до самого конца будет верить в неё с Саске, но остальная деревня наверняка считает их предателями. Если Сакура случайно столкнётся с Ино, не нападёт ли та на бывшую подругу? А Какаши — считает ли всё ещё её своей ученицей? Рано или поздно они встретятся, но как это произойдёт и когда — неизвестно.

«Я делаю это, потому что не могу бросить Саске». «Я делаю это, потому что только так смогу чего-то добиться». «Я делаю это, потому что хочу помочь Конохе». Причин было много, а итог — один. Несмотря ни на что, Сакура не жалела, что отправилась тогда в убежище Орочимару вместе с Саске.

* * *

Встреча с Ичиро была назначена на полдень в том же кафе, где они прежде виделись с Сакурой. Кабуто хотел на всякий случай забрать свитки с печатями, а Сакура просто была рада встретиться с подругой, пусть неясное чувство тревоги и не отпускало её. Ичиро была уверена, что её устранят, как свидетеля. Она помогала отвлекать внимание у входа в музей, она же, как выяснилось, по приказу Кабуто общалась с сотрудником архива, так что планы хранилища без неё получить было бы труднее. Она знала слишком много и разумно полагала, что это опасно для её жизни.

— Я волнуюсь за Ичиро, — поделилась своим беспокойством Сакура перед выходом. — Она предполагала, что ты захочешь её убить.

— Глупости какие, — насмешливо фыркнул Кабуто. Он собирал вещи в дорогу, и, казалось, был увлечён этим процессом больше, чем диалогом. — Зачем мне убивать ценный ресурс. Ичиро ещё может не раз нам пригодиться.

— Она-то об этом не знает, — закатила глаза Сакура. Она опять чувствовала себя единственным мыслящим человеком из них двоих.

— Ну и пусть боится. Страх за свою жизнь — прекрасная мотивация. Ичиро одна, без дзюцу, без связей — ничего не сможет, даже если захочет. А если страха мало, то есть ещё выгода. Благодаря нам она обрела немало и может заполучить больше, если будет хорошо работать — она это понимает.

Сакура промолчала, не сказав, что возможно, страха было не мало, а даже слишком много. Кабуто утверждал, что люди схожи между собой сильнее, чем кажется. Если это так, то на месте Ичиро Сакура бы боялась достаточно сильно, чтобы поступать верно.

Ичиро уже ждала их за столиком в кафе. Сакура ожидала увидеть её измотанной и уставшей, но Ичиро выглядела лучше, чем когда-либо ещё. Судя по всему, она наконец-то начала нормально питаться, да и одежда её была пусть и простой, но новой, без заплат. Увидев Кабуто и Сакуру, она оживлённо помахала им рукой, подзывая.

— Я уже сделала заказ, — объявила она вместо приветствия.

И действительно, вскоре светловолосая девушка-официантка поднесла три кружки — две с кофе и одну с чаем. Ичиро подвинула к себе кофе, удивив Сакуру: она-то помнила, что той кофе показался жуткой гадостью. Неужели за пару дней та изменила своё мнение? Сакура взяла вторую кружку с кофе, оставляя Кабуто чай.

— Я дала своему сыну имя, — объявила Ичиро. — Теперь его зовут Таро.

Выбор имени был странным, но вполне в духе Ичиро: как бы она ни относилась к Таро, именно благодаря его самоубийству её жизнь в Кумо сложилась именно таким образом. А ещё это значило, что Ичиро приняла то, что её сын будет жить, окончательно. Она больше не боялась привязаться к нему, потому что он мог умереть до неё.

Сакура резко мотнула головой, чуть не расплескав кофе. Ичиро дала имя ребёнку потому, что знала, что он выживет или потому, что считала, что погибнет до него? В последнем случае…

— Славное имя, — перебил её мысли Кабуто, мешая сосредоточиться. — Будешь растить из него шиноби Кумо?

— Постараюсь, — коротко ответила Ичиро.

Ичиро упоминала об этом прежде. Логика была простая — в случае беды шиноби будет проще защитить себя. Да, ответственность тоже была больше, а миссии могли быть по-настоящему опасными, однако это не шло ни в какое сравнение с участью бесправного крестьянина, которого в любой момент могут раздавить, как букашку, окажись его дом случайно между двух воюющих деревень. Ичиро была беспомощна и не желала такой участи сыну. В то же время связь с ними могла не просто погубить её, но и испортить жизнь Таро. Кто возьмёт его учиться, если его мать окажется предательницей, помогающей шпионам Орочимару?

— Я надеюсь, тебе понравилось работать с нами, и мы продолжим сотрудничество в дальнейшем, — излишне официально заявил Кабуто.

— Как знать, — рассеянно проронила Ичиро.

Разговор не клеился. Сакура продолжала пить кофе, но тот не приносил ей привычного удовольствия — в атмосфере взаимной неловкости невозможно было расслабиться.

— Чай здесь просто замечательный, с необычным ароматом миндаля, — Кабуто прищурил глаза от удовольствия. — Надо бы спросить у владельца кафе, что за специи они туда добавляют?

Сакура смутилась, не понимая, к чему Кабуто клонит. Невольно она заозиралась в поисках официантки — это ведь была адресована похвала чаю? Официантка куда-то запропастилась, посетителей, несмотря на выходной день, тоже не было. В кафе, кроме них с Ичиро, никого не было.

Кабуто демонстративно сделал большой глоток, опустошая чашку сразу наполовину.

— Ичиро, дорогая, тебе стоило подобрать что-то менее банальное, чем цианистый калий, раз уж собралась меня травить. Он перестал на меня действовать лет пять назад.

Сакура вспомнила недавний разговор о вкусе чакры. Тогда Кабуто хвастался своей выносливостью и упоминал иммунитет к ядам. Кто ж знал, что ей придётся убедиться в нём так скоро. Но она-то от ядов никак не была защищена! В спешке она понюхала кофе, но не почувствовала никаких странных запахов.

— Не переживай, — обманчиво-мягко улыбнулся Кабуто и вновь поднёс чашку к губам. — Ичиро всё предусмотрела. Она ведь тобой дорожит, вот и подмешала яд только в чай, зная, что ты выберешь кофе. Верно я говорю, Ичиро?

Ичиро не ответила. Она сидела неподвижно, словно высеченная из камня. Лицо её было бледным, как мел, дрожащие пальцы вцепились в край стола. Сакура чувствовала себя ничуть не лучше: кровь прилила к лицу, голова кружилась от непонимания, что будет дальше. Лучше всех себя чувствовал отравленный Кабуто, продолжающий смаковать чай как изысканное вино.

— Мне даже любопытно, почему ты так заботишься о Сакуре. Мы с ней для тебя ведь одного поля ягоды. Два незнакомца, появившихся из ниоткуда и сделавших твою жизнь красочней, — рассуждал Кабуто. — Но меня ты хочешь убить, а её — нет.

Кабуто казался расстроенным избирательностью Ичиро, но Сакура знала: на деле он просто играется. Ичиро — всего лишь слабая девушка. Её единственным шансом на спасение было подчиниться и беспрекословно выполнять все требования Кабуто, а теперь она была обречена. Но ведь Ичиро знала, что Кабуто — лекарь, значит, может разбираться в ядах. Почему тогда попыталась отравить его? Неужели не было другого способа?

— Сакура — такая же жертва, как и я, — тихо сказала Ичиро. — Сакура, ты ведь из деревни Скрытого Листа?

Сакура была готова к чему угодно: к тому, что Ичиро выхватит нож или окажется, что на самом деле она всё-таки использует дзюцу или что тоже работает на Орочимару… Но только не к этому. Уйдя из Конохи, Сакура не перестала считать себя её частью. Она по-прежнему следовала Воле Огня. Но за время, проведённое вне деревни, она думала об этом всё реже и реже. Услышать от Ичиро напоминание о собственной принадлежности она не ожидала.

— Я наблюдала за шиноби Кумо, ты похожа на них. А говоришь ты, как я, значит, тоже из страны Огня. Кабуто же кто угодно, но только не шиноби деревни. Значит, ты сбежала из Конохи или тебя похитили — неважно. Я не знаю, что он тебе наговорил и как убедил ему помогать, но ты не на своём месте. Возвращайся в деревню, пока можешь.

— Уже не могу, — призналась Сакура не столько Ичиро, сколько себе.

Жизнь Ичиро висела на волоске, но помимо этого что-то ещё было не так. Ичиро была проницательной и лишний раз это доказывала своими выводами. Но если она была так умна, почему она выбрала именно яд? Не потому ли, что знала: он точно не сработает? И заденет Кабуто за живое. Тот начнёт долгую игру в кошки-мышки, желая вдоволь насладиться её страхом и…

— Это ловушка, — вслух произнесла Сакура то, что вертелось у неё на языке с момента входа в кафе.

Кабуто мгновенно вскочил и бросился к двери, но Ичиро остановила его:

— Не стоит. Официантка активировала взрывные печати снаружи.

Кабуто замер у самой двери, его рука, уже протянутая к ручке, медленно опустилась. Он не обернулся, но Сакура увидела, как напряглись его плечи.

— АНБУ? — спросил он безразличным тоном, будто уточняя прогноз погоды.

— Не совсем, — Ичиро отпила последний глоток кофе. Её руки больше не дрожали, а цвет возвращался к лицу. — Семья моего покойного мужа решила помочь мне, когда я намекнула, что это вы подкинули им труп. Они снабдили меня ресурсами. От меня требовалось только тянуть время. А вот АНБУ будет здесь с минуту на минуту. Я не ошибусь, если предположу, что они вас опознают?

— Я переживу взрыв и сбегу, — сказал Кабуто будничным тоном. — А вот достанут ли тебя из-под завалов — не знаю.

— Обрушишь здание — за тобой будет гнаться не маленький отряд АНБУ, а большинство дееспособных шиноби Кумо. Может, и сбежишь, но Сакура — нет.

У Ичиро никогда не было много близких людей. Отец и муж умерли, оставался лишь ребёнок. Может, поэтому она так и привязалась к Сакуре? Та стала ей младшей сестрой, а о сёстрах принято заботиться, даже когда те против. Ичиро совершенно справедливо считала, что Сакуре нечего делать с Кабуто, а шиноби Кумо не причинят вреда тринадцатилетней девочке и вернут её домой — ставка была не на милосердие АНБУ, а на нежелание развязывать войну с Конохой. Всё это было не чтобы избавиться от Кабуто, а чтобы защитить Сакуру.

— Смешно. Ты заботишься о том, чтобы Сакура вернулась в Коноху, больше, чем все её соотечественники вместе взятые, — Кабуто тоже понял замысел Ичиро. — А теперь, если не возражаешь, мы закончим нашу беседу. Мне нужно сосредоточиться, чтобы понять, как вскрыть эти печати изнутри.

Он присел у двери, полностью сосредоточенный, но Сакура видела — надежды на успех у него мало. Неизвестно, сколько у них оставалось времени, но недостаточно. Кабуто сбежит, ему не впервой делать это даже в самой безвыходной ситуации, но как быть ей?

— Ичиро, — обратилась она к подруге. — Ты ошибаешься. Я пошла с Кабуто по своей воле. Я сама попросила его научить меня всему, что он знает.

— Это чему же? — недоверчиво спросила Ичиро. — Как лгать людям в лицо? Как готовить яды? Как прятать трупы?

Они по-прежнему сидели за столом, так, как будто ничего не произошло и чаепитие продолжалось. Тишина в кафе больше не казалась умиротворяющей, напротив, она звенела в ушах, каждое слово в ней отдавалось колоколом.

— Как думаешь, кто вылечил твоего Таро, когда он заболел? — припомнила Сакура. О том, почему Кабуто лечил окружающих, она говорить не стала. — Деревни постоянно воюют между собой, а шиноби-медиков можно пересчитать по пальцам. Какие бы они ни были, они — то немногое, что удерживает наш мир от краха.

— Не говори, что ты не смогла бы найти в Конохе наставника-целителя.

Сакура ощутила раздражение. У неё попросту не было времени выкладывать Ичиро всю свою историю. Оставались считанные минуты до того, как всё будет кончено.

— Смогла бы. Но если я сейчас вернусь в Коноху, то никто не станет обучать беглянку. И когда случится беда, я не смогу защитить себя и тех, кто мне дорог. Я буду беспомощна.

Она посмотрела прямо в чёрные глаза Ичиро, пытаясь донести взглядом то, что не осмеливалась произнести. «Я буду беспомощна, как ты». Ичиро хотела ей добра, она должна была понять, что теперь для Сакуры единственный выход — идти до конца. Она обязательно вернётся в Коноху, но лишь тогда, когда не станет для своих близких обузой. Когда она сама сможет их защитить.

— Поклянись, — хрипло произнесла Ичиро. — Поклянись, что не пожалеешь о пути, который выбрала.

Это была невозможная клятва. Сакура не представляла, что ждёт её впереди. Как тогда она могла наперёд знать, будет ли жалеть о своём выборе? К тому же она уже давала клятву самой себе: быть с Саске до самого конца. От того, что она поменяла к нему своё отношение, клятва не переставала быть действующей. Отягощать себя ещё одной клятвой? Ичиро боялась не того, что Сакура могла погибнуть — в деревне тоже был риск не вернуться с миссии. Ичиро страшилась встретиться с Сакурой снова и не узнать её.

— Не могу, — честно сказала Сакура. — Я не знаю, что будет потом. Но то, кто я есть, не определяется одним лишь путём. Я научусь лечить и сражаться, но это не значит, что я изменю своим принципам. Мои друзья по-прежнему останутся моими друзьями. Включая тебя и Таро. Поэтому, когда тебе потребуется помощь, я приду, обещаю.

Сакура ничего не могла поделать с тем, что её слова звучали высокопарно и пафосно. В ситуации, когда в кафе вот-вот ворвётся АНБУ, а неосторожное движение пальцев Кабуто может привести к взрыву, формулировать мысли было почти невыполнимой задачей. На что она вообще надеялась? Переубедить Ичиро парой слов и наивной клятвой?

— Слишком искусственно звучишь, — бросил Кабуто, отходя от двери. — Тут тоже тухло, вскрыть печать изнутри у меня не получится. Приготовься к взрыву.

— Стой, — почти выкрикнула Ичиро, вскакивая с места. — Бегите к чёрному входу за стойкой, он не запечатан. Быстро!

У Сакуры уже не осталось сил, чтобы спрашивать, почему Ичиро поменяла своё мнение, или благодарить. Не раздумывая, легко, как во сне, она кинулась к стойке, но замерла, услышав гулкий стук за своей спиной. Обернувшись, она увидела Ичиро, с лицом, искажённым болью. Кунай вонзился ей в плечо и пригвоздил к стене. Крови почти не было, но, зная любовь Кабуто к ядам, Сакура понимала: оружие наверняка было отравлено.

— Нет! — Сакура рванулась к подруге, но Кабуто перегородил ей путь.

— Она уже мертва. Можешь остаться с ней или бежать со мной — выбор за тобой.

Сакуру трясло. Её обещание не просуществовало и минуты, сгорело дотла. «Когда потребуется помощь, я приду». Что стоили её слова? Она никогда не простит её смерть Кабуто, и он знает это. А значит, не нужно больше слов. Никаких «ненавижу тебя», «я отомщу», «однажды я тебя убью». С неё довольно клятв и обещаний. Она сделала шаг, другой и побежала за стойку к выходу.

Когда Сакура и Кабуто выбежали на задний двор, входная дверь кафе разлетелась на кусочки.

Сакура так и не поняла, как им тогда удалось сбежать. Они петляли по маленьким улочкам, двигаясь по одному Кабуто известному маршруту. Это напоминало проникновение в хранилище — тогда она тоже повторяла все его движения. Но тогда был страх, сейчас — пустота и бледное лицо Ичиро перед глазами. Ноги словно сами несли её вслед за Кабуто.

Они пробежали мимо сквера с монументом погибшим шиноби Кумо, и Сакура против своей воли вместо горечи ощутила любопытство. Появится ли там однажды имя Таро, сына Ичиро? Что ждёт сироту в деревне, позаботится ли о нём родня, научит ли его защищаться, чтобы он однажды не повторил судьбу матери?

К её удивлению, деревню они покинули самым простым путём — через ворота. Там, на площади, посреди толпы, никто и не подозревал, что в нескольких кварталах от них только что убили девушку. Как бы искусны ни были АНБУ, они бы не сумели разыскать их в толпе.

Выйдя за стены деревни, они направились к соседнему поселению. Здесь жили простые фермеры, обеспечивающие молоком и шерстью деревню. Расчёт был прост: разыскиваемые преступники должны были либо залечь на дно в Кумо, либо броситься со всех ног прочь. Здесь их никто не стал бы искать.

С того момента, как они покинули кафе, никто из них не произнёс ни слова. Сакура скорее откусила бы себе язык, чем начала бы разговор первой. Кабуто тоже был не в настроении общаться. Это из-за его самоуверенности они чуть было не попались, хотя Сакура и предупреждала о том, что встреча с Ичиро может быть небезопасной. Однако и Сакура не ощущала себя правой. Она думала о том, что Ичиро потеряет голову из-за страха о себя и ребёнка, а выходило, что та рисковала жизнью из-за Сакуры. Сакура дорожила Ичиро, но не более, ведь у неё было много друзей, пусть все, кроме Саске и остались в Конохе. У Ичиро не было почти никого, поэтому она так уцепилась в желание спасти Сакуру. И к чему это привело?

Кабуто перекинулся парой слов с владельцем фермы и им разрешили устроиться на ночь на сеновале. С утра они должны были двинуться в путь к убежищу. Фермеры везли на молоко продажу вниз, к селениям пригорья, и за пару монет выделили в тележке место и Кабуто с Сакурой.

Воздух был густым и сладким от пыльной сухой травы. Где-то внизу мычали коровы, и этот мирный, глупый звук резал слух. Сакура села в угол, обхватив колени, и тупо уставилась в щель между досками. Глаза у Сакуры начали слипаться задолго до этого, и в этом было что-то унизительное: разум проигрывал телу. Хотя бы эту ночь она не должна была спать в память об Ичиро. Забыться сейчас значило предать память о подруге.

— Возможно, у меня довольно странное чувство юмора, — в полной тишине проронил Кабуто, беззаботно валясь на сено. Туча пыли взметнулась в воздух.

— Что? — не вдумываясь, переспросила Сакура. Фраза показалась странно знакомой. Однажды он её уже произносил, именно с такой же интонацией и таким же насмешливым голосом. И тогда он тоже казался ей ужасным человеком.

— Тот кунай был с парализующим ядом. Мне нужно было, чтобы Ичиро отвлекла АНБУ на себя. Пока они пытались привести её в сознание, мы и сбежали.

Кунай с парализующим ядом? Ичиро — всего лишь отвлекающий манёвр? Сакуре с трудом удалось удержаться и не начать переспрашивать. Несмотря на то, что Кабуто не оказался убийцей Ичиро — по крайней мере, по его словам, Сакуре захотелось прибить его ещё сильнее. Вместо облегчения она почувствовала ярость. Если бы вдруг на сеновал ворвались шиноби Кумо, она бы, не раздумывая, выдала бы Кабуто. Он лгал ей, манипулировал, а затем наблюдал, как она тонет в чувстве вины и отчаянии. Должно быть, наблюдать за её лихорадочным барахтаньем было забавно — извращённое подобие эксперимента без особой цели. Он делал это не в первый раз — Сакура наконец-то вспомнила, когда ещё Кабуто поминал своё странное чувство юмора. История повторялась: он снова заставлял её чувствовать себя соучастницей преступления, и только потом раскрывал истину. Но всё это при условии, что Кабуто сейчас сказал правду, а не издевался над ней.

— Докажи, — потребовала Сакура. — Или я должна на слово поверить, что ты не убил опасного свидетеля?

Она не успела уклониться. Кунай царапнул её по запястью, заставив вскрикнуть, скорее от неожиданности, чем от боли. Рука тотчас онемела. Жуткий холод продолжил расползаться по телу.

— Думаю, этого будет достаточно, — холодно произнёс Кабуто. Он был недоволен тем, что Сакура не стала его благодарить и теперь мстил. Поступок его не красил — действовал он не как шпион Орочимару, а как обиженный ребёнок. — Таким же кунаем была ранена Ичиро. Паралич пройдёт через пару часов. Можешь сама убедиться — ничего смертельного.

Мороз полз по шее, сковывая горло. Из последних сил Сакура прохрипела:

— Это ничего не доказывает…

Кабуто мог легко применить на ней один яд, а на Ичиро — другой. Как бы ей ни было страшно от невозможности пошевелить и пальцем, она не хотела показывать это Кабуто. Пусть лучше поймёт — мыслит Сакура всё ещё ясно.

— Пожалуй, ты права, — согласился Кабуто. — Но большего у меня нет. Я могу долго объяснять тебе, почему оставить в живых Ичиро мне было выгоднее, чем убить, но ты и это сможешь поставить под сомнение. Тебе остаётся либо поверить мне, либо нет — выбор за тобой.

Ответить Сакура уже не могла, и Кабуто продолжил монолог:

— Ичиро следовало убить намного раньше, а в итоге от неё хлопот оказалось больше, чем пользы. Но меня тронуло её желание спасти тебя. В Кумо есть люди, работающие на Орочимару за деньги или из страха. Оставив её в живых, мы приобрели куда более ценного союзника — она не предаст тебя, если ей предложат более выгодную сделку. Я могу заявиться к ней и в одиночку, наврать с три короба — и она сделает всё, что я скажу, если будет верить, что тебе это поможет.

Сакура бы рассмеялась, если бы могла. Кабуто в своих рассуждениях невольно говорил о Воле Огня, пусть в своей, извращённой форме. Он ценил верность, основанную на любви, а не на корысти или страхе, хоть никогда бы не признался об этом напрямую. Вторя Орочимару, он считал себя выше шиноби деревень, насмехаясь над их преданностью родичам, а сам не был ли готов отдать жизнь за своего господина?

— Спокойной ночи, — с издёвкой бросил Кабуто, закрывая глаза. Едва ли Сакуре удастся заснуть под действием яда. Внутренняя Сакура требовала броситься на него, как только паралич пройдёт, но Сакура успокоила её тем, что месть — блюдо, которое подают холодным.

* * *

Вход в новое убежище Орочимару был скрыт в развалинах сгоревшего дома. Пожар бушевал здесь с десяток лет назад, но местные жители всё равно обходили место стороной. От него веяло зловещей аурой, а ещё в округе было чересчур много змей. Сакура не знала истории появления этого места и не была уверена, что хочет её знать.

Они спустились в подвал, где Кабуто активировал печати и шагнул в появившуюся дверь.

— Вот мы и дома, — то ли искренне, то ли с иронией заявил он.

Внутри убежище мало отличалось от тех, в которых Сакура уже успела побывать: бесконечные коридоры, в которых легко заплутать с непривычки, однообразные развилки и факелы по стенам.

Возникло странное чувство дежавю. Будто она не вернулась в убежище — она никогда из него не уходила. Вся их миссия в Кумо — Ичиро, хранилище, змеи, её боль и ярость — всё это оказалось просто кошмаром, приснившимся в одной из этих бесчисленных каменных комнат. Ничего не изменилось. Она была всё той же пленницей в том же лабиринте.

Липкая белая нить пролетела всего в сантиметре от лица Сакуры. Она отшатнулась, больно врезавшись в Кабуто, шедшего сзади. Она обернулась, готовая бежать прочь от неизвестной опасности, но Кабуто придержал её за плечо.

— Кидомару, это ты? — прежде Сакура не придала бы этому большого значения, но сейчас заметила, как левой рукой Кабуто тянется к сумке с кунаями.

С низкого потолка спрыгнул Кидомару — шестирукий паренёк из четвёрки Звука. Сакуре он не особенно запомнился: грубиянка-Таюя, близнецы Сакон и Укон и огромный Джиробо казались куда более яркими, а у этого кроме кучи конечностей ничего особенного и не было. Впрочем, паутину бросал он довольно метко — Сакура не заметила его не только из-за сумрака, но и из-за того, что притаился он в десятке метров от них. На его лице не было заметно и следа раскаяния.

— А, четырёхглазый. Не думал, что это ты, — недовольно протянул он, растягивая паутину в руках. По голосу чувствовалось, что он бы не сильно расстроился, если бы его ошибка обнаружилась после их смерти.

— Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты указал, где находится господин Орочимару, — Кабуто вновь вошёл в роль «вежливого интеллигента», которым привык быть в убежище.

Сакура в который раз поразилась, как ему удаётся так легко переключаться между ролями. Она знала его как добродушного лекаря, приходящего в селение. Как Рёдзи — эгоистичного, помешанного на собственной выгоде. Наконец, был ещё тот, кто разговаривал с ней наедине — он казался самым настоящим: циничный, язвительный и обидчивый. Или ранимый? Грань была тонка.

Кидомару лениво махнул длинной смуглой рукой вглубь коридора.

— Там где-то, — он всё так же растягивал гласные. — В операционной.

Он произнёс это как само собой разумеющееся, но Сакура напряглась. Орочимару проводил опыты, но над кем? Готова ли она к тому, что может увидеть?

— Что произошло? — нахмурился Кабуто. Он думал о том же.

— Сакон и Укон столкнулись с отрядом из Конохи. Остался только Сакон, — несмотря на то, что речь шла о его товарищах, Кидомару растянул губы в зловещей улыбке. — Ну, пока не подох, во всяком случае. Джиробо притащил его пару часов назад.

Способности Сакона и Укона включали в себя слияние близнецов. Способен ли был один выжить без другого? Должно быть, этот вопрос интересовал Орочимару значительно больше, чем близость патрулей Конохи, иначе тот бы уже давно приказал покинуть убежище.

— Спасибо. Сакура, идём, — Кабуто не предложил ей остаться, но она и не ждала подобного.

Они прошли мимо Кидомару, и Сакура ощутила на себе его голодный цепкий взгляд. Её передёрнуло. Она так и не поняла, как ей относиться к четвёрке Звука, но этот паук её пугал. И чего он так на неё уставился? Ей следует быть осторожней: когда он в следующий раз захочет выстрелить в неё своей паутиной, Кабуто рядом может и не оказаться.

Они свернули за угол, и лишь когда шаги Кидомару затихли вдали, Кабуто замедлил ход. Он сказал, будто читая её мысли:

— Четвёрка Звука делала ставки. Таюя утверждала, что ты сбежишь через неделю, Джиробо считал, что через две. Кидомару ставил на то, что всё закончится после первой же миссии, поэтому теперь он зол на тебя. Сакон, кстати, в тебя верил: думал, что ты у нас надолго.

Сакура совсем не знала Сакона, но теперь невольно ощутила к нему симпатию. А теперь единственный из четвёрки звука, кто поверил в неё, умирал на операционном столе Орочимару.

— А ты? Какую ставку сделал ты? — не удержалась от вопроса Сакура.

— Воздержался, разумеется, — с лёгким смешком ответил Кабуто. — Как тот, кто мог непосредственно повлиять на твоё решение.

Сакуру едва не вывернуло наизнанку, не успели они и зайти в операционную. Запах насильственной чистоты — спирта и какого-то неизвестного вещества — безуспешно пытался скрыть зловоние, исходившее от тела Сакона. Кровь, горелая плоть, пот — так пахла боль. Вспомнилась любимая фраза Кабуто: «Я всё ещё не хочу умирать». Сейчас Сакуре тоже хотелось жить как никогда. Она сделала бы что угодно, чтобы не оказаться на месте Сакона. Где теперь была её храбрость и готовность к самопожертвованию? Может, и Орочимару стал одержим бессмертием, только вдохнув аромат смерти?

Это всё была ложь — первая, трусливая реакция тела. Выбор свой Сакура уже сделала давно, когда решила идти за Саске до конца. И отступать она не планировала. Поборов тошноту и трусливые мысли, Сакура вошла в операционную.

Яркий белый свет от ламп на мгновение ослепил её. Сморгнув выступившие слёзы, Сакура увидела металлическом столе искалеченное тело Сакона. Прежде незримые нити чакры тянулись от него к бесформенной массе плоти — тому, что раньше было Уконом. Даже при смерти Сакон не желал отпускать своего брата.

Орочимару склонился над столом, с любопытством исследуя останки Укона. Он не выглядел расстроенным, напротив, его глаза светились азартом.

— Вы вовремя, — прошипел он, когда Сакура и Кабуто вошли. — Он выпрямился, и его тень легла на искалеченное тело Сакона. — Ещё немного и могли бы пропустить финал грандиозного эксперимента.

— Эксперимента? — голос Сакуры дрогнул. Она не знала, зачем переспросила, зачем вообще ввязалась в эту беседу. Всё, чего ей хотелось — это покинуть операционную как можно скорее, перед этим прекратив мучения Сакона.

— Одна система чакры на два тела, и посмотри, что вышло! — увлечённо заговорил Орочимару. Если бы не сама ситуация, Сакуре бы показалось даже забавным то, как он начинал тараторить о том, что его действительно интересовало. — Она разорвана в клочья, порвана, но всё ещё держится благодаря Сакону. То, что прежде делилось поровну между близнецами, теперь принадлежит ему одному. Теперь он пытается заменить недостающую систему, перестроить каналы чакры, чтобы имитировать наличие Укона. Это поразительно! Знал бы — давно убил бы Укона собственными руками.

Сакура не видела в открытии Орочимару ничего восхитительного. Сакон умирал, но никто не хотел хотя бы облегчить его страдания. Ни один человек не заслуживал такого.

— Господин Орочимару пытается тебе сказать, что вклад Сакона в медицину может оказаться неоценимым. Изучение его тела может помочь при трансплантации органов и ускорению регенерации, — перевёл Кабуто. Орочимару закатил глаза, то ли раздражённый гуманизацией своих идей, то ли излишними объяснениями.

— Он выживет? — Сакура не понимала, какому ответу обрадуется.

— Без понятия, — просиял Орочимару. — Это нам и предстоит выяснить! Выживет — мы получим уникальный образец адаптации чакровой системы. Если нет — детальную карту распада симбиотической связи. В любом случае… — Он широко раскинул руки, словно заключая в объятия всю операционную. — Это бесценно.

Он был похож на ребёнка, которому без повода, совершенно внезапно, вручили огромный шоколадный торт. У взрослых Сакура такой прежде не встречала, а из сверстников эмоции такой силы мог испытывать разве что Наруто. Кабуто тоже выглядел довольным, но, как и всегда, сдержанным. Возможно, именно благодаря Кабуто Орочимару и избегал внимания Конохи так долго: он ставил в приоритет не открытия, а выживание.

— Прошу прощения, что прерываю ваши восторги, господин Орочимару, но угрожает ли нам Коноха? — спросил он. — Если они столкнулись с четвёркой Звука недалеко, нам стоит покинуть убежище.

— Ерунда, — отмахнулся Орочимару. — По словам Джиробо, до сюда им несколько часов бега. А шиноби Конохи… ничего серьёзного. Джоунин и трое генинов. Укону просто не повезло — девчонка из клана Яманака вселилась тело Сакона и ударила его. Оно и к лучшему — мне не нужны неудачники, проигрывающие детям.

Орочимару произнёс это с пренебрежением, но ему не удалось скрыть досаду в голосе: обычная команда Конохи сумела уничтожить одного из его элитных бойцов. Правда, он всё-таки преувеличил масштабы бедствия: Укон и Ино были практически ровесниками.

— Ино, — вырвалось у Сакуры.

Она представила, как если бы это было наяву, столкновение команды Ино-Шика-Чоу и четвёрки Звука. Шикамару второпях пытается разработать стратегию. Чоджи трясёт от страха, но он старается не подавать виду. Ино — её волосы ещё не отросли после их сражения на экзамене и теперь лезут в глаза — сосредоточенно складывает печати. Удача — не до конца придя в себя, она использует силу Сакона. Удар, предназначавшийся для Чоджи, приходится на незащищённого Укона. Тот издаёт истошный вопль и перестаёт существовать. Ино выбрасывает из тела Сакона и она не удерживается на ногах. Лучшая подруга Сакуры стала убийцей наверняка непреднамеренно, но сделанного было не воротить. Если бы Сакура осталась в Конохе, то она бы попыталась утешить Ино, сказать, что та не виновата, что это было сражение… Но у Сакуры не было такой возможности.

— Полагаю, доклад об успешном завершении в Кумо может подождать, — Кабуто сделал вид, что не услышал Сакуру. — Нужна ли вам моя помощь, господин?

— Присоединяйся, — зловеще оскалился Орочимару. — Оборудование в шкафу.

Кабуто молча кивнул. Сакура знала, что он устал — это было видно и по его голосу, и по движениям. Она сама едва держалась на ногах — они торопились, чтобы попасть в убежище до темноты. Однако он ни за что не показал бы свою слабость господину. Орочимару нужны были только сильные и выносливые приспешники. Как она старалась выглядеть храброй и расчётливой перед Кабуто, так и он изображал невесть кого перед своим господином.

Ощущая себя лишней на этом празднике жизни, который больше походил на затянувшиеся похороны, Сакура попятилась назад. Никто не обратил на неё внимания, и она приняла это за хороший знак. Она вышла из операционной и направилась прочь, поначалу медленным шагом, а затем перейдя на бег. Она больше не боялась потеряться — напротив, ей хотелось заблудиться, чтобы её никто не нашёл.

Она чувствовала то же, что и мемориального памятника в Кумо. Дикий, животный страх и невозможность хоть на мгновение отрешиться от видений перед глазами. Она видела кошмары наяву и не могла их прекратить.

Ино, бледная как полотно, отшатывается от того, что раньше было Уконом. Шикамару придерживает её за плечи, но и сам едва стоит на ногах. Чоджи стоит, зажмурившись, и шепчет: «Нет, нет, нет»… Этого не должно было произойти и не произошло. Как так вышло, что это Сакура бежала из Конохи, а замарать руки в крови пришлось им? Это было нечестно, неправильно, и они имели полное право ненавидеть её за то, что она их бросила.

Дышать становилось всё труднее. Сердце колотилось как будто она выпила три кружки кофе разом. Покачнувшись, Сакура грузно осела на пол. Вжавшись в холодную каменную стену, она молилась всем богам о том, чтобы это закончилось как можно скорее.

* * *

— Сакура!

Кто-то бесцеремонно тряс её за плечо. Она хотела проигнорировать это, но после очередного толчка голова больно ударилась о стену.

— Отстань, Кабуто, — прошипела она. Не размыкая глаз, она попыталась стряхнуть с себя руку, а когда не вышло — наощупь ударить назойливого шпиона Орочимару.

— Какой ещё Кабуто? — её запястье перехватили в воздухе и больно сжали с такой силой, что Сакура была — ещё чуть-чуть и кости в руке будут сломаны.

Она охнула и широко распахнула глаза. Тотчас ей захотелось провалиться сквозь землю, ведь над ней склонился Саске. В его чёрных глазах не было жалости, только непонимание и лёгкое раздражение. Неудивительно — он нашёл её, лежащую посреди коридора и зовущую — кого? Ближайшего приспешника змеиного саннина.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил Саске, резко отпуская её руку. — Что ты вообще делала весь этот месяц?

Щёки Сакуры пылали от стыда. Она знала, что по возвращению в убежище ей придётся объяснить всё Саске, но не ожидала, что он сам найдёт её. Она ещё не придумала, какие слова стоит подобрать, чтобы передать всё необходимое, но при этом не обидеть Саске. Если она скажет, что всё это — чтобы помочь ему, не обидится ли тот за то, что его считают слабым? Если скажет, что на миссии она многому научилась, не решит ли, что она перешла на сторону Орочимару и Кабуто?

— Я потеряла сознание, — Сакура благоразумно выбрала ответить только на первый вопрос. — Спасибо, что нашёл меня до того, как это сделал кто-либо ещё.

Саске только фыркнул, показывая, что не верит ни единому её слову. Просто так в обмороки не падают, разве что Хината при виде Наруто.

— Мы можем поговорить потом? — жалобно прошептала Сакура, вкладывая в голос всю свою усталость.

Она знала, что просить Саске бесполезно. Если он хотел получить ответы прямо здесь и сейчас, то переубедить его было невозможно. Уж точно не ей.

Саске скрестил руки на груди. Теперь он смотрел на Сакуру сверху вниз, но в этом взгляде не было прежнего высокомерия и раздражения.

— Ладно, — вдруг произнёс он. — Отдохни.

В последнем слове не было ни капли тепла, но Сакура почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Он действительно уступил ей! Он прислушался к ней, несмотря ни на что!

Страх, совсем недавно мучивший её, исчез без следа, смытый внезапной волной облегчения и… надежды. Может, она и в самом деле значит для него больше, чем ей казалось. Сакура встала, даже не опираясь на стену.

Удостоверившись, что Сакура твёрдо стоит на ногах, Саске направился прочь. Она не стала его окликать, опасаясь разрушить уже достигнутое. Он заботился о ней, и это было самым главным.

Ей повезло — каким-то образом она дошла именно до жилой части убежища. Найти здесь комнатушку с циновкой оказалось проще простого, а большего ей и не требовалось — Сакура сама поражалась, какой неприхотливой стала в последнее время. Сейчас ей требовался только сон. Остальное могло подождать — доклад Орочимару, откровенный разговор с Саске, подведение итогов миссии…

Голодная, грязная, в крохотной келье, сейчас она чувствовала себя почти счастливой.

В новом убежище Сакура совершенно не ориентировалась, но кухню нашла сразу — аромат свежеприготовленной еды помог не заблудиться и с первой попытки зайти в нужное помещение.

Большая, но почти пустая кухня встретила Сакуру запахом тушёных овощей с мясом. За широким деревянным столом расслабленно полусидела-полулежала Таюя. Не открывая глаз, в руках она вертела столовый ножик, точно прикидывая, как его лучше бросать. Вид у неё был довольно умиротворённый — ни следа привычной злобы. У очага возился Кидомару — шесть рук быстро и умело что-то перемешивали, нарезали, ворочали. Он был так увлечён готовкой, что не заметил Сакуру. А та замешкалась: нарушать идиллию, царящую на кухне, не хотелось.

Нож с глухим стуком ударился о стену рядом с Сакурой и упал на пол — своеобразное приветствие Таюи.

— Заходи, раз пришла, — не размыкая век, лениво бросила Таюя.

Кидомару вздрогнул, чуть было не перевернув чан с едой на себя. Его спасла только врождённая ловкость шести рук. Сакура вспомнила их вчерашнюю встречу, его странные взгляды и гримасы. Куда всё делось теперь? Перед ней стоял слегка смуглый подросток, её ровесник или около того. Неужели вчера она настолько устала, что ей померещилось в нём то, чего на самом деле не было?

— Завтракать будешь? — с неожиданным дружелюбием спросил он.

Сакура растерялась ещё больше. В устах Кидомару вопрос прозвучал неестественно. Такая доброта не могла не быть наигранной, значит, им от неё что-то надо. Она могла знать что-то, что было нужно им?

— Не откажусь, — как бы то ни было, едва ли её хотели отравить.

Кидомару оказался превосходным поваром — Сакура и сама любила готовить, так что могла по достоинству оценить его способности. В убежище нельзя было позволить себе большого разнообразия в еде, но даже простая пища в его исполнении была особенно вкусной. Сакура, последние недели питавшаяся в дороге не пойми чем, против воли расслабилась, когда перед ней оказалось сразу несколько блюд с закусками. Да и сами Кидомару с Таюей спокойно присоединились к трапезе. Никакого подвоха пока не наблюдалось.

Ели молча. Требовать от членов четвёрки Звука вежливости и элементарного «Приятного аппетита» Сакура не смела — то, что они вели себя приветливо, уже было удивительно. Она была уверена, что сейчас на неё накинутся с расспросами — иначе зачем её позвали, но затевать разговор те не спешили.

— Спасибо, очень вкусно, — вежливо поблагодарила Сакура, когда они почти опустошили все тарелки.

— У паучка талант, — согласилась Таюя без тени иронии. — Он до встречи с Орочимару во дворце самого феодала поварёнком был, прикинь?

— Захлопнись, — беззлобно огрызнулся Кидомару. Шесть рук моментально собрали со стола пустые тарелки — такую хватку действительно можно было приобрести только с опытом. — Или тебе напомнить о том, как ты сюда попала, циркачка?

— Чтоб ты сдох, — тепло пожелала Таюя.

Они были похожи на пару супругов, знавших друг друга не один десяток лет и понимавших друг друга с полуслова. Дело было в схожести их характеров или лишь в том, что они так много времени провели вместе? В последнем случае Сакуре стоило опасаться стать копией на Кабуто.

— Вы не знаете, как там Сакон? — решила перейти в наступление Сакура. Если они не хотят начинать разговор о своём товарище, то она готова была сделать это за них.

Кидомару печально вздохнул, а вот поведение Таюи насторожило Сакуру. Она не шевельнулась, даже вилка в её руках замерла. Неужели она настолько переживала за товарища?

— Четырёхглазый заходил за полчаса до тебя — передавал, что живой, но в сознание ещё долго приходить будет, — сказал Кидомару с жалостью. — Это ведь ты за Кимимаро присматривала, пока он был при смерти?

Вот оно что. Сакура достаточно здраво смотрела на мир, чтобы понимать, что для Орочимару она — самая бесполезная из всех в убежище. Если она справилась за тем, чтобы приглядеть за Кимимаро, вполне вероятно, что и выхаживать Сакона поручат ей.

— Да, я была с Кимимаро, — про себя Сакура отметила, что ни один из четвёрки Звука так и не зашёл ни разу навестить бывшего лидера. Сакон был им дороже? — Но Орочимару пока ничего не говорил мне о Саконе.

— Может, и не скажет, — буркнула Таюя, глядя в стол. — Сакон — охренеть какой ценный экземпляр теперь. К нему даже нас не пускают.

В её голосе слышалась обида. Четвёрка Звука была элитным отрядом, а в итоге их не подпускали к мало-мальски важным исследованиям. И зачем им нужно было к Сакону? Сложно было представить, что они настолько переживали за него, как хотели показать. Об Уконе они вообще ни слова не сказали, хотя тот умер только вчера.

Сакура не успела прийти к выводу и задать какие-либо вопросы, потому что на кухню вошёл Саске. Таюя тотчас выпрямилась, сверля его самым колючим из всех своих взглядов, а Кидомару сделал шаг назад — то ли из страха и почтения, то ли просто потому, что на маленькой кухне четырём людям было тесновато. Саске проигнорировал их обоих и, остановившись в проходе, процедил:

— Пойдём, Сакура. Тебе нечего делать с этими отбросами.

Как быстро изменилось его отношение к четвёрке Звука! Сакура помнила, как те провожали их от Конохи, тогда они держались практически на равных. Да, Саске был значительно ценнее для Орочимару, зато четвёрка умела пробуждать второй уровень проклятой печати и вообще была в разы опытнее. Тренировки Орочимару оказались настолько действенны, что Саске за какой-то месяц превзошёл Таюю и Кидомару, поэтому и перестал считаться с ними? Так или иначе, настало время им с Саске поговорить по душам — и Сакура больше не собиралась это откладывать. Четвёрка Звука, Сакон с Уконом, эксперименты Орочимару и Кабуто — всё это мгновенно покинуло её голову.

— Напыщенный индюк, — прошипела им вслед Таюя. Дальше последовало что-то куда менее цензурное, но Саске сделал вид, что ничего не слышал. Возвращаться и вбивать в Таюю правила хорошего тона было ниже его достоинства.

Саске шёл так быстро, что Сакура едва поспевала за ним. Она думала, что Саске заведёт её в одну из комнаток-спален, но похоже, он успел изучить коридоры убежища, потому что уверенно вышел из жилых залов и направился прочь. Пролёт по лестнице вверх, коридор и снова вверх, а затем — в маленький закуток, который Сакура бы и не заметила, проходя мимо. Она понимала, что даже вернуться обратно ей будет весьма сложно, но и не собиралась запоминать путь — ей было о чём подумать и без этого. Саске хотел узнать о том, как прошла миссия? Или хотел поделиться чем-то важным, особенным? Как бы то ни было, он сам нуждался в разговоре с ней — это не могло не радовать.

Наконец, они остановились у неприметной ветхой двери, за которой располагался чулан. Вопреки ожиданиям, она отворилась беззвучно, не издав и скрипа — петли были смазаны. Значит, её часто используют? Внутри — ничего. Пустое помещение метр на два. Единственной примечательной деталью был тускло светящийся мох на потолке — единственный источник света.

— Что это за место? — почему-то шёпотом спросила Сакура.

— Переговорная. Я проследил за четвёркой Звука, они любят ходить сюда посплетничать. Никто не сможет услышать наш разговор. Не знаю почему, но даже дзюцу здесь не действуют.

Орочимару везде установил камеры, а Кабуто мог подкинуть жучков — неудивительно, что четвёрка Звука озаботилась секретностью. Но за счёт чего существовало это место? Никаких печатей на стенах Сакура не видела, хотя их могли и скрыть. Она внимательно вгляделась в чёрные стены. Дело определённо было в них. Из чего они были сделаны? Даже в слабом свете они всё равно слегка блестели. Неудивительно, что комната была такой маленькой — даже для её размеров найти столько минерала было нелегко.

— Это морион, — озвучила свою догадку Сакура. — Чёрный кварц. Обычный накапливает чакру, а этот поглощает.

С восторгом она отметила на лице Саске удивление. Видимо, до её слов он даже не задумывался о том, почему переговорная так устроена, да и едва ли его это волновало. Она была полезна, а разбираться, почему и как было уделом учёных, а не шиноби.

— Я уже расспросил Кабуто о вашей миссии, — начал Саске.

Сказать, что ему удалось потрясти Сакуру, значило ничего не сказать. Она приготовилась рассказывать ему обо всём произошедшем в Кумо, объяснять, почему вообще пошла на такой рискованный шаг и чего достигла за это время. А он — взял и всё узнал у Кабуто? Да он же очкарика на дух не переносил! Кабуто, наверняка всю ночь помогал оперировать Сакона, а с утра, придерживаясь за стеночку, и мысленно кляня Орочимару, пытался доползти до кровати. Конечно он всё рассказал Саске, только чтобы тот отстал. Но как тот додумался до того, чтобы допросить Кабуто? Что стоило подождать встречи с Сакурой? Он что — не доверял ей?

— Я могу рассказать, как всё было на самом деле, — предложила Сакура, но Саске прервал её:

— Меня это не интересует.

Тогда зачем они вообще пришли сюда? Сакура рисковала жизнью, видела смерть Таро, побывала в желудке огромной змеи и едва не погубила подругу, а он не хотел выслушать её? Хотелось уйти, хлопнув дверью. Ещё вчера ей казалось, что она что-то да значит для Саске, а сегодня…

— Послушай, детали не имеют значения, — существенно мягче добавил Саске, понимая, что перегнул палку. — Ты ушла на миссию по поручению Орочимару, не сказав мне ни слова, чтобы только Кабуто согласился учить тебя. Ради чего всё это?

— Если я хочу здесь остаться, то должна быть сильной, под стать тебе, — не раздумывая, ответила Сакура, краснея. Хотелось сказать: «Ради тебя», но это было бы ложью.

— И чему ты успеешь научиться за три года? — со скепсисом спросил Саске.

Три года? Сакура впервые слышала об этом сроке. Она не ожидала, что Саске останется в убежище Орочимару надолго, но откуда тот взял такой точный срок? Что должно было произойти через три года?

Скупой рассказ Саске она слушала не в молчаливом онемении, а глупо переспрашивая каждую мелочь. Нет, Орочимару согласился учить его не просто так. Да, тому нужно тело с шаринганом и Саске как сосуд его вполне устраивает. Он не вселился в него сразу же, как тот шагнул в убежище, потому что недавно поменял тело — счастливая случайность, не более того. Саске готов был на любые риски, если это приблизит его к победе над Итачи.

Сакуре захотелось со всего размаха врезаться головой в стену из мориона — всё равно мозгов там не наблюдалось. Она кичилась своей сообразительностью и начитанностью, в упор не замечая очевидного. С тех пор как они покинули Коноху, она ни разу не задумалась, почему Орочимару вообще учит Саске — не из доброты душевной ведь.

Тупая. Бесполезная. Никчёмная. Ничего не поменялось, она всегда будет обузой для Саске, если даже такие очевидные вещи ему приходится ей разжёвывать. А ещё невероятно наивная — раз вчера решила, что Саске не стал настаивать на разговоре из-за её усталости. Он просто сам бежал от этого разговора, не желая признаваться в собственной слабости. Через три года его не станет, а Сакура ничего не сможет с этим сделать.

— Это ничего не меняет, — каждое слово приходилось заставлять себя произносить, ведь всё внутри кричало: «Меняет». — Мы что-нибудь придумаем. Победим Орочимару вместе.

Саске ответил не сразу. Он глядел в пустоту, в чёрную стену, избегая смотреть на Сакуру. Та ждала его ответа — нет, приговора.

— Мы? — переспросил он спустя минуту молчания. — Сакура, ты знаешь, почему я вообще согласился, чтобы ты пошла со мной?

Этим вопросом Сакура задавалась уже давно. Что там она — каждый житель убежища выдвигал свои теории, одну безумнее другой. Что она могла бы поднять шум в Конохе. Что она — гарантия его выживания: о ней заботятся — значит, он ещё важен для Орочимару. Что ему на неё плевать.

— Мангекё шаринган, — он поднял руку коснулся кончиками пальцев своих ресниц. — Следующая ступень после шарингана. Чтобы пробудить её и стать сильнее, я должен убить лучшего друга, а кроме тебя и Наруто у меня никого нет. Когда ты предложила присоединиться ко мне, я поддался искушению. Решил, раз ты будешь рядом — я смогу убить тебя, когда буду готов.

Сакура отшатнулась, ударившись спиной о холодную стену из мориона. Камень, поглощающий чакру, теперь пожирал её всю, без остатка. Пусть бы и так, если это поможет забыть ей о том, что сказал только что Саске. Когда Саске рассказал ей о целях Орочимару, она думала, что уже не услышит ничего хуже, но ошиблась.

Правда оказалась в разы хуже предположений. Она была для него лишь средством для пробуждения силы. Он цинично называл её лучшим другом и был готов перерезать глотку, когда придёт время. Во имя мести совершить жертвоприношение, чтобы достичь могущества.

— Значит, ты убьёшь меня через три года? — как бы она ни старалась скрыть потрясение, голос всё равно дрожал.

Сакуре было жутко осознавать, что месяц назад она бы на это без колебаний согласилась. До того, как познакомилась с Кимимаро и поняла, что самопожертвование — это не всегда красиво и зачастую бессмысленно. Но сейчас она была уверена: если Саске на неё нападёт — неважно, сейчас или потом — она будет сопротивляться. Да, она, скорее всего, проиграет, но она не сдаться так просто.

— Нет. Я передумал. Убить тебя значило бы уподобиться Итачи. Я не буду убивать тех, кто мне дорог, ради силы. Поэтому я хочу, чтобы ты вернулась в Коноху, пока ещё не слишком поздно.

Внутри Сакуры всё перевернулось в который раз за день. Если бы она была Учихой, то её шаринган бы определённо активировался после таких откровений. К сожалению, для всех-не-учих такие потрясения не несли ничего хорошего. Саске сказал «дорог» сквозь зубы, ему тяжело было это говорить, но он признал — кроме Сакуры и Наруто у него не осталось близких людей. Он открыл ей правду, чтобы оттолкнуть, напугать, хотел, чтобы она ушла и была счастлива далеко в Конохе. Но было ли это возможным?

В кафе Сакура сказала Ичиро, что уже поздно что-либо менять. Она выполнила миссию вместе со шпионом Орочимару, это при ней четвёрка Звука победила дзёнинов Скрытого Листа, а она и пальцем не пошевелила. Никто в деревне никогда не доверится ей, не станет учить по-настоящему полезным дзюцу. Но может, это и не так страшно, когда на кону — жизнь?

— Я не уйду, — сказала Сакура тихо, но твёрдо. — Не теперь, когда знаю о том, что тебе осталось всего три года. Неважно, почему ты взял меня и что тогда думал — сейчас я здесь и ты не хочешь меня убивать. И не думай, что я хочу стать ученицей Кабуто только ради тебя. Ты и сам знаешь: никто в Конохе не научит нас тому, чему научат здесь. Это мой выбор и будь добр его уважать.

— Спасибо, — внезапно произнёс Саске. — Теперь, если ты погибнешь из-за очередной затеи Орочимару и Кабуто, я буду знать, что это не моя вина, ведь я предупреждал.

Он пытался её уколоть, но Сакура чувствовала облегчение. Такой Саске ей был знаком. Саске, утверждающий, что она ему дорога и вообще лучший друг, её пугал.

— Всю ответственность за собственные жизнь и здоровье беру на себя, — произнесла она формулировку из бумаги, которую все генины подписывали перед экзаменом на чуунина. Тогда никто не знал, что жизнью действительно придётся рискнуть, поэтому ворчали на бюрократию, но фраза всё равно въелась в память.

— Тогда нам больше нечего здесь делать, — Саске толкнул дверь и вышел из переговорной. — Мне пора на тренировку.

Сакура не была уверена, существует ли тренировка на самом деле или Саске просто больше не мог находиться с ней в комнате. Она последовала за ним, на этот раз стараясь запомнить путь. В планах было дойти до «своей» комнаты — ну, той, где она ночевала — запереться и хорошенько всё обдумать. Не вышло: на пол пути их остановил Джиробо — ещё один член четвёрки звука. Он был достаточно крупным, чтобы перегородить весь проход — без шансов проскользнуть мимо.

— Господин Орочимару приказал тебе явиться к нему, — он ткнул пальцем в Сакуру и та отшатнулась — ещё немного и пухлый палец бы коснулся её. — Я провожу.

Сердце Сакуры ёкнуло. Приказ от господина Орочимару. Не просьба, не предложение — приказ. И Джиробо, выполняющий роль конвоира, не сулил ничего хорошего. Или это была такая забота, чтобы она дошла? От переизбытка эмоций ей хотелось расплакаться. Это было нечестно. Она вернулась в убежище вчера, но уже узнала слишком много того, к чему не была готова. Умирающий Сакон, Саске и его желание заполучить мангекё шаринган, а ещё и Таюя с Кидомару вели себя странно и явно от неё чего-то хотели. Слишком много проблем, слишком мало времени, чтобы всё это переварить. И вот ей снова не дали отдыха — на этот раз она требовалась Орочимару.

Сакура бросила последний взгляд на Саске — тот не сказал ни слова — и последовала за Джиробо.

С Таюей и Кидомару Сакуре уже довелось пообщаться утром. Не сказать, что она поняла, кто они — портреты выходили уж слишком противоречивыми, но про Джиробо она не знала совсем ничего: он выглядел самым замкнутым из четвёрки. Прежде четвёрку Звука она избегала, но после правды Саске решила, что стоило хотя бы попробовать если не подружиться, то познакомиться с ним: лишних союзников не бывает.

— Это ведь ты принёс вчера Сакона? — припомнила она слова Кидомару. — Переживаешь из-за него, да?

Джиробо проигнорировал её слова, продолжая шагать вперёд.

— Кидомару сказал, что он жив, — Сакура сделала ещё одну попытку разговорить Джиробо. — Не знаешь, может, он уже пришёл в сознание?

Джиробо резко развернулся. Кулаки его были сжаты, мускулы напряжены, а в маленьких глазах зажёгся зловещий огонь. Он больше не был похож на добродушного толстяка вроде Чоджи, и без активации проклятой печати он был страшен.

— Заткнись, — он не кричал, но его голос всё равно был очень громким. — Заткнись или я не отвечаю, что ты дойдёшь до господина Орочимару целой.

Сакура кивнула, не осмелившись вслух подтвердить, что она всё услышала. Что вообще только что произошло? Мог ли Сакон настолько быть дорог Джиробо, что тот оскорбился, когда она, какая-то девчонка из Конохи, попыталась выудить из него информацию? Нет, дело определённо было в чём-то другом. Кидомару и Таюя тоже странно себя вели, были приветливы, поделились завтраком. Когда Сакура спросила их о Саконе, то отреагировали они по-разному: Кидомару изобразил печаль, а Таюя — напряжение. Какая эмоция была истинной, сказать было сложно. Если бы не Саске, может, Сакура и смогла бы добиться от них большего, но сейчас она знала слишком мало, чтобы выдвигать предположения. Ясно было одно: с Саконом что-то было не так.

Она думала, что Джиробо ведёт её к операционной, ведь последний раз она видела змеиного саннина именно там, но они миновали прозрачную дверь и двинулись дальше.

Ни один мускул ни дрогнул на лице Джиробо, когда они вошли в помещение, выполняющее роль госпиталя, и увидели лежащего на кровати Сакона. Всё было точно также, как и с Кимимаро: бесчисленные трубки с жидкостью поддерживали жизнь в теле, всё тело перебинтовано. Было лишь одно существенное отличие: на стене над изголовьем кровати висел большой лист бумаги. На нём цветными чернилами была выведена сложная диаграмма, изображавшая две системы чакровых каналов. Одна — яркая, красная, — пульсировала и ветвилась, как яростная река, пробивающая себе новое русло. Другая — бледно-серая, почти угасшая, — но они всё ещё были связаны десятками тончайших, рвущихся нитей. Сакон и Укон, вернее, бессознательная попытка Сакона воссоздать своего близнеца.

Орочимару оживлённо мерил шагами госпиталь, в то время как Кабуто расположился в кресле за монитором, отмечая показания датчиков, которыми был увешан Сакон.

— Взгляни, — в голосе Орочимару звучало искреннее восхищение. Он был готов делиться своими восторгами с кем угодно, и его не волновало, что Сакура не способна оценить всей красоты системы. — Это новое слово в науке. Сакон хочет вернуть к жизни Укона. Он собирает его по памяти, кусочек за кусочком. Воскрешение…

— Некромантия, — недовольно поправил своего господина Кабуто. Он был непривычно резок — неужели так и не сумел поспать? — Господин, называйте вещи своими именами. Он не воскрешает брата. Он лепит из обрывков его чакры и собственной плоти нечто новое. Мутантный симбиот.

— Без разницы, — фыркнул Орочимару. — В конце концов, это просто… красиво! Мы пытались «подкормить» его чужой плотью, но Сакон отверг её. Понимаешь, он хочет вылепить брата из себя! Он бы давно уже пришёл в сознание, если бы не отдавал всю свою энергию на восстановление брата. Вопрос только в том, можно ли будет сказать, что новый Укон — его сын? Или он частично сам станет новым Уконом?

Орочимару был одержим идеей бессмертия, но в этот раз его интересовала не только она. Это был азарт учёного на пороге открытия, который Сакура никак не могла оценить. Он сказал о подкормке другими телами так буднично, будто это не означало попыток присоединить к Сакону трупы. А на тело Сакона она смотреть просто боялась — из-под бинтов вот-вот должна вырасти новая плоть. А каково было Джиробо, всё это время молча стоявшему у двери? На его лице не было никаких эмоций. Он был настолько сдержан или просто привык к подобным экспериментам своего господина?

— Я могу идти? — вот и всё, что спросил Джиробо.

Получив небрежный кивок от Орочимару, он передвигаясь вразвалочку, направился прочь. Он был похож на медведя, неуклюженного и грустного.

— Мы использовали улучшенный геном Кимимаро, чтобы ускорить регенерацию, — отметил Кабуто. — Так что я это даже Саконом не назову. Морфогенез там такой развернулся, что я без понятия, что будет на финальной стадии.

— Кхм, — слегка кашлянула Сакура. — Всё это, конечно, очень интересно, но для чего позвали меня?

«Интересно» она произнесла, стараясь вложить в слово как можно больше сарказма. Ей не было интересно, ей было омерзительно. Она хотела стать ниндзя-медиком, но относиться к пациентам как к объектам для изучения в её планы не входило. Их не интересовало выживание Сакона, только результат эксперимента, и это было тем, что она никогда не могла принять.

— А, — вспомнил о её существовании Орочимару. — Ты же уже приглядывала за Кимимаро? Тут то же самое. Посиди с ним. Я же осмотрю тело Хьюги, которое вы притащили, и погляжу, что можно извлечь из него.

— И тогда я смогу обучаться у Кабуто? — уточнила Сакура.

— Верно, — подтвердил Орочимару. — Дальнейшие инструкции о наблюдении за Саконом он тебе и выдаст.

Он покинул госпиталь, оставив Сакуру и Кабуто наедине в неловком молчании. Было слишком многое, что мешало им говорить свободно, как прежде, до миссии или в её начале. Они и по пути к убежищу из Кумо сверх необходимого не общались. Гибель Таро, предательство Ичиро, парализующий кунай, постоянные манипуляции — по отдельности это было терпимо, всё вместе — нет. Теперь имелся ещё и срок в три года, по истечение которого им предстояло стать врагами. Это не укладывалось в понятие наставничества. Это было неправильно, и оба они это понимали.

— Записываешь показания каждые пятнадцать минут. Запищат датчики — зовёшь господина Орочимару из операционной. Начнёт приходить в себя — вкалываешь транквилизатор и зовёшь господина Орочимару. Жидкость в капельницах подойдёт к концу…

— Зову господина Орочимару, — закончила за него Сакура. — Спасибо, я поняла.

— Тогда оставляю его на тебя. А уже завтра я дам первый урок. За эти три года тебе предстоит научиться многому.

Три года! Он знал. Нет, не так — он знал и проверял, знает ли Сакура. Та проверку провалила, потому что не подумав, выпалила:

— Откуда ты знаешь про три года?

Неужели Кабуто нашёл способ обойти морион и слышал, что происходило в переговорной? И откровения Саске про мангекё, и всё остальное? Было ли в убежище хоть одно место, в котором можно было говорить без опасений?

— Об этом знают все в убежище, — растянул Кабуто губы в слабой улыбке. — С этого дня — включая тебя. Я догадался, что Саске всё расскажет, когда он пришёл ко мне и приставил сюрикен к горлу.

Так вот как происходила их доверительная беседа. В этом не было ничего удивительного — вполне в духе Саске.

— То есть тебя не смущает, что через три года Орочимару попытается захватить тело Саске, чему я постараюсь помешать, а ты — поспособствовать? — задала провокационный вопрос Сакура. Лучше уж так, чем строить догадки и искать крохи истины в недомолвках.

— Если моего господина это не смущает, почему должно смущать меня? — Кабуто пожал плечами. — Я буду верным до конца. Посмотрим, сможешь ли ты в итоге сказать себе то же.

Он намекал на то, что Коноху Сакура уже предала. Это было правдой и нет одновременно. Верность Кабуто же граничила с раболепным поклонением: Орочимару был недосягаемым идеалом, подчинение которому было единственной верной стратегией. Был ли он похож на Кимимаро?

— То, что ты зовёшь служением, называется рабством, — парировала Сакура. — Когда Орочимару умрёт, ты просто перебежишь к другому хозяину, не так ли? Тебе проще быть несвободным, потому что это делает твою жизнь проще. Не надо задумываться о том, сколько боли ты причинил, сколько жизней унёс — ты просто выполнял приказ. Никакой морали, философии, Воли Огня — ты боишься усложнить свою жизнь.

Сакуру понесло. Откуда только взялось столько злости и яда? Наверное, из обиды — на Саске и саму себя. Теперь всё это выплёскивалось на Кабуто, который едва ли был виноват во всех её бедах. На самом деле она не была уверена, что Кабуто оправдывает свои поступки подчинениями Орочимару: у неё не было даже доказательств, что он их хоть как-то оправдывает. Люди без какой-либо морали тоже существовали, а Кабуто мог оказаться одним из них. Она и сама не до конца верила в свои слова. Что произойдёт на самом деле, если Кабуто переживёт своего господина?

В ответ Сакура должна была получить ответную порцию агрессии и колкостей, но услышала лишь тихое:

— Ну что, полегчало? Хочешь — ещё полай.

Это остудило Сакуру сильнее любых аргументов. Она ведь действительно походила на собаку, заливающуюся лаем на проходящего мимо прохожего исключительно из переизбытка чувств.

— Прости, — выдавила она, почти неразборчиво. Это «почти» было важно. Она не могла позволить себе полностью сдаться, даже извиняясь.

Кабуто медленно кивнул, как бы принимая извинения — да, бывает — и оставил Сакуру в одиночестве. Ну, если не считать Сакона, но пока с тем было всё в порядке, Сакура предпочитала на него не смотреть.

Монитор с данными, журнал, карандаш — всё, что ей требовалось. Работа оказалась однообразной и умиротворяющей, а поскольку заполнять журнал требовалось только периодически, она решила найти себе другое занятие. На столе обнаружилась стопка книг, посвящённых работе чакры. Наверное, их притащил сюда Кабуто, чтобы разобраться в происходящем с Саконом. Выбрав написанную наиболее понятным языком, Сакура принялась за чтение.

Прошло полтора часа — Сакура отметила это по сделанным шести отметкам. Монотонность дежурства и погружение в сложные схемы чакровых потоков действовали на неё лучше любого успокоительного. Мир сузился до строк текста, диаграмм и ровного гудения аппаратуры.

Что-то неуловимо изменилось. Дело было не в температуре или запахе, хотя казалось, что немного похолодало. Датчики хранили молчание, на диаграммах был виден незначительный рост активности Сакона. Воздух стал гуще и тяжелее. Как перед грозой, когда небо наливается свинцом, но здесь, в подземелье, не могло быть ни неба, ни грозы. Сакура попыталась сделать вдох, и он застрял в горле комком ваты.

Сакура оторвалась от книги, но движение было замедленным, как во сне. Всё было на своих местах: мониторы мерцали ровными цифрами, аппараты продолжали гудеть. Но что-то было не так. Что-то фундаментально исказилось в самой реальности этой комнаты.

Глаза застилали слёзы. Мутный взгляд скользнул по Сакону — и замер. Тот всё так же лежал без движения, не приходя в сознание. И он шумел.

Сколько бы потом её не расспрашивали, она не смогла подобрать лучшего слова для описания происходящего. Он не кричал, не хрипел, не говорил. Не шипение, и не скрежет, не вопли мучений. Шум. Она вообще не была уверена, что слышала этот звук именно ушами: он отдавался у неё в мозгу.

Воздух в лёгких заканчивался. Сакон зашевелился, но это вполне могло быть и галлюцинацией голодающего без кислорода мозга. Отличить реальность от бреда было всё сложнее. Сакура усилием воли сбросила с себя оцепенение: на страх не было времени, её задачей было выжить. Она кинулась к двери, молясь всем богам, чтобы та была открытой, и вывалилась в коридор.

Лёжа на спине на каменном полу она впервые в жизни по-настоящему наслаждалась тишиной.

Воздух на кухне дворца феодала полон запахов. Корица, мускатный орех, ваниль — так пахнет праздник. Завтра женится сын повелителя страны Огня, Кидомару доверили участие в создании главного чуда праздника — свадебного торта.

Кидомару всего одиннадцать, но опыта ему не занимать. Сиротой его приютила сердобольная кухарка: в пять лет перемывал горы посуды после застолий, а позже когда его начали подпускать к готовке, выяснилось, что мальчик знает кухню лучше опытных поваров и дело было вовсе не во врождённых способностях. Он вырос здесь, впитывая всё с детства. Все рецепты так или иначе повторялись из раза в раз с незначительными отличиями, и даже будучи лишь наблюдателем, он давно знал все их секреты. Нет никакой магии кулинарии, только приправы и специи, смешанные в нужных пропорциях, вовремя погашенный огонь под кастрюлей с супом и и умение вовремя поднести старшему повару чашку чая.

Жизнь на кухне напоминает ему «Съедобное-несъедобное», где ответ известен заранее. Кидомару обожает игры. Это побег от реальности — самой скучной в мире игры. Повара научили его правилам сёги, но он находит куда более интересными игры с карточками. Дети придворных коллекционируют их, а он — получает в обмен на сладости с кухни. Все карточки разные, красивые, на дорогой бумаге, поэтому они не могут ему надоесть. Некоторые он крадёт: ими он дорожит сильнее прочих.

Торт обещает стать вызовом. Восемь ярусов производят впечатление даже на самого искушённого кондитера. Сверху он украшен хрупкими цветами из карамели: красные розы символизируют настоящую любовь, а белые лилии воспевают непорочность невесты. Затейливой вязью по глазури, покрывавший торт, он вывел иероглифы: «счастье», «богатство», «гармония» и прочая лабуда. Над этим произведением искусства работают сразу десять кондитеров, и Кидомару доверяют самый сложный участок — верхний ярус. Создать миниатюрные фигурки, венчающие торт, могли немногие, и Кидомару — один из них: затея увлекает его на долгие часы. Другие повара уже заканчивают свои ярусы и уходят, а он продолжает трудиться над изделием. Когда он заканчивает, то вместо удовлетворения ощущает странную пустоту. Ещё один уровень игры пройден без особых усилий. Скука.

Поэтому Кидомару радуется, когда из тени выходит девушка в пёстрой одежде. Она двигается с нечеловеческой грацией и напоминает циркачку. Кто ещё мог так вырядиться? Пурпурное трико, обшитое золотыми и серебряными нитями, выглядело бы не так безвкусно, не будь к нему пришиты цветные лоскуты. На спине, ногах, животе — их будто лепили наугад, ставя главной целью боль в глазах случайного зрителя. Её одежда похожа на неумело приготовленный суп, в котором одни специи заглушали другие. Тем не менее, её появление — первое за весь вечер непредсказуемое событие, и от этого в жилах повара пробегает долгожданный трепет азарта.

— Если ты за сладким, этот торт тебе не по карману.

Циркачка ниже Кидомару на полторы головы, но это не мешает ей пытаться смотреть на него сверху вниз. Она встаёт в позу, уперев руки в бока, недовольно встряхивая копну рыжих волос:

— Пошёл в жопу, дылда. Я не шучу, вали, пока я добрая.

Голос циркачки не просто хриплый, он прокуренный. Не слишком ли рано она пристрастилась к сигарам? Да, он не ошибся, от неё воняет дешёвым табаком. Она определённо самая необычная сверстница, которую Кидомару когда-либо видел, и это не может не привлекать. Уйти сейчас он попросту не может: игра под названием «жизнь» предлагает ему неожиданный поворот событий.

— А если не уйду? — Кидомару заливисто хохочет, показывая, что не боится. — Что ты мне сделаешь, мелочь?

Карие глаза циркачки гневно вспыхивают — она предсказуемо злится на шутки про рост.

— Страх потерял, долбодятел шестирукий? — она сплёвывает на пол. — Отхреначу тебе пару конечностей…

Вот теперь Кидомару чувствует, что это не пустые угрозы. Левая рука циркачки смещается на бедро, где за лазурным куском ткани скрывается нож — не кухонный, а самый настоящий метательный. Как бы интересна ни была ему девушка, смерть сейчас значила проигрыш.

— Всё-всё, прошу прощения, — он выразительно машет всеми руками. — Что тебе надо?

— Осмотреться, — цедит та. Остывает она так же мгновенно, как и вскипает.

— То есть, на торт ты не претендуешь? — уточняет Кидомару. — Тогда развлекайся, сколько хочешь, не буду тебе мешать.

Кидомару демонстративно поворачивается к ней спиной и начинает мыть посуду, в который раз восхищаясь горячей воде в кране — когда он был маленьким, водопровод во дворце только устанавливали, и это кажется настоящим чудом. Льющаяся из медного крана горячая вода — одно из немногих дворцовых благ, которые он искренне ценит. Тепло, растекающееся по пальцам расслабляет, заставляя забыть о тревогах.

Циркачка исчезает так внезапно, как и появилась. Кидомару не знает, удалось ли ей найти то, что хотелось: он специально не стал смотреть на неё, чтобы у той не возникло соблазна убить случайного свидетеля. Приключение заканчивается так же внезапно, как и началось. Теперь его ждут только будни, полные рутины.

* * *

Кидомару стоит в тени колонны, наблюдая за праздником. Его работа сделана — торт вызвал всеобщий восторг, — но его никогда не волновало мнение окружающих. Тем более, что никто и не знает, что это он трудился, не покладая шести рук над шедевром. Он смотрит на сияющие лица гостей, на жениха и невесту в прекрасных одеяниях — всё это привычно. Не каждый день сын феодала отмечает свадьбу, но любые пиршества одинаковы, уж он-то знает. Все здесь следуют давно написанному сценарию, как актеры в пьесе, которую он видел слишком много раз.

Именно тогда он встречает его — высокого господина в чёрном со змеиными глазами. В них он видит то же, что обычно замечает только в отражении — скуку. Не леность от пресыщения, нет — так взрослые смотрят на возящихся в песочнице детей.

Всё внутри переворачивается, когда Змееглазый — Кидомару решает звать его именно так — подзывает его к себе.

— Превосходный торт, — шипит он. — Тонкая работа, изящная.

— Благодарю, — кланяется Кидомару, не раздумывая, как Змееглазый вообще узнал, что именно он участвовал в создании торта. Это неважно, пока тот вовлекает его в свою сложную игру.

— Это всё, что ты хочешь? Создавать шедевры из мастики и глазури? — задаёт господин провокационный вопрос.

Надо согласиться или уклониться от ответа, но Кидомару делает противоположное. Если он правильно понимает Змееглазого, тот должен оценить подобную дерзость:

— Говорят, на свадьбах даже слугам перепадают подарки. Вот и всё, чего я хочу от вас.

Господин смеётся, а затем невидимая сила прижимает Кидомару к стене. Он чувствует ужас, который не испытывал никогда прежде. В жёлтых глазах больше нет скуки, там только жажда убийства, настолько сильная, что ощущается даже на физическом уровне.

Давление исчезает так же внезапно, как и появилось. Кидомару падает на колени, давясь кашлем, но никто из празднующих этого не замечает. Они никогда не глядят на такую пыль под ногами, как он.

— Ненавижу свадьбы, — спокойно объясняет господин свою внезапную вспышку гнева. — Сплошной фарс и притворство. Но раз уж ты так просишь…

Змееглазый бросает под ноги Кидомару свой подарок — нож, похожий на тот, который носила циркачка. Кидомару поражается, что и это никто не замечает. Уж не использует ли Змееглазый… как их там, дзюцу, кажется? Он слишком мало знал о шиноби.

— Не разочаруй, — с этими словами господин поворачивается к нему спиной и направляется прочь.

Кидомару замирает с ножом в руке. Что от него требуется? Он мог бы бросить новообретённое оружие вслед Змееглазому, но тот, наверное, имел в виду другое. Попробовать, что ли? Нет, ещё одного взгляда смерти он не переживёт.

В конце концов, бонусные карточки тоже не всегда играли свою роль сразу после их получения.

* * *

Циркачка возвращается, когда выпадает первый снег. В честь рождения внука феодала всю прислугу отпускают домой пораньше. Большинство празднует в местной пивнушке восхваляет заботу правителя.

Кидомару снова один на кухне, но в этот раз сидит без дела. С недавних пор он привык ютится на потолке — там его никто не трогает и в рабочее время. Хочется побыть в тишине. Часы пробивают полночь. Двенадцать ударов. Ему теперь тоже двенадцать — он совсем взрослый. А взрослым свойственно чувствовать себя чужими и одинокими. Что кому-то до того, что он родился, что он существует? Мир жестокий и холодный. И скучный. Скоро он покроется белым и станет ещё однообразнее.

Кидомару крутит нож Змееглазого, поворачивая его так и эдак. Он так и не понял предназначения подарка. Не то, что бы тот был лишним. Кидомару испортил им одежду особо раздражавшего его повара, а тот потом долго искал виновника. Потом на кухонном столе вырезал знаки — не самые приличные, не по глупости, а потому что знал: подумают не на него. Было забавно потом смотреть, как за это ругают девятилетнюю кроху-посудомойку: она всегда смотрела на него как на диковинную зверушку, глупо таращилась на три пары рук. На большее нож не годится. Так и не придумав ему применения, со вздохом Кидомару убирает нож в карман.

Теперь в руках — карточки. С полсотни, наверное. Он собирает их который год, и так часто вертит в руках, что некоторые из них уже поистрепались и выцвели. Герои сказок и легенд, драконы и рыцари, короли и принцессы — любимые карточки других детей он хранит не потому, что они ценны для него, а потому, что ему нравится, что другие — богатые избалованные дети — завидуют ему, поварёнку с кухни. Но есть одна, самая лучшая — с убийцей, замотанным в тёмную ткань так, что видны лишь белки глаз. Должно быть, художнику просто было лень выделять детали, поэтому убийца был больше похож на чёрного-чёрного призрака. Так было лучше.

Зачарованный карточками, он едва не пропускает появление циркачки — тем более, что её непросто узнать.

Циркачка больше не носит дурацкое трико, маскирующее ножи. Теперь на ней простая чёрная одежда, в которой проще пробираться во дворец, она похожа на его любимую карточку. Кидомару радуется, что больше не один, но радость не длится долго. Циркачка проходит вглубь кухни, а затем достаёт флакон. Кидомару уверен: там яд.

На самом деле повару плевать: пусть хоть все господа подохнут в муках, особенно феодал и его семейка. Может, это будет даже весело. Но в отравлении обвинят его, а дальше будут допросы, пытки и казнь. А скорее всего, никто из знати не погибнет — еду-то первыми пробуют слуги.

Кидомару спрыгивает с потолка, с гулким стуком ударяясь о пол — он ещё не научился делать это бесшумно. Циркачка замечает его и бросается навстречу. Даже без оружия в руках она смертоносна. Но и он больше не беспомощен — он уклоняется от её удара, и нож-подарок Змееглазого вонзается ей в предплечье. Циркачка с воплем отскакивает, шипя, как рассерженная кошка.

— Ты долбанулся? — вопит она, будто бы не она первая полезла в драку.

— А ты думала я буду стоять и смотреть, как ты портишь мои труды? — в запале Кидомару забывает, что суп в котле, куда едва не опрокинули флакон, готовил не он.

Кидомару лихорадочно размышляет. Теперь циркачка знает, что он вооружён, у него больше нет преимущества неожиданности. Она намного опытнее, если схватка продолжится, несмотря на рану, она его убьёт. Значит, пора было заканчивать.

— Бросишься на меня — закричу, — предупреждает он и начинает отчаянно блефовать. — И сбегутся повара, из тех, кто не ушёл и лёг спать. А ты шума не хочешь.

— Брешешь, — разумно не верит циркачка.

— Хочешь, проверяй, — разводит руками Кидомару. Пока она будет проверять, он сумеет хотя бы ускользнуть.

Циркачка должна разразиться бранью. Или всё же убить его — он не удивится, если окажется, что она может сделать это, не двигаясь с места. Однако она делает резкое движение и, разбивая стекло, вылетает из окна. Кухня располагается на первом этаже, так что думать о безопасности такого манёвра не приходится. А стекло? Едва ли оно причинит ей вред. Кидомару больше волнуют три вещи. Первое — это то, что деньги за стекло могут вычесть из жалования. Второе: его может и не быть, когда Циркачка вернётся, отравит блюда и тогда его казнят. Третье: ему снова понравилось быть на волоске от смерти.

В еле тлеющий камин падают коллекционные карточки. Нож оказался игрушкой поинтереснее.

* * *

— Благодарю вас за подарок, господин. Он оказался мне весьма полезен.

Кидомару снова встречает Змееглазого — совершенно внезапно, вне дворца. Он прогуливается по рынку, видит знакомые вертикальные зрачки, и без сомнения идёт следом.

— Знаю, — довольно говорит Змееглазый. — Ты сражался и не проиграл.

Он не произносит «победил» — но и результат, который показал Кидомару, его устраивает.

— У меня тогда был день рождения, — Кидомару не хочет, чтобы на него снова убийственно смотрели, но если он будет делать только то, чего от него ждут, то так ничего и не добьётся.

— Ты имеешь в виду — второй день рождения? — уточняет Змееглазый. — Думаешь, что мог погибнуть?

— Нет, первый. Мне исполнилось двенадцать.

В глазах — вызов. Намёк на их первый разговор. «Я жду подарка».

Кидомару вновь охватывает страх. В жёлтых глазах напротив — смерть и больше ничего. Тело реагирует быстрее, чем разум, заставляя сердце бешено колотиться. Но на этот раз господин будто бы щадит его. Ощущение проходит быстро, так что Кидомару даже удаётся удержать равновесие.

— Ненавижу дни рождения, — морщится Змееглазый. — Тик-так, вот ты и стал ближе к смерти на один год. Отвратительный праздник. Но разве можно отказать…

В этот раз подарок он не бросает, а передаёт в руки. Элегантный хрустальный флакон стоит немало денег, но куда важнее его содержимое. Кидомару не задаёт вопросов, итак понятно: там яд.

— Этот сильный яд подарил мне один старый враг. Подействует даже самая маленькая доза. Я вижу, ты скучаешь во дворце. Хочешь изменить свою жизнь? Отрави феодала.

Итак, это Змееглазый посылал циркачку на кухню — Кидомару это предполагал, но теперь всё стало совсем очевидно. В смерти феодала он не был особенно заинтересован, иначе бы поручил задание кому-то более надёжному, чем Кидомару. Это было испытание лишь для него?

— Даже если я подмешаю яд в еду, её сперва проверят слуги, — возражает Кидомару, делая очевидную ошибку: господ никогда не интересовало, как именно слуги выполняют их приказы.

— Значит, придумай. В этом и суть, — жёлтые глаза раздражённо вспыхивают. — Не все задачи имеют элементарное решение. Мне не нужны люди, не умеющие рассуждать.

Он оставляет Кидомару в раздумьях. Присоединиться к Змееглазому ему теперь хочется больше всего на свете. Где тот, там и сила, там и власть. Правители, знать — всё это мишура. Одни глаза его говорят больше, чем что-либо ещё. Со Змееглазым и циркачкой он никогда не будет скучать.

Отравить феодала сложно, но возможно, когда ты знаешь кухню, как свои пять пальцев. Куда трудней — выжить после убийства. Если виновника преступления не найдут сразу же, под раздачу попадёт вся кухня. Сбежать до того, как поваров начнут пытать в одиночку Кидомару не сможет, а Змееглазый в этом помогать не станет — с испытанием надо справляться самому.

Или нет? Кто запрещал Кидомару искать союзников?

Он больше не поварёнок, мечтающий о карточках. Он игрок, принявший самую высокую ставку в своей жизни. И он намерен не не проиграть, а выиграть.

* * *

— Давай познакомимся. Меня зовут Кидомару. А тебя? — он старается звучать дружелюбно.

— Таюя.

Кидомару искал циркачку недолго. Сначала предположил, что на кухню она проникает из других помещений дворца, а не извне — это было бы слишком сложно. Значит, циркачка притворяется прислугой. Рыжая, низкая — описания значительно сузили круг поиска и привели его в прачечную. Впервые он пришёл к ней, а не наоборот — кажется, она чувствовала себя неуютно.

— Твой господин сказал тебе отравить котлы на кухне, а ты провалилась, — констатирует Кидомару. — Он теперь тобой не очень доволен, да?

Таюя пронзает его взглядом. Она в неудобной одежде почти без карманов, поэтому Кидомару говорит то, что думает — когда та без оружия, он чувствует себя куда увереннее.

— Мне он поручил то же самое. Я куда слабее тебя, — капля лести никогда не повредит, — и не справлюсь один. Мы могли бы разделить эту победу.

Таюя замирает. Её пальцы, лежавшие на рукояти несуществующего ножа, медленно разжимаются. Она ищет несуществующий подвох, но Кидомару излагает всё честно, без утайки. Он знает — с такими, как она или Змееглазый, лучше говорить правду.

— Я сделаю грязную работу, а ты выставишь себя героем? — недоверчиво усмехается Таюя.

Кидомару понимает: её не раз предавали. Поверить ему она просто не может. Справедливости ради, он бы и сам себе не поверил.

— Я уверен, что Змееглазый, или как там его зовут, сам разберётся, от кого из нас было больше пользы.

Таюя задумчиво кивает, соглашаясь с аргументом.

— Твоя правда. Выкладывай план.

* * *

Всё проходит именно так, как задумывалось.

Кидомару уцепился в слова Змееглазого о малой капли яда. Отравлена была не еда, а столовые приборы — разные у феодала и пробовавших еду слуг. Малая концентрация яда повлияла и на время его действия — головные боли у феодала начались спустя несколько часов, а затем он слёг с болезнью и скончался в течение двух суток.

Разумеется, было проведено тщательное расследование. Было выяснено, что яд был нанесён на позолоченную вилку, впрочем, все следы с неё к тому времени уже смыли. А благодаря шпионской деятельности Таюи, нескольким ссорам на кухне, краже денег главного повара, слезливой драмы из-за неразделённой любви юной кухарки и прочим трудам Кидомару все следы вели к двум поварам, раздражавшим шестирукого повара более всего. Они давно смеялись над его любовью к карточкам. Теперь, глядя в пустые глаза отрубленных голов, выставленных в назидание всем во дворе, смеётся только он сам.

Наступает Новый Год. Для господ — очередной повод наесться и напиться, для слуг — дни беспрерывного труда. Кидомару стоит во дворе и ловит ртом снежинки, когда ему велят срочно прийти в один из дворцовых залов. Первая реакция — страх: что, если его разоблачили? Он быстро успокаивается: никаких доказательств его вины нет.

В зале — маленьком, пыльном, тесном — ему объявляют, что его выкупил богатый господин, впечатлённый его навыками кулинарии. Кидомару не удивляется, когда Змееглазый выходит ему навстречу, но изображает, что они незнакомы. Его игра выходит на новый уровень.

Когда они остаются наедине, Змееглазый — господин Орочимару — торжественно произносит:

— Полагаю, на этот праздник ты хотел получить третий подарок. Нож, яд... Всё это не имеет смысла без него. Что же, вот он — новая жизнь.

— Вы же ненавидите праздники, разве нет? — слуги не спрашивают такое у хозяев, но Кидомару давно понял, что правила и ограничения со Змееглазым стоит игнорировать.

— Новый год, — мечтательно протягивает Орочимару. — Та редкая радость, которую я готов разделить с окружающими. Он провозглашает неизменную победу жизни над смертью. Люди рождаются и умирают, а года продолжают сменять друг друга. Что бы ни происходило в этом проклятом мире, время продолжает идти, а наша задача — не отставать. Мне это по душе. Жизнь продолжается — вот о чём этот праздник. С новым годом тебя, Кидомару. С новой жизнью.

— С новым годом вас, господин. С новой жизнью!