Дигидрогена монооксид (гет)

Сакура сама не знает, на что надеется. Она не готова к этому разговору. Она вообще не из тех, кто умеет подбирать верные слова, скорее наоборот. Но она думает, — она понимает, что это лишь иллюзия — что у неё получится.

— Ты сказал мне, что одиночество — это ужасная боль! И сейчас я это очень хорошо понимаю. У меня есть семья, друзья, но Саске, если ты уйдёшь для меня… это будет всё равно, что остаться совсем одной!

Сакура плачет — слёзы текут по щекам, а она даже не пытается их утереть. Голос срывается, а ей бы так хотелось сохранять хладнокровие, чтобы быть более убедительной. Она ненавидит свою эмоциональность как никогда.

— С этой минуты для всех нас откроются новые пути, — Саске её не слышит. Даже не пытается. Есть ли у неё шанс достучаться до него? Сказать что-то, способное остановить, хотя бы на мгновение замереть? Не бежать навстречу верной смерти, придумать иной способ — какой угодно, только без разлуки.

Бесполезно. Наверное, не стоило говорить о себе. Саске не дорожит ей настолько, чтобы отказаться от своих желаний ради неё. Сакуре этого никогда и не нужно было. Ей было довольно и того, что она могла быть рядом с ним. Она готова быть не любимой, но полезной, нужной, важной — такой, чтобы Саске не тяготился ею рядом. Её чувств хватило бы на них обоих.

— Я люблю тебя, Саске! Останься со мной и, клянусь, ты об этом не пожалеешь. Я не дам тебе грустить, мы будем счастливы, обещаю, я всё для тебя сделаю, прошу тебя, останься, я помогу тебе отомстить! Я что-нибудь придумаю. Пожалуйста, не уходи, останься со мной! А если не можешь остаться… Возьми меня с собой.

Сакура уже не раздумывает — она обрушивает на Саске поток своих мыслей целиком, без остатка. Наверное, признаваться в любви стоило по-другому, но если это могло хоть как-то помочь, то красотой сцены определённо стоило пожертвовать.

Саске наконец-то оборачивается.

— Ты правда слишком назойливая, — слова звучат как приговор.

Сакура застывает, не в силах шевельнуться. Бесполезная, как и всегда. Что бы она ни делала, что бы ни говорила — это ничего не меняло. Никогда не меняло.

А затем Саске внезапно произносит:

— Можешь пойти со мной. Я не буду требовать от тебя помощи — ты ничего не сможешь для меня сделать. Пообещай, что не помешаешь мне.

— Обещаю! — выпаливает Сакура, всё ещё не веря собственным ушам.

Сакура клянётся — не Саске, а себе — что с этого дня и до конца жизни она всегда будет рядом с Саске. Что бы он ни говорил, какие бы поступки он не совершал, она никогда его не осудит, не предаст, ни словом, ни делом, ни помышлением. Она станет его тенью, будет верна ему до самого конца, каким бы он ни был.

* * *

Дальше всё происходит как в тумане. В лесу их встречают ниндзя Орочимару — Четвёрка Звука, как назвал их Саске. Предвосхищая вопросы, он коротко объявляет:

— Она идёт с нами.

Единственная девушка из Четвёрки при виде Сакуры ворчит себе под нос что-то нецензурное, толстый парень кривит физиономию — на этом всё заканчивается.

Когда лидер Четвёрки, нахально улыбаясь, предлагает Саске умереть, пугается только Сакура. Остальные воспринимают это скорее как забавную шутку. Саске… Саске готов на всё ради достижения цели. И всё же, перед тем как принять таблетки, пробуждающие вторую стадию печати, он еле заметно кивает Сакуре. Пытался ли он её ободрить или это была просьба не дать Четвёрке сделать с ним что-то плохое, пока он будет запечатан в бочке? Предполагать можно многое, но душу греет мысль — ему не всё равно.

Путь до убежища Орочимару проходит почти гладко. «Почти» — потому что они наталкиваются на двух дзёнинов Конохи. Которые, конечно же, решают, что Сакура находится в заложниках и её надо спасать. К этому она оказалась совершенно не готова.

— Я с ними по доброй воле, — Сакуре тяжело это говорить, но выбора у неё нет.

Никто её не слушает, и начинается схватка. Всё заканчивается так быстро, что Сакура даже не успевает решить, что ей делать — в мгновение ока дзёнины оказались повержены.

— Не убивайте их! — из горла Сакуры вырывается писк.

Шестирукий парень презрительно фыркает.

— И не собирались. Даже Таюя не решилась бы на подобную самодеятельность. У нас не было приказа оставлять трупы. А вот я бы на твоём месте умолял нас о другом.

— О чём? — Сакура дрожит, то ли от страха, то ли от напряжения. Оказывается, в таком состоянии невероятно тяжело думать.

— Совсем дура, да? — издевательски спрашивает девушка, которая, видимо, и является Таюей. — Если эти дзёнины выживут, они расскажут всей деревне о том, что ты предала Коноху, ушла со врагами. А вот если бы мы их случайно убили… Кто знает, наверное, тебя бы считали нашей пленницей и жертвой. Героиней, пытавшейся не допустить захвата Саске Учихи и побеждённой в неравном бою.

Таюя смотрит выжидающе. Она словно надеется, что Сакура на коленях будет умолять её добить дзёнинов. Сакура, о таком, разумеется, и мысли не допускает, но ей становится ужасно больно от того, что Таюя отчасти права. Она действительно предаёт деревню ради Саске. И не только деревню как абстрактную родину — она покидает всех, кто был ей дорог: родителей, Ино, Какаши, Наруто. Наруто наверняка поймёт её, а вот остальные? Если они всё-таки однажды встретятся, то примут ли её за врага? На глаза снова наворачиваются слёзы.

— Вы сами сказали, что Орочимару велел торопиться, — удаётся выдавить из себя Сакуре. — Хватит тратить время на разговоры.

Во взглядах Четвёрки Звука Сакура видит что-то странное, похожее на уважение, и понимает — первое испытание она, похоже, прошла.

А затем они продолжают бег в сторону убежища Орочимару.

* * *

Солнце уже садится, когда они, наконец, прибывают. У входа в убежище их уже ждёт Кабуто. Он выглядит совсем точь-в-точь, как на экзамене на чуунина, и это отчего-то поражает Сакуру. Ей казалось, что он должен был как-то, пусть и неуловимо, но измениться, ведь больше не было необходимости притворяться и изображать из себя что-то. Но Кабуто такой же, как и прежде, спокойный и вежливый. Волосы в коротком хвосте, круглые очки, даже одежда та же.

— Добрый вечер. Рад, что все успешно добрались. Даже те, кого я… не ожидал увидеть.

Прежде, чем Сакура успевает ответить — или хотя бы придумать, что говорить — Саске цедит сквозь зубы:

— Отведи меня к Орочимару. Она — со мной.

Четвёрка Звука остаётся позади, но Сакура радуется этому недолго. Идти следом за Кабуто оказывается на редкость скучно. Ей кажется, что они вечность идут по извилистым тёмным коридорам. Света редких свечей не хватает, чтобы осветить проход. Впотьмах она пару раз спотыкается и не падает только чудом. Кабуто в привычном подземном лабиринте чувствует себя как рыба в воде, хотя едва ли ему видно лучше. У Саске таких проблем нет — возможно, помогает шаринган, Сакура так до конца и не поняла, как им пользуются.

— Из чего сделаны эти свечи? — подаёт голос Сакура. Ей кажется, что побудь она ещё немного в этой давящей тьме и тишине — и она сойдёт с ума.

Свечи будто бы обычные, но что-то не сходится. Их явно не зажигают вручную — их слишком много. К тому же, гори они постоянно, их бы приходилось менять. Какое-то дзюцу? Или, может быть, пламя — не настоящее? Нет, кристаллы или что-то подобное можно было бы отличить. По спине пробегает холодок. Свечи смотрелись слишком чужеродно. Могло ли всё это быть иллюзией? Но когда Кабуто успел погрузить их в гендзюцу?

Саске идёт впереди, так что Сакура не видит его лица, но даже если бы видела — едва ли смогла бы считать его эмоции. Однако если даже Сакуре пришло в голову переживать из-за свечей, то и он тоже должен был подумать об этом.

— Ничего особенного. Пчелиный воск, — отвечает Кабуто. — Но, полагаю, твой вопрос не в этом? Свечи не горят всё время — только тогда, когда кто-то проходит мимо. По полу проложены печати. Они реагируют на чакру. Таким образом, свечи горят ровно тогда, когда это необходимо. Ну, и ещё благодаря этим печатям известно, кто где находится. Это задумка господина Орочимару…

— Ничего подобного, — перебивает Саске. — В Конохе используют точно такую же систему.

Всё-таки, Саске не волновался, потому что с самого начала всё знал — Сакура очередной раз поражается тому, сколько он знает. И откуда только? В академии их этому не учили. Печатями полы могли расписать разве что в особенно важных и охраняемых зданиях — Сакуру туда просто не допускали.

— Ты удивишься, когда узнаешь, сколько всего из того, к чему ты так привык в деревне, сделано господином Орочимару, — Кабуто усмехается. — В перерывах между войнами и опытами он порой мастерил… любопытные вещи.

На мгновение Сакура даже радуется, что не планирует возвращаться в Коноху в ближайшее время. Ей было бы тяжело ходить по улицам и гадать, к чему из этого приложил руку Орочимару. Она бы просыпалась, шла чистить зубы и гадала, не Орочимару ли изобрёл зубную щётку, затем ела завтрак, размышляя — не Орочимару ли ответственен за изобретение холодильника и шла бы в город через рамённую, в глубине души опасаясь, что и к рецепту рамена приложил руку безумный учёный… Нет, последнее не пережил бы уже Наруто.

В месте, где они оказались, существовала некоторая определённость. Не нужно было терзаться сомнениями, доверять или подозревать. «Все, кроме Саске — враги, которые убьют меня при первой же возможности», — в этой простоте было своё очарование.

Орочимару вальяжно развалился в кресле. Он сидит спиной ко входу, и поворачивается только на звуки шагов — крайне неохотно, медленно. Практически всё лицо перемотано бинтами, и это почему-то безумно радует Саске.

— Зачем привёл с собой обузу? — он первый, кто спрашивает Саске напрямую. Лишь сейчас Сакура понимает, что всё это время и Четвёрка Звука, и Кабуто не задавали вопросов о ней из… некоторого почтения к Саске?

— Сакура решила пойти со мной и останется здесь до тех пор, пока сама этого хочет. Если с ней случится что-то, и у меня будет хоть один повод считать, что в этом замешан ты или твои приспешники — ты пожалеешь.

Орочимару смеётся — громко и вызывающе. Сакура невольно вспоминает недавнюю усмешку Кабуто — осторожную, еле заметную, будто он не хотел показывать яркие эмоции. Орочимару же… пытался так запугать? Кто был его целью — Саске или она сама? Что ж, если второе, то змеиного саннина можно было поздравить с безоговорочным успехом. Сакуре казалось, что кровь застыла в жилах. Если бы понадобилось бежать, она бы не смогла сделать ни шага. Решалась её судьба.

— Ты угрожаешь мне в собственном логове? — отсмеявшись, говорит Орочимару. Бинты мешают рту раскрываться широко. — И чем же? Не думаю, что у тебя есть способ убить меня.

Он не меняет положения своего тела, не использует ничего, кроме смеха и голоса, но Сакуре становится трудно дышать. Как тогда, в лесу Смерти. Намерение убийства. Никаких дзюцу, никаких способностей — только лишь воплощённая ненависть. Сакура привычно обратилась к подсознанию, но даже внутренняя Сакура, прежде бойкая и дерзкая, испуганно молчала. Орочимару не за что было ненавидеть Саске и тем более её — девчонку без талантов и способностей. Это пугало ещё сильнее: выходило, что намерение он расточает на всех вокруг без разбора. Осознанно или это стало привычной манерой общения?

— Ты рисковал Четвёркой Звука, отправляя их в деревню врагов, только чтобы я стоял здесь. Но я всегда могу уйти — на это мне всегда хватит сил, — слово «уйти» Саске особенно выделяет, так, что сомнений не остаётся: в самом худшем случае уйти он может и в мир иной, и не сильно много от этого потеряет, особенно, если успеет отомстить брату.

Сакура в ужасе зажмуривается. Саске, конечно, был гением, но силе Орочимару он ничего не мог противопоставить. Если Орочимару решит её убить — он так и сделает. Если будет думать, что Саске будет надёжнее держать в заточении — то едва ли Саске удастся бежать. Они обречены, обречены…

— Да будет так, — хлопает в ладоши змеиный саннин. — Кабуто, покажет вам, где вы можете расположиться. Саске, тренировки начнём завтра.

И вместе с облегчением Сакура тут же чувствует лёгкую тревогу от последних слов. А что тогда предстоит ей?

Неделю спустя

Сакура без вопросов приняла чашку из рук Кабуто. Хотел бы отравить — давно бы это сделал. Металлический привкус чая напомнил ей кровь, хотя дело было лишь в железистой воде из подземного источника.

— Почему Саске разрешил мне пойти с ним?

Сакура разучилась плакать. На это уходило слишком много сил, а легче не становилось. Вот и сейчас её трясло, но глаза оставались сухими.

— Какую ты версию хочешь услышать? — мягко уточнил Кабуто. — За эти недели я слышал разное. Конечно, тебе бы хотелось верить, что Саске дорожит тобой, что не смог оставить в Конохе…

Он сделал многозначительную паузу.

— Но мы-то знаем, что это не так. Четвёрка Звука думает, что ты могла бы поднять тревогу, если бы он тебя отверг. Господин Орочимару считает, что ты — индикатор. Пока ты жива и невредима, значит, и с Саске всё в порядке. А если с тобой что-то случится, для него это будет сигналом — значит, и ему что-то угрожает. Ведь его единственное условие — твоё выживание — уже нарушено. Хотя не удивлюсь, если у Саске на всё есть свои причины, о которых мы и не догадываемся.

— А ты? — Сакура оторвала взгляд от кружки. — Что думаешь ты?

— Саске плевать, что с тобой будет. Ты захотела уйти с ним — и он не стал мешать, потому что ему не горячо и не холодно от того, что с тобой будет. Ты для него бесполезна, а значит — пустое место.

В версию Кабуто не хотелось верить, но, как назло, она казалась наиболее реальной.

* * *

Все дни с момента прибытия в убежище Сакура провела у постели умирающего. Его звали Кимимаро, и когда-то он возглавлял Четвёрку — точнее Пятёрку — Звука. Суть его болезни никто Сакуре объяснить не удосужился, Кабуто только как-то раз обмолвился, что это было связано с регулярным использованием улучшенного геномом клана Кагуя. «Фибродисплазия», — пробормотал он, но это ровным счётом ничего не говорит далёкой от медицины Сакуре.

Когда Сакуре предложили, она сразу согласилась следить за Кимимаро. Всё лучше, чем сидеть и ничего не делать, а так она надеялась разузнать хоть что-то. В глубине души ещё теплилась надежда однажды вернуться в Коноху, а если у неё будет ценная информация, дома её примут куда охотнее. Ну, и ещё она верила, что раз Кимимаро прикован к постели из-за службы Орочимару, то, наверное, ненавидит того и винит во всех своих бедах.

Хоть Кимимаро в итоге оказался преданным слугой Орочимару, но возненавидеть его не получилось. Они не говорили между собой, ведь каждый резкий вздох, каждое слово — всё причиняло ему боль. Множество трубок, соединяющих его с капельницами ничуть не помогали. Каждый день заходил Кабуто, и тогда, собрав все свои силы, Кимимаро спрашивал:

— Орочимару…?

В одном имени заключалось всё — и беспокойство за только что поменявшего тело господина, и надежда, что тот найдёт время и посетит лазарет. Но Кабуто всегда говорил одно и то же:

— Господин Орочимару просил передать, что сейчас очень занят.

Кабуто проверял данные с мониторов, записывал их в блокнот и уходил. Спустя несколько дней Сакура догадалась:

— Ты ведь не лечишь Кимимаро.

— Не от всех болезней существует лекарство. Я поддерживаю в нём жизнь — только и всего.

— Для чего?

— Господин Орочимару хочет попытаться извлечь улучшенный геном. Разобраться в том, как он работает. В идеале — синтезировать и сделать пригодным для использования. При этом, Кимимаро, разумеется, умрёт, но не то что бы его существование можно было бы назвать жизнью, — это могло прозвучать как оправдание, но Сакура знала, что Кабуто не очень-то терзался муками совести, даже если бы Кимимаро можно было бы спасти.

— Кимимаро знает об этих планах? И он согласился?

— Я ему ничего не говорил. Но он не откажет. Во-первых, для него это — последняя возможность быть полезным. Во-вторых, это будет довольно грандиозная операция, на которую Орочимару наверняка пожелает взглянуть. Так что для Кимимаро это последняя возможность с ним увидеться.

То ли Сакура слишком быстро привыкла к местной атмосфере, то ли она уже насмотрелась на мучения Кимимаро, но мысль о его скорой смерти не принесла ничего кроме облегчения. По ночам она много плакала — то ли от тоски по дому, то ли от того, что слишком много видит чужую боль, то ли от беспомощности. Она ровным счётом ничего не могла сделать: ни для Саске, ни для Конохи, ни даже для Кимимаро.

На операцию по извлечению генома Орочимару не пришёл — его слишком занимали тренировки с Саске. Зато Сакура решила быть с Кимимаро до конца — пусть с ним будет хоть один человек, которому он небезразличен. Кабуто солгал, что Орочимару смотрит на них через камеры. Сакура только радовалась тому, что Кимимаро слишком наивен и простодушен, чтобы не поверить. По крайней мере, он умирал счастливым. Сакура не отворачивалась и не отводила взгляд: почему-то то, что должно было вызывать у неё страх и отвращение, отзывалось пустотой и отсутствием чувств. Возможно, Кимимаро, распластанный на операционном столе, ещё не раз придёт к ней в кошмарах, но сейчас она просто смотрела.

Когда с его губ сорвался последний вздох, прибор, поддерживающий в нём жизнь, мерзко пискнул и затих. Кабуто отложил инструменты. И всё, будто бы ничего не произошло. Сакуру накрыло волной ужаса. Дело было не в жалости и сострадании, просто она, наконец, осознала, для чего была приставлена к Кимимаро. Это не было попыткой заставить её уйти в Коноху, показав, как опасна жизнь в убежище. План Орочимару был в том, чтобы она увидела себя со стороны.

Орочимару был для Кимимаро всем: не просто отцом или наставником, он был божеством, которому следовало поклоняться не из страха, но из любви. Кимимаро отдал всё, и не потребовал взамен ничего, кроме взгляда своего бога. И даже этого Орочимару ему не дал.

Сакура была готова умереть ради Саске, но она надеялась, что это будет не напрасно, что даже если её ждёт смерть, то в последний миг он посмотрит на неё не как на инструмент, а как на человека. Она верила, что рано или поздно наступит день, когда она станет по-настоящему ценна для него. Сколько бы она ни твердила себе, что она ничего не ждёт, она мечтала, что её преданность окупится и Саске поймёт и примет её чувства…

Бесполезно. Если она погибнет, Саске вряд ли удосужится прийти на её могилу. А она — неужели её ждёт настолько печальная участь? Неужели последние её мысли будут о том, кто выбросит её из головы в следующую же минуту? Это был жестокий урок, но, впервые в жизни, Сакура была благодарна Орочимару. Её глаза открылись здесь и сейчас. Она не хотела себе такой судьбы.

Кабуто сжёг тело Кимимаро — вернее, то, что от него осталось — и ушёл из операционной, а Сакура так и продолжила стоять в прострации. Глаза скользили по стеллажам, набитыми банками и колбочками со светящимся содержимым. Сакура думала, что не удивилась бы, если бы обнаружила в одном из шкафов скелет — не фигуральный, а вполне реальный — и глупо захихикала. Благодаря Кимимаро теперь она понимала, какой судьбы она не хочет. Но это не было ответом на вопрос о том, по какому пути ей идти.

Бежать, но куда? Вернуться в Коноху, где её уже совершенно оправдано считают предательницей? Или остаться здесь — несмотря ни на что? А зачем?

Сакура не знала, сколько времени прошло, когда Кабуто вернулся, просунул голову в дверную щель и предупредил:

— Если вдруг захочешь умереть. Не травись, пожалуйста, склянками с синими ленточками. Там очень редкие яды, жалко их будет.

У Сакуры тут же появилось желание перебить все склянки в лаборатории. Внутренняя Сакура в голове уже предлагала варианты по уничтожению всего ценного в комнате. Неужели она настолько плохо выглядит, что похожа на ту, кто готовится свести счёты с жизнью?

— А другие брать можно? — неестественно спокойно поинтересовалась она.

— Можно. Но лучше не надо.

Кабуто опять ушёл, а когда появился вновь, то держал в руках кружку, полную дымящегося чая. Ещё недавно Сакура бы удивилась такому жесту, но это была лишь взятка. Плата за разговор.

* * *

— Не нужно много ума, чтобы понимать, для чего господин Орочимару познакомил тебя с Кимимаро. Ты и сама уже обо всём догадалась, — рассуждал Кабуто. — Благодаря Саске здесь никто не посмеет тебе навредить, поэтому нужно, чтобы ты ушла сама. Я надеюсь, у тебя хватит ума не принимать опрометчивые решения только ради того, чтобы поступить назло.

— Почему Кимимаро был… таким? — тихо спросила Сакура.

Сакура не хотела разобраться в умершем, ей нужно было понять себя. Она, в сущности, не так много и знала о Саске. Совместных миссий у них было немного, но всё началось ещё до них, до распределения по командам и выпуска из академии. Во время учёбы Сакура часто заглядывалась на Саске, представляя, как было бы здорово, если бы он сейчас подошёл к ней, спросил, как у неё дела… Неужели большая часть того, за что она его полюбила — только её мечты? И дорожит она не Саске, а миражом, существующем лишь в её воображении? Даже внутренняя Сакура была реальней него — с ней хотя бы можно было поговорить. Останься она в Конохе, призрак Саске креп в её сознании ещё сильнее. Здесь, обучаясь у Орочимару, Саске бы взрослел, менялся, а для неё оставался всё тем же симпатичным-мальчиком-из-фантазий.

— У Кимимаро не было ничего и никого, а потом появился господин Орочимару. Вообще, это у большинства так. Помнишь Заку? Паренёк, которого послали на экзамены на чуунина от деревни Звука. У него в руках были трубки не потому, что они делали его сильнее, а потому, что без модификаций он вообще ни на что не был способен. Как, по-твоему, ему следовало поступить? Умереть на улице от голода, потому что бесталанный мальчишка-сирота больше никому не был нужен? Или до конца жизни — и после неё — верой и правдой служить тому единственному, кто протянул руку помощи? Это тебе не месть, выбора особого-то и нет.

Сакуре нечего было ответить. Проще всего заявить, что Кабуто лжёт. Ниндзя вообще не стоит задумываться о мотивах врагов — это может стоить жизни. Но выбросить из головы мысль о том, что Заку на самом деле просто хотел жить и быть верным тому, кто спас ему жизнь, не получается. Всё же она другая. У неё было всё — родители, деревня, команда. В отличие от Заку и Кимимаро, ей было, что терять.

— А у тебя? У тебя тоже никого не было?

— Да, — всем своим видом Кабуто показывал, что не намерен продолжать данную тему.

Кабуто прав: если единственной причиной оставаться в убежище будет желание насолить Орочимару, это будет нелепо. Сакура больше всего на свете теперь боялась стать Кимимаро для Саске, но это не означало, что он был ей безразличен. Сакура не готова умирать с мыслями лишь о том, заметит ли это Саске, только вот её другом он от этого быть не перестал. Если она его сейчас покинет, он останется в этом змеином гнезде совершенно один. И если она чуть было не превратилась в Кимимаро, то что мешает ему в отчаянии тоже стать чем-то жутким?

Вернуться в Коноху значило признать поражение. Смотреть Наруто в глаза каждый день и думать: «Прости, что не смогла его остановить». Потому что Наруто, будь он хоть тысячу раз дурак — смог бы. Не прекратил бы пытаться, боролся бы, чего бы это ему ни стоило.

Кроме того, Коноха встретила бы её недоверием. Пришлось бы работать долгие годы, чтобы вновь заслужить их уважение. Сохранилась ли без Саске их команда? Даже если они с Наруто всё ещё учились бы под руководством Какаши, Наруто бы рвался вперёд, изучал новые техники, а она оставалась бы позади.

В отличие от большинства однокурсников, у Сакуры не было ни одного родственника-шиноби. Её родители были простыми людьми, поначалу её это мотивировало, ещё бы — первая в семье научилась управляться с чакрой, закончила академию и выполняет самые настоящие миссии. Но потом стало ясно — до обладателей улучшенного генома и наследственных техник ей далеко. Наруто мог сколько угодно утверждать, что предопределения не существует, и решают не таланты, а упорство, но и сам он обладал несравнимым с Сакурой количеством чакры.

Именно поэтому, когда Цунаде стала Пятой хокаге, Сакура ощутила воодушевление. Целительство в Конохе почти не было развито, именно потому, что чтобы чего-то в нём достичь, требовалось скорее трудолюбие, чем врождённые способности. На необходимости изучить анатомию человеческого тела отпадали почти все желающие. Медицина была тем, в чём Сакура могла бы проявить себя. Прежде она мечтала обучаться у Цунаде, но сейчас об этом не могло идти и речи.

А здесь… здесь она могла бы научиться многому, как бы страшно это ни звучало.

Сакура допила чай и поставила кружку на стол.

— Я остаюсь.

— Я рад, — Кабуто слегка растянул губы в улыбке. — Что? Тут не так много нормальных людей.

Оставалось только догадываться, кого он причисляет к «нормальным», и входит ли в этот перечень его господин. Сакура не сомневалась — Саске по меркам Кабуто «нормальным» не являлся.

Какое-то время они молчали.

— Только во чем ты здесь будешь заниматься? — задумчиво произнёс Кабуто. — Господину Орочимару нечего тебе предложить.

Этот вопрос не мог не прозвучать, так что у Сакуры был уже заготовлен ответ.

— Научи меня всему, что знаешь сам.

Ещё одну неделю спустя

Орочимару целыми днями носился с Саске, отложив все коварные планы на потом, так что даже Пятёрка Звука в последнее время практически не покидала убежище. Сакуру они избегали, да и ей после разговора с Кабуто общаться с ними хочется ещё меньше. Ловить себя на мыслях: «А что их заставило служить Орочимару?» значило постепенно проникаться к ним сочувствием. А это опасно, потому что каким бы ни были их причины, сейчас это уже не имело значения. Они были врагами, и прикажи им их господин перерезать Сакуре горло — сделали бы это без колебаний, а кто-то, может, и с удовольствием.

В середине недели они покинули убежище и перешли в другое: из соображений безопасности Орочимару предпочитал не рассиживаться долго на одном месте. Переселение для Сакуры прошло незаметно, даже новая комната оказалась похожа на предыдущую. Только теперь рядом с постелью аккуратной стопкой лежала дюжина книг.

Когда Сакура просила Кабуто о том, чтобы он стал её учителем, она ожидала немного другого. Не то, что бы она не любила читать. Время, проведённое в академии, она вспоминала с тёплыми чувствами: у неё было красивое, ровное письмо, она была одной из лучших в классе по математике, но, конечно, ни разу так и не превзошла Саске. Ей даже нравилось готовиться к экзаменам, чувствовать, как разум постепенно заполняется знаниями, а потом получать блестящие отметки. Только потом она разочаровалась: вне стен академии всё это практически не было нужно. Во взрослом мире никто не требовал от неё уметь считать и решать задачки. Письменный этап экзамена на чуунина оказался фарсом, нужным, чтобы объяснить всё это самым непонятливым. Объём чакры, врождённые способности, умение быстро соображать, пока на тебя бежит противник с кунаем — вот что ценилось на самом деле.

А тут… снова книги? Сакура почти обиделась, но решила хотя бы их открыть.

Травник. Справочник минералов. Несколько учебников по органической химии. Никаких ядов, никаких запретных дзюцу, ничего, чего бы она не сумела найти абсолютно законно в Конохе.

Решив не унывать, Сакура всё равно принялась за чтение. Кто знает, может, это испытание? Тогда она должна пройти его с честью и выучить всё прочитанное на зубок. Дни напролёт она проводила, уткнувшись в книги, выбираясь из комнаты только чтобы поесть. К слову о еде — та была простая, но вполне съедобная, так что однажды Сакура озадачилась тем, откуда та берётся. Кабуто она нашла в лаборатории — тот в последнее время сидел там безвылазно. Неужели избегал её?

Начинать разговор с вопроса о том, как в убежище принято добывать пищу неловко. Однако разговаривать об обучении ещё рано — Сакура не осилила и половины предложенных книг.

— Я покупаю провизию, — пожал плечами Кабуто, не отрываясь от работы.

— Где? — воображению Сакуры тут же предстала встреча в мрачном коридоре. Прячась в тени и кутаясь в чёрный балахон, незнакомец протягивал Кабуто огромный мешок, полный зерна, мяса и овощей.

— Тут поселение есть неподалёку, — разрушил её фантазии Кабуто. — Хочешь, можешь завтра сходить со мной. Припасы надо обновить.

— А можно? — вырвалось против воли у Сакуры. Книги ей, в целом, нравились, но сидеть на одном месте так долго почти невыносимо.

— Расслабься, — Кабуто зевнул, всем своим видом показывая, что бояться нечего. — Мы далеко от Конохи, тебя здесь никто не знает. Ты абсолютно заурядна — едва ли тебя вообще запомнят.

Он дразнил её или пытался оскорбить? Сакура не успела спросить — Кабуто сам уточнил:

— Я имею в виду, что в тебе нет чего-то, что бы люди запоминали надолго. Ты не носишь гербов, в твоём теле нет ярко выраженных физических отклонений, как у многих носителей улучшенного генома. Среднего роста, нормального телосложения, способна завести разговор, но не затеять при этом драку — уже немало, — всё это он перечисляет с таким видом, будто всё это — величайшие достоинства.

— У меня лоб большой, — с вызовом бросила Сакура, дивясь самой себе. В любой другой ситуации она бы никогда не признала бы это, но ей слишком не хотелось соглашаться с Кабуто и примиряться с собственной заурядностью.

Кабуто бросил выразительный взгляд на противоположную стену лаборатории. Если многочисленные помещения убежищ принять за храм, то лаборатория для Кабуто и Орочимару была священным алтарём. Грязь и кровь должны были оставаться вне — и Сакура предпочитала о них не думать. И всё же инструменты на стене висели явно не для украшения и навевали мысли о вивисекции.

— Мы всегда можем исправить это, — Сакура вздрогнула. — Но на твоём месте я бы так сильно не переживал. Людям свойственно запоминать необычный цвет глаз или волос, слишком высокий или низкий голос, но никак не лоб.

Сакура еле сдержалась, чтобы не наговорить Кабуто грубостей. Он был предельно честен с ней, наверное, за это надо быть благодарной. Однако к такому детальному обсуждению своей внешности она не была готова.

— Волосы закроем париком, русый должен смотреться естественно…

— А ты? — перебила его Сакура. — Не боишься, что тебя запомнят?

— Что ты! — с чувством воскликнул Кабуто. — Меня там знают очень давно, и, поверь, ждут.

Последние слова Кабуто звучали как-то зловеще, но Сакура старалась не тревожиться понапрасну. Саске дал ей гарантию безопасности, Кабуто вовсе незачем было вести её в ловушку — если бы уж так приспичило, проще было отравить. Унять волнение не получилось и тогда, когда печать на двери наружу засветилась и в лицо ударил ветер. Прежде Сакура считала, что соскучилась по свободе, однако теперь её мысли занимал только страх, что парик слетит и её взлохмаченные розовые волосы увидят все. А может, она проколется в чём-то другом, ещё более очевидном? Что тогда будет и кто пострадает — она или свидетели? Орочимару будет в ярости, если им придётся менять убежище из-за какой-то ерунды, значит, Кабуто этого не допустит.

Шли недолго, около полутора часов, не торопясь, как простые люди. Они спустились с горы, и домики, издалека казавшиеся крохотными белыми пятнышками, постепенно обрели очертания. С Кабуто происходило что-то странное: он по-прежнему был спокоен и невозмутим, но что-то в нём неуловимо менялось. Когда он начал говорить, Сакура поразилась — он и звучал по-другому. Речь стала медленнее, чем прежде, но громче, слова он произносил, округляя гласные, с каким-то необычным акцентом.

— Сперва мы купим всё необходимое, а затем зайдём в пекарню, — изложил планы он. — Там самое важное.

— Булочки? — не удержалась Сакура.

— Верно. Ещё горячие, ароматные, с изюмом и корицей, — в голосе Кабуто проснулась неслыханная прежде мечтательность. — В общем, туда приходят все, от мала до велика, чтобы поделиться самыми любопытными новостями о том, что происходит в округе.

Кабуто живо представился Сакуре на скамеечке, рядом с глуховатой столетней бабкой, пересказывающей тому все сплетни селения. Вот она охает, сетуя на то, что новое поколение испорчено и совсем не чтит старших, а затем вдруг переходит на шёпот и доносит о перемещениях Акацуки на ближайших территориях.

Во время экзамена на чуунина Кабуто при всей показной доброжелательности не казался Сакуре общительным. Держался, в основном, своей команды, немного болтал с Наруто, не ввязывался в потасовки — пытался быть максимально незаметным. Оно и понятно: столько лет мозолить глаза экзаменаторам, будучи хоть сколько-нибудь ярким, было невозможно. В убежище Орочимару он мог говорить с ней, но она не видела, чтобы он продолжительно беседовал с кем-либо ещё: Саске он недолюбливал, с Четвёркой Звука у него отношения тоже не сложились, а Орочимару… может быть, и уделял ему время раньше время, но сейчас был слишком занят.

В селении Кабуто разговаривал вообще со всеми, и даже по меркам простых людей это выглядело чудаковато. Он почтительно кланялся мимо проходящему старичку, и тот довольно кивал головой в ответ, тут же радостно кричал: «Привет!» детям и те, побросав игрушки, бежали ему навстречу.

Да, Кабуто упоминал, что убежище здесь было построено довольно давно, так что сюда он ходил не раз и не два, но Сакура была уверена, что приходил он всё-таки во мраке ночи. Или утром, пока никто не проснулся или хотя бы прячась по подвалам и чердакам, но не так.

По легенде она была его кузиной, а его все давно уже знали как травника-из-за-гор. Весной и осенью дорогу размывало, а зимой нельзя было пройти из-за снега, да и летом путь был непрост — так он объяснял свои редкие посещения. Доказательством служил ворох трав, которые он принёс жителям на обмен. Из книг Сакура уже знала некоторые: чабрец, шалфей, мелисса — ничего, чем можно было бы причинить вред, разве что до смерти напоить чаем. Такой вот добрый паренёк-лекарь, и не скажешь, что у него в подвалах подопытные.

Свежие, только из печи булочки показались Сакуре самым вкусным из всего, что она когда-либо пробовала. Таких не было ни в одном заведении Конохи, и у неё даже появилось ощущение, что всё, через что ей пришлось пройти, было не зря. Сытый желудок вообще способствовал приятным мыслям. Наблюдая за щебечущим с продавцом Кабуто, она поймала себя на мысли, что больше не чувствует угрозы, находясь с ним. Да и Орочимару, когда его не видно, был не так плох…

Приобретя провизию, они двинулись в обратный путь. Точнее, попытались — пара ребятишек лет десяти напрашивалась их проводить до того настойчиво, что улизнуть от них удалось только рискнув и использовав простенькое гендзюцу. А на выходе их остановил староста селения, седовласый мужчина лет пятидесяти.

— Сейчас ночи тёплые, такие гадюки любят. Будьте осторожны и смотрите под ноги! — предостерёг он.

Сакура с трудом удержалась, чтобы не заявить, что, укуси гадюка Кабуто, спасать придётся скорее бедную змейку — уж очень ядовитым он мог быть. Тот, похоже, пришёл к тому же выводу, однако улыбнулся и вежливо ответил:

— Спасибо вам за доброту и внимательность.

Перед возвращением они сделали ещё одну остановку у реки. Сакура с наслаждением выпила прохладной воды, лишённой металлического привкуса. Просто безвкусная вода — как мало ей нужно было для того, чтобы почувствовать себя окончательно счастливой. Кабуто сорвал какой-то колосок и теперь умиротворённо жевал его.

— Ты не боишься, что однажды тебя раскроют? — спросила Сакура. Она и сама любила мысленно примерять разные роли, представлять себя другим человеком, поэтому не понимала, как Кабуто удаётся оставаться таким безмятежным и морочить людей.

— Не боюсь. Такое уже случалось, — он вытащил колосок изо рта. Речь его вновь стала тихой и быстрой. — Я хороший шпион, но все мы иногда ошибаемся...

Сакура похолодела. Она слишком расслабилась, и задала тот вопрос, не подумав, хочет ли она знать на него ответ. Но теперь отступать было поздно.

— Как это было? — она надеялась, что её голос не сильно дрожит.

— Не в этой деревне, — как будто это должно было её успокоить. — В первый раз это был ребёнок. Увидел то, что не должен был увидеть, но мне удалось убедить его родителей, что это всего лишь фантазии пятилетнего мальчишки. Больше я туда не ходил.

Облегчение — Сакура не услышала того, что боялась услышать, однако Кабуто продолжил:

— А вот в другой раз вышло куда тягомотней. Не ожидал встретить во всеми забытой деревеньке шиноби, да ещё и дзёнина. У него там жила невеста, вот он и приехал её навестить. Мы как-то с ним пересекались, да ещё и в бою, вот неприятность.

— Он узнал тебя, и ты убил его? — Сакура изо всех сил старалась убедить себя, что всё в порядке. Шиноби разных стран постоянно убивают друг друга, во время войн или вне них.

— Этот дурень сделал вид, что всё в порядке, на деле же хотел напасть на меня, когда мы бы остались вдвоём. Видимо, боялся, что я причиню вред его родным. Какие у него были шансы… Я не мог просто бежать, тогда бы мне пришлось забыть о деревушке, а она, как я уже сказал, была одна во всей долине, так что провиант и слухи можно было добыть только там. Мне пришлось убить его, а затем и его невесту. Хорошая была девушка, умная и любопытная, она бы непременно докопалась до правды. Перед смертью по моей просьбе оставила своим родным письмо, мол, не ищите меня, я бежала с женихом в поисках лучшей жизни.

Сакура до боли прикусила губу. Боль помогла прийти в себя и не наговорить лишнего прежде времени. Внутренняя Сакура требовала прямо сейчас броситься на Кабуто. Это был бы заведомый проигрыш, но по-другому было нельзя. Однако Сакура была не только эмоциональна, но ещё и упряма, и это поэтому так нагло и демонстративно вывести её из себя не вышло. Спустя секунд десять молчания она спросила:

— Зачем? Зачем она это сделала?

— Я убедил её, что без письма никто мне не поверит, и мне придётся устранить ещё кого-нибудь. Я солгал — в моих планах не было вырезать всю деревушку. Прагматичность — вот высшая добродетель, — последнюю фразу Кабуто произнёс с пафосом, будто попытался пошутить, но Сакуре было не до шуток.

Он снова начал жевать колосок, демонстративно сверля взглядом Сакуру. «Взорвись», — как будто говорил он. — «Взорвись и докажи — не мне, себе — что твоё желание учиться у меня бессмысленно. Тебе слишком отвратительно то, что мне обычно. Откажись».

Так, собственно говоря, и было. Сакуру подташнивало от одной мысли, что жизни могут обрываться вот так — не в сражении, не по ошибке, а из хладнокровного расчёта, предосторожности ради. Что убийца потом может смеяться, любезничать, обниматься с людьми, которые и не догадываются о том, кто он такой. Что однажды он вонзит нож в спину и им.

Но разве она только что узнала об этом? Разве ребёнком в Конохе она не слушала страшилки о змеином саннине, похищающем детей? Разве она не знала о десятках пленниках, томящихся в подземельях на нижних уровнях убежищ? Разве ей было мало вторжения Орочимару в Коноху?

Она знала, но предпочитала не думать, поэтому оказалась не готова к подробностям, которые вывалил на неё Кабуто. Это было слабостью? Или единственным способом выжить — не сойти с ума от ужасов мира?

Коноха была не просто её домом, Коноха была селением ниндзя, и это тоже кое-что значило. Мир и спокойствие зиждились на смерти — это знали все, а кто именно был принесён в жертву, не имело большого значения. Это не было плохо или хорошо — это было естественно. Любая деревня стояла на крови.

Дни и ночи, проведённые у постели Кимимаро, Сакура думала об этом — тогда только такие мрачные мысли в голову и лезли. Уже не было дилеммы «Коноха или Саске», это не оставит её и в деревне. С таким взглядом на жизнь прямая дорога в АНБУ — или куда похуже. Не хокаге, а человек, положивший ради деревни сотни людей. Не дзёнин, а воин, по чьей вине гибли люди — все ли были виноваты? Не чуунин, а юноша, которому вот-вот суждено обагрить руки в крови.

Сакура видела лишь один выход — жить настоящим. Неважно, что делала она или кто-либо ещё в прошлом, не имеет значения, что ей предстоит. Если она увидит зло — она попытается его остановить, не выйдет — это останется в прошлом. Она не осудит давние проступки, она не сломает голову, в предположениях о том, что предстоит — она будет наблюдать здесь и сейчас. Пусть это приведёт её к погибели, плевать — она хотя бы умрёт в здравом уме.

— Понятно, — размышления заняли не так много времени, хотя, казалось, прошло не меньше часа. — Нам пора идти. Не хотелось бы в темноте поскользнуться и сломать шею.

Сакура надеялась, что Кабуто оценит завуалированную угрозу, но тот только рассеянно кивнул. Дальше они шли молча. Успели ровно к закату — солнце садилось за дальними холмами, окрашивая небо в кровавый багрянец. Сакура поймала себя на мысли, что прежде у неё не было столь мрачных ассоциаций.

У входа в убежища Кабуто сказал:

— Я пошутил.

Сакура долго соображал, о чём он говорил, прежде чем возмущённо завопила:

— Ты издеваешься?! — она и так сдерживала себя сегодня больше, чем когда-либо ещё. — У тебя совесть есть вообще?

— «Нет» на оба вопроса, — Кабуто примиряюще поднял ладони. — Мне действительно приходилось убивать гражданских, но в тот раз всё сложилось по-другому. Убить жениха, а затем и невесту — да, мой план был таким. Однако до того, как я смог его осуществить, девушка зарезала своего ненаглядного сама. Кажется, он заглядывался на куноичи из других деревень. А может, она сама это выдумала. Я помог ей замести следы и сбежать — такой потенциал в глуши пропадал! Вот уже пару лет она выполняет поручения Господина Орочимару — за звонкую монету, разумеется.

Сакура сморщилась. Внутренняя Сакура всё ещё требовала расправы над Кабуто, но уже неохотно.

— По-моему, история от твоего откровения не стала лучше. Зачем было придумывать?

Впрочем, вопрос был риторическим. Она просила урок — она его получила, возможно, намного более полезный, чем рассуждения о Воли Огня в Конохе. Жизненная философия деревни была понятной, она впитывалась с молоком матери, так что занудные речи казались бессмысленным морализаторством. Она была тем, что человек либо понимает, либо нет. Мысль «Мир, в котором мы живём, ужасен» была иной. К ней надо было прийти — и не сломаться, не превратиться в безумца или чудовище. Сакура осознала её едва ли на десятую часть, но это уже было достижением.

— Прошу прощения. Возможно, у меня довольно странное чувство юмора, — солгал Кабуто, и она сделала вид, что поверила в его ложь. А он, в свою очередь, сделал вид, что поверил в то, что она поверила.

* * *

Ночь Сакура провела без сна. В полной тишине ей мерещились шорохи, в которых она слышала то надсадный кашель узников, то хрип Кимимаро, то сдавленный плач матери. Она не гнала звуки, но принимала их, как всего лишь неотъемлемую часть мира, с которой предстоит мириться — или умереть. И размышляла.

Книги вовсе не были испытанием её усидчивости. Благодаря ним у Сакуры было время передумать, вновь решиться и опять пересмотреть своё решение. Поначалу всё было проще простого: она не хотела бросать Саске, возвращаться в Коноху и тонуть в чувстве вины там. Сакура желала не просто доказать всем, включая Саске, что может что-то большее — ей нужно было поверить в это самой.

Что бы она ни делала, была некоторая данность: ей никогда не угнаться за Саске и за Наруто. Саске был Учихой, Наруто обладал невероятным запасом чакры — они с самого начала были поставлены в неравные условия. Значило ли это, что подобно Року Ли, ей следовало прикладывать ещё больше и ещё больше усилий? Она знала — бесполезно. И если в прямом столкновении ей никогда их не победить, то почему бы не найти своё призвание в другой области? Ещё до побега она робела и медлила подойти к Цунаде, чтобы попроситься к ней в ученицы. Кабуто мог стать неплохой альтернативой.

Если забыть то, что он служил Орочимару, не смущался убивать простых людей и не видел большой беды, если вдруг в один прекрасный день Коноха перестанет существовать.

На следующий день Сакура вновь пришла к Кабуто. Тот занимался крайне занудной, но необходимой вещью: сортировкой склада. До недавнего времени Сакуре казалось, что такое, особенное в злодейском логове, делается само по себе. Интересно, не будь Кабуто, существовали бы убежища вообще? Конечно, Орочимару в одиночку бы не пропал, но его хаотичной натуре не хватило бы терпения поддерживать порядок. Четвёрка звука занималась таким бы спустя рукава, да и вообще, нукэнинам в большинстве своём не свойственна была хозяйственность.

— Если тебе нужны булочки с корицей, то вынужден тебя разочаровать: господин Орочимару утащил весь запас себе и отправился проводить какой-то эксперимент.

Сакура отметила, что змеиный санин, наконец, отклеился от Саске. Устроил новому ученику выходной или отвлёкся на что-то интересное? Едва ли Кабуто ей об этом скажет.

— Я прочла часть того, что ты мне дал. Это было очень познавательно, — Сакура проглотила «но не так, как вчерашний день» в конце. — Однако, когда я говорила о том, что хочу у тебя обучаться, я имела в виду немного другое.

Кабуто, наконец, прекратил делать пометки на бумаге, раздражённо захлопнув блокнот. Сакура подумала, что второй раз за короткое время она находит его, когда он трудится, и мешает. А он вообще… когда-нибудь не работает? Легко было указать, что ещё вчера он беззаботно болтал с селянами — чем не отдых? Однако, учитывая, что всё время он в буквальном смысле изображал другого человека, едва ли. Вероятно, он уже привык так жить — в работе.

— Я слушаю, — произнёс он. В голосе не было ни злобы, ни интереса, только лёгкая утомлённость.

— Я хочу не просто знать травы и яды. Я… — она замялась, подбирая правильные слова. — Хочу уметь, как ты вчера. Перевоплощаться, быть другим человеком. Придумывать складную ложь за мгновения, такую, чтобы верили не только окружающие, но и я сама. Выживать там, где погибнет сильный, а я просто скроюсь, спрячусь — и выживу.

«И укрою собой других», — привычно опустила Сакура. — «Научусь изменяться — пойму, как быть собой. Научусь лгать — научусь и видеть обман». Ей было любопытно, слышит ли Кабуто эти недоговорки или пропускает мимо ушей, но вряд ли ей когда-то хватит решимости об этом спросить.

— Я понял тебя, — неясно было, относится это к недоговоркам или нет. — И вынужден отказать.

Сакура настолько привыкла, что со всем, что она скажет, Кабуто либо соглашается, либо мягко уходит от прямого ответа, что резкий отказ её ошарашил.

— Почему? — только и смогла выдавить из себя она.

— А почему я должен согласиться?

Кабуто продолжал быть не собой. Развлекался, снова играя роль, как вчера? Или это она была не права, сводя людей к одному характеру и манере общения, и сейчас он показывал просто иную свою грань?

Поначалу она была просто неразумной девчонкой, по-глупости увязавшейся за парнем своей мечты в бездну. Кабуто был с ней формален и вежлив, поскольку, вероятно, испытывал к ней исследовательский интерес. Как к подопытной мышке — как скоро она издохнет вдали от дома и родных? Мог ли поход в деревню что-то изменить?

— Ты целитель, — начала Сакура заранее подготовленную речь. — Целители всегда ценятся и на поле боя, и в разведке. Каждый ниндзя хотел бы, чтобы с ним был тот, кто умеет хоть немного лечить. Но кто поможет тебе, если случится беда? Если в тебя вонзится кунай, кто…

— Достанет его из моей плоти, чтобы перерезать горло, — закончил за неё Кабуто. — Ты красиво говоришь, но этого мало. Подпуская тебя ближе к своим тайнам — а это неизбежно при обучении — я подвергаю себя опасности. Ты всё ещё из Конохи, а я всё ещё в их книге Бинго. Напомню, я всё ещё не хочу умирать.

— Я не предам! — Сакуре хотелось бы, чтобы в голосе прозвучало больше праведного гнева, но сомнения помешали. Если Саске понадобится помощь — будет ли колебаться она хоть мгновение? Коноха окажется в опасности — что выберет она: свою честь или жизни соотечественников?

Кабуто картинно медленно захлопал в ладоши.

— Если ты сейчас говоришь искренне, то самообманом ты уже вполне овладела, и моя помощь не нужна. Нет, правда, в моих планах на ближайшие десять лет — выжить. Однако не существует никакого надёжного способа гарантировать, что ты не повернёшь свои знания и умения против меня. Клятвы, в конце концов, это лишь слова, не более. Нарушишь их — земля не разверзнется, а молнии не пронзят небеса. Я проверял, и не раз.

Сакура задумалась. Как заключали важные договоры между собой деревни? Из истории она могла вспомнить несколько прецендентов с заложниками у обоих сторон. Всегда был какой-то гарант, неважно, предмет или человек. Неужели не существовало никакого дзюцу, решающего проблему доверия? Если это пришло в голову даже ей, то главы деревень наверняка размышляли об этом не один десяток лет.

— Видишь ли, почти любые дзюцу — очень грубая, топорная штука, — ответил Кабуто на незаданный вопрос. — Допустим, я знаю, что в Конохе ставят проклятые печати на языке — спасибо господину Орочимару, его идея, кстати. Человек не может разболтать тайны, связанные с тем, кто поставил печать. Не знаю, возможно, написать тоже не может, если над печатью заморачивались. Догадаешься, где лазейка?

«Я же даже не знаю ничего об этих печатях!», — не стала говорить Сакура. Она просила об уроке? Этот разговор уже в каком-то смысле был им. Недостаток информации был подсказкой — обилие могло бы только запутать.

Не рассказать, не передать в свитке, ведь действует запрет не разглашать. Как он работает? Вероятно, когда человек принимает осознанное решение предать, то у него отнимается язык, либо его парализует. Могут ли в тот же миг знания улетучиться из его головы? Это звучало невероятно сложно, ведь те испарялись сами собой, не под контролем умелого мастера. Даже Иноичи, специалисты по работе над разумом, не взялись бы за такую тонкую работу: чтобы уничтожить всё гарантированно, понадобилось бы нанести мозгу необратимые повреждения. Итак, желание разгласить тайную информацию влекло за собой смерть. Желание или всё же осознанная попытка? Если второе, то был шанс успеть сказать хоть что-то, до того, как печать перемелет мозг в порошок. Если первое, то как оно контролируется? Простая мысль «Я мог бы рассказать?» — этого мало или уже достаточно? А что, если при таком помысле печать воздействовала на разум и заставляла забыться — это уже слишком трудно или ещё нет?

Голова начинала болеть так, будто её взрывали разом десятки печатей. И в то же время напряжение было почти приятным. Исключительно умственная работа и никаких моральных дилемм.

— Я не знаю, — наконец, сказала Сакура. — Я ведь совершенно не разбираюсь в печатях. Могу только предположить, что лазейка связана с формулировками. Что-то вроде «Я не предавал, я думал, что он итак знает эту информацию» или «Я не предавал, ведь он тоже из деревни, так что я должен поделиться был с ним».

— Неплохо, — оценил Кабуто. — Ты подошла довольно близко к разгадке. На самом деле, тут есть где развернуться — не дзюцу, а решето: находи подходящую дыру и расширяй, пока не надоест. Тут вот какая хитрость: печать настолько связана с человеком, что он сам решает, предаёт он, когда говорит информацию или нет. Фактически, парализация тела происходит, когда человек думает об определённых данных и одновременно испытывает сильное чувство вины — за их разглашение.

— А если кто-то вдруг усомнится в том, что поступает правильно? Мысли будут о тайнах, вина тоже будет.

— Это печать тоже отследит и передаст. Но там будет больше вины и меньше мыслей о секретных данных. Это будет что-то вроде «О нет, я убил человека», а не «О нет, я убил человека, ведь это надо было для исполнения секретного плана номер шестьсот шестьдесят шесть» — люди так не склонны думать. Возвращаясь к задаче, вот тебе одно из простейших решений: перед тем, как рассказывать, выпить успокоительное или что-то в этом роде — чтобы сильных эмоций не было совсем. Всё остальное рухнет следом, как карточный домик. А ведь это одна из совершеннейших систем, которые мне известны.

Странный азарт, охвативший Сакуру, испарился без следа: она вспомнила, что это не просто абстрактная задача о Конохе — это ещё и объяснение, почему Кабуто никогда не согласится её учить.

— Должно быть что-то, — упрямо сказала она. — Сложные дзюцу на разуме не эффективны, но ведь должен быть и другой способ. Проклятые печати Орочимару…

Сакура оборвала себя — сама поняла, что ляпнула глупость. Она помнила, как плохо было Саске после того, как Орочимару поставил на нём печать во время экзамена на чуунина. Пробуждение второго уровня Четвёрка Звука и вовсе сравнивала со смертью. Саске пережил это, но сумеет ли она? К такому риску она была не готова.

— Проклятой печати нет даже у меня, — утешил Кабуто. — Её ставят на том, кого не жалко потерять, а я достаточно ценен.

— А Саске?

— А Саске был бы полезен только в том случае, если бы пережил печать, слабым он господина Орочимару не интересовал. В общем, так или иначе — слишком высокая вероятность летального исхода.

Сакура спешно перебирала варианты. Что ещё было? Она так мало знала, но что-то крутилось у неё в голове, какое-то полузабытое воспоминание — не то, что бы давнее, просто отброшенное когда-то, как незначительное…

Почему она это не может вспомнить? Быть может, тогда эта мысль оказалась перебита другими, более важными, ей стало не до неё. Ну конечно! Вторжение Орочимару в Коноху затмило всё, что было до него. А Неджи в поединке с Наруто не то что бы выдал тайну клана, скорее — произнёс громко то, о чём боялись говорить даже шёпотом.

— Печати клана Хьюга. Те, которыми они охраняют тайну Бьякугана. Их наносят ещё в детстве, значит, они безопасны. И… насколько я понимаю, образуют сильную связь с членом главной ветви, а тот может всё, даже убить носителя печати.

— Молодец, это любопытная идея… — проронил Кабуто и замолк.

Прежде только мечтавшая о такой сдержанной похвале, Сакура запаниковала. Она допустила ту же ошибку, что и всегда. Она абстрагировалась от ситуации и думала не о том, как уговорить обучать её, а о том, существовал ли способ идеального контроля. Но готова ли она была к тому, что её жизнь оборвётся, когда она пойдёт против Орочимару? Вчерашние истории хорошо показали, что Кабуто — человек осторожный: он скорее убьёт и будет потом сожалеть, чем закроет глаза на свои подозрения. Вдруг она только что подарила ему — и ладно ему, Орочимару тоже — идею, которую тот воплотит не только по отношению к ней, но и по отношению к другим, в том числе и Саске?

Сакуре стало страшно. Казалось, она только что совершила самую страшную ошибку за свою жизнь. Молчаливое размышление Кабуто только подкрепляло её страхи. Он всерьёз оценивал, насколько печати Хьюга могут оказаться полезными для замыслов его господина.

Опасность угрожала не только ей и Саске. Орочимару нужны будут объекты для изучения. Неужели она только что подвергла опасности клан Хьюга? Среди них не было её друзей, но Хината была добрейшей девочкой, да и Неджи был не так плох, как хотел казаться. Кто-то из них умрёт из-за неё — как тогда она сможет жить?

Кульминацией ужаса стало то, что на склад проскользнул — или прополз, тут уж как смотреть на такую походку — сам Орочимару. В руке он держал одну из вчерашних булочек, которые Сакура уже успела возненавидеть. По его довольному виду стало понятно — последние слова Сакуры он слышал превосходно.

— Занятное предложение, — прошелестел он. — Так ты готова пожертвовать людьми из своей деревни ради знаний? Это восхитительно!

«Нет!», — захотелось закричать Сакуре. — «Я просто сначала сказала, а затем подумала! Я бы сейчас отдала всё, чтобы вернуться в прошлое и промолчать!». Вместо этого она уставилась в пол. Смотреть на скучный серый камень было куда приятнее, чем в янтарные глаза змеиного саннина.

— В ближайшее время я не хочу сталкиваться с Конохой, — у Сакуры с души упал камень. — Это нерационально. Они настороже, да и клан Хьюга сделает всё, чтобы сохранить свои тайны. Мы поступим проще. Несколько лет назад Хизаши Хьюга, член побочной ветви клана, был убит ниндзями деревни Скрытого Облака. Его бьякуган оказался запечатан, но тело в Коноху не вернули — надеялись, что сумеют добыть из него хоть что-то. Насколько я знаю, никакой информации они так и не получили.

Сакура не знала, что чувствует Кабуто от того, что ему поручают новое дело, радость или огорчение.

— Правильно ли я понимаю, что мне следует отправиться в деревню Скрытого Облака и достать оттуда тело? — озадаченно нахмурился Кабуто. Похоже, он всё же предпочёл бы и дальше сортировать ящики на складе.

— Верно.

И не успела Сакура облегчённо выдохнуть, как Орочимару ткнул в её сторону пальцем.

— И она идёт с тобой.

В голове вот уже несколько часов крутилось только истерическое «И какого это ранга миссия?»

Сакура не задала Орочимару ни одного вопроса — она вообще боялась теперь лишний раз открывать рот при нём. Расслабилась, разговорилась и хорошо ещё, что подвергла опасности только себя, а не весь клан Хьюг заодно.

А вот Кабуто расцвёл. Он буквально засыпал своего господина вопросами, причём далеко не все они были о предстоящей миссии: заботливо спросил, как там продвигаются исследования, поинтересовался, пригодилось ли то, что удалось извлечь из тела Кимимаро — Сакуру слегка затошнило — и напоследок, приторно-сладким голосом полюбопытствовал, как там поживает Саске.

Орочимару от половины вопросов уклонился, а на остальные ответил односложно. Он уже сделал то, зачем пришёл, и теперь наслаждался страхом Сакуры и скрытым раздражением Кабуто. Говоря о своём ученике, он с довольством отметил, что тот превзошёл все его ожидания.

Саске! А как он отнесётся к тому, что её вот-вот отправят на смертоубийственное задание, которое она не то что бы хочет выполнять, но кто ж её спросит? Конечно, Сакуре хотелось верить, что он забеспокоится, запретит ей куда-либо идти, наорёт на Кабуто и презрительно-ледяным тоном заявит Орочимару, что ещё один раз такое случится — и он уйдёт. Но это всё были фантазии… Или же нет?

Саске уж точно не обрадуется, что Сакура по доброй воле не только подвергнет себя опасности, но и, что гораздо хуже, фактически поможет Орочимару. Пока что из всех проступков перед деревней у неё только побег, но сперва с её помощью похитят тело Хизаши Хьюги, потом попросят сделать что-то ещё более сомнительное, и так, пока она окончательно не запятнает себя перед деревней. Если она хоть что-то значит для него, то он определённо не оставит без внимания происходящее.

А если Саске она безразлична, он всё равно будет в ярости из-за того, что, действуя опрометчиво, она делала это без его ведома. Может ли он решить, что она вдруг перешла на сторону Орочимару? Нет, он достаточно умён. Но, так или иначе, он наверняка захочет сорвать миссию.

Итак, Саске не должен ничего узнать. Но поговорить с ним до того, как они уйдут, Сакура обязана — кто знает, вдруг это будет их последняя встреча.

Едва Орочимару ушёл и снова оставил их наедине, как Кабуто поменялся в лице. Восторг исчез, уступив место усталости.

— Урок первый, — прошипел он, вольно или невольно подражая интонациям своего господина. — Молчание — золото.

Сказал он это намеренно громко, чтобы не успевший удалиться Орочимару услышал всё. Видимо, это была такая своеобразная форма этикета — не показывать эмоции напрямую, но сделать так, чтобы они были приняты к сведению.

— Тебе-то что? — буркнула Сакура.

— Это мне предстоит утрясти все дела в убежище. О большинстве проблем никто и не задумывается, а между тем, если вдруг мы лишимся отопления или запас боевых таблеток закончится — прилетит именно мне, — Кабуто всё больше распалялся. Это был первый раз, когда Сакура видела его раздражённым и нервным. — А потом надо будет распланировать вылазку на территорию Скрытого Облака, в мелочах. Обучить тебя. И всё это — за пару дней!

Теперь Сакура чувствовала себя виноватой не только перед Саске, Конохой и самой собой, но и отчасти перед Кабуто. Хотя тому следовало бы ругаться не на неё, а на Орочимару, но она его понимала — со змеиным саннином спорить было бесполезно, а на неё можно было выплеснуть гнев.

— Я думала, тебе нравится выполнять поручения Орочимару, — неуверенно сказала Сакура.

— Мне нравится ложиться в девять вечера, — членораздельно процедил Кабуто. — А в ближайшие сутки я вряд ли вообще посплю.

Возражать Сакура побоялась, равно как и предлагать свою помощь. Но Кабуто и сам понял, что вспылил. Он устало прижал кончики пальцев к вискам и медленно выдохнул.

— Прошу прощения, — второй раз за недавнее время он извинялся и снова делал это неискренне, больше для себя.

Кабуто было просто необходимо выглядеть вежливым. Могло ли это быть последствием многочисленных миссий? Шпиону просто необходимо быть сдержанным и незаметным. Грубить значило рисковать. Вежливость была одной из форм защиты. И если он стал с ней резок — значило ли это, что он привык к ней? Счёл… безопасной? Сакура не знала, обижаться на такую оценку собственных действий или радоваться. Чем меньше её принимают всерьёз, тем лучше.

— Я выдам тебе книги о стране Молний и деревне Скрытого Облака в частности. Там много лабуды, больше обращай внимания на пометки на полях — они мои, — голос Кабуто был неестественно монотонен: видимо, не хотел снова сорваться. — К вечеру я разберусь с бардаком в убежище и приду к тебе, разработаем легенду на случай, если нас будут спрашивать. Неважно, каким будет итог — считай, твоё обучение уже началось.

Прекрасно — ещё пол дня Сакура могла разбираться… скажем так, с бардаком в собственной жизни. Ей предстояло поговорить с Саске и найти способ, как оставить ему письмо, на случай, если во время вылазки в Кумо что-то пойдёт не так. Завещание? Но у неё ничего не было. Признание в чувствах? Те уже были лишены прежней одержимости благодаря Кимимаро. Ладно, с тем, что стоит знать Саске, она определится позже, вначале — он сам.

Все две недели, проведённые в убежищах, Сакура, иногда осознанно, а иногда нет, избегала Саске. Сперва ей казалось, что он может счесть её назойливой и это разрушит то хрупкое уважение, которое возникло у него, когда она, несмотря ни на что, отправилась за ним. Потом — что он не одобрит того, что она, как может пытается помочь Кимимаро. Тот был слаб, бесполезен и вообще являлся врагом. Ну, а когда она осознала, что страшится своих чувств, желание видеться с ним тем более исчезло.

Найти Саске не составило труда — он спал в своей комнате. Неудивительно: судя по всему, всё то время, что Сакура ухаживала за Кимимаро и читала книги, Орочимару тренировал его, поэтому тот изрядно вымотался.

Сакура очередной раз поразилась однообразию убежища. Все комнаты здесь были какие-то одинаковые: кровать, стол с подсвечником, комод — вот и всё убранство. Впрочем, Саске и этим почти не пользовался: свеча ни разу не зажигалась, а верх комода был покрыт пылью.

Будить Саске было совестно, но Сакура понимала, что иначе им вообще не удастся поговорить. К счастью, едва она сделала шаг к кровати, как что-то слегка коснулось её ноги. Тотчас Саске открыл глаза — сразу красные, с активированным шаринганом. Он поставил растяжки из чакры, потому что боялся, что кто-то в убежище может причинить ему вред или это было очередным упражнением? Отдыхая, он продолжал быть бдительным.

— Это я, всё в порядке, — прошептала Сакура, словно даже громкие звуки могли ранить его.

— Что случилось? — сразу перешёл к делу Саске. Глаза погасли, но он всё ещё выглядел встревоженным.

Сакура замялась. Может, стоило как-то завуалированно объяснить, что происходит? Нет, так, полунамёками, достаточно умело, она пока не сможет — и пытаться не стоит. Саске намного умнее её, не ей ему загадки загадывать. Иначе же она выставляла себя полной дурой, но к такому ей было не привыкать.

— Ничего, — Сакура второй раз за день сверлила взглядом пол. — Мы с тобой почти не виделись с тех пор, как мы попали сюда.

Если бы Саске прямо сейчас велел ей убираться из комнаты, то это было бы в его стиле, так что она бы подчинилась, чтобы не вызывать подозрений. Однако Саске вдруг оказался мягче, чем она ожидала. Он сел на кровати, свесив босые ноги к холодному каменному полу:

— Это правда. У меня было много дел. А у тебя? Чем ты занималась всё это время?

Сакура растерялась. Какого ответа он ждал?

Много плакала. Скучала по Конохе. Заботилась, как умела, о Кимимаро. Видела кошмары во сне и наяву. Читала. Кушала булочки с Кабуто.

— Кабуто притащил мне целую кучу книг, — выбрала она самый безопасный вариант. — Так что я не скучала, пусть у меня и не было такого замечательного наставника, как у тебя.

Сакура не удержалась и подняла глаза. Саске скривился так, будто она только что оскорбила его:

— Не называй эту омерзительную змеюку моим наставником. Никогда.

«Но ведь он тебя учит», — не сказала Сакура очевидную вещь. Хочет Саске все свои успехи приписывать себе да наследию клана Учих — пусть так и будет, ей нет дела до справедливости, когда речь идёт об Орочимару. Она знала: Саске — не Кабуто, скажет она ещё что-то, что его разозлит, и пошлёт он её куда подальше. Самой мудрой тактикой общения с ним было молчать.

— Ты не хочешь вернуться в Коноху? Мне казалось, ты передумаешь спустя пару дней, — признался Саске. — Тебя здесь ничего не держит.

Сакура села на кровать рядом с Саске. Тот слегка отодвинулся, но ничего не сказал. Теперь она обратила внимание на то, что простынь с одеялом были смяты и едва ли не завязаны в какой-то невообразимый узел. Даже полностью вымотавшись на тренировках, Саске не мог спать без кошмаров. Где-то в груди Сакура ощутила растущий комок нежности и тепла. Она редко видела его таким: полусонным, растерянным и беспомощным. Любовь к нему больше не раздирала её в клочья, как раньше, напротив, она казалась гармоничной и единственной возможной. В таком состоянии говорить о ней было проще, чем когда-либо ещё.

— Меня держишь ты. Если я и вернусь в Коноху, то только с тобой. Я хочу, чтобы в этом змеином логове ты был не один.

Насколько это было честно, если, отправившись в Кумо, Сакура подвергала себя опасности, рискуя оставить его одного? Окончательно осмелев, Сакура взяла Саске за руку, но он тотчас отдёрнул её.

— Привязанности сделают меня только слабее, — он говорил так, будто заучил наизусть эту истину наизусть. — Так хочешь прозябать здесь — пожалуйста, только вот жалеть меня не надо.

Сакура была бы и рада, но не испытывать сочувствия к тому, кто не может нормально поспать, она не могла. Или могла, если бы это касалось кого-то вроде Орочимару? А отдых Кабуто, вернее, его отсутствие, она представляла с удовольствием или огорчением? Нет, что думать о Кабуто, жутковатом, но единственным дружелюбным обитателем убежища, она ещё не решила.

— Прости, — облик Кабуто назойливо мешался в мыслях. Она-то извинялась искренне — или просто хотела, чтобы с её стороны всё было правильно. Следовало срочно поменять тему беседы. — Как тренировки? Сильно отличаются от того, чему учил Какаши?

Саске, вначале неохотно, а затем почти увлечённо принялся описывать происходившее с ним в последние недели. Раньше он никогда не стал бы столько говорить, но сейчас словно стосковался по нормальному общению. Ну да, не с «омерзительной змеюкой» же ему разговаривать. Подробности он намеренно опускал: то ли не хотел шокировать Сакуру, то ли не готов был полностью открыться.

Сакура мечтала, чтобы этот разговор продлился как можно дольше. Она выбрала идеальную тактику: ни слова о себе, благо, что и Саске не интересовался. Она получала долгожданное тепло от Саске и ничем не могла себя выдать. Но ничто не могло длиться вечно. Сакура сама не заметила, за какой репликой последовало внезапное:

— Я устал. Уходи, — Саске стал похож на ежа, запоздало выставившего колючки.

За парой лестничных проёмов её уже поджидал ещё более недовольный, чем раньше, Кабуто. Слышал ли он их разговор? Сакура бы ничуть не удивилась, но сейчас ему было нечего ей предъявить: она не разболтала ничего важного. Книги о деревне Скрытого Облака он пихнул с такой силой, что они больно впечатались ей в живот.

— Наблюдать за вами двумя было высшим удовольствием, — в голосе звучало неслыханное прежде злорадство. — Если бы Саске хотел, он бы догадался, что ты бы не стала две недели сидеть на месте. Но ему проще не думать об этом — ведь тогда бы ему пришлось заботиться о ком-то, кроме себя.

Сакура чуть не задохнулась от возмущения, однако убеждать Кабуто в том, что подслушивать — нехорошо, мог только кто-то ещё более наивный, чем она. Если он хотел её уколоть, ему следовало быть более последовательным. Прижав книги к груди, она рявнула:

— Ты уже определись, я безразлична Саске или так дорога, что он боится даже вспоминать обо мне?

Кабуто отступил на шаг. То ли дело было в том, что они стояли так близко, что он не хотел в споре столкнуться с Сакурой лбами, то ли она выглядела достаточно разозлившейся, чтобы стоять рядом с ней было опасным.

— Какая разница, — наигранно-равнодушно протянул Кабуто. — Чувства Саске — последнее, что меня волнует.

Кабуто был спокоен, но Сакура была уверена: надавить на него хоть немного — и он взорвётся. Он устал и должен был целиком и полностью сфокусироваться на новом задании, но вместо этого продолжал распыляться на бессмысленную перепалку, которую сам же и начал. Кстати, зачем? Его так бесил Саске или то, что Сакура дорожила тем, несмотря ни на что?

Настало время для финального удара. Сакуре ничего не стоило бросить что-то ядовитое и любоваться выведенным из себя Кабуто, но она вовремя остановилась. Им вместе идти на миссию, и ей бы не хотелось, чтобы в решающий момент оказалось, что её невольный напарник мстителен.

Так что ничья Сакуру вполне устраивала, да и поражение тоже.

— Ладно. Хорошо. Саске — слабовольный эгоист. Я — влюблённая дурочка. Все вокруг идиоты, один ты умный. Это всё, что ты хотел мне сказать? Тогда, если не возражаешь, я пошла. Мне ещё много надо прочитать.

Не дожидаясь ответа, Сакура гордо подняла голову и проследовала мимо Кабуто — благо, проход был достаточно широкий, чтобы он его не загораживал целиком.

Все в убежище словно посходили с ума и вели себя странно. Кабуто срывался, Саске был непривычно добр, а Орочимару… продолжал жевать булочки с корицей.

* * *

— Меня зовут Рёдзи. Мать назвала так, потому что отец был целителем, но сгинул на войне. Фамилии у меня нет — простенькому деревенскому парню она ни к чему. Пошёл по стопам отца. Мне двадцать два, и вот уже несколько лет я занимаюсь альтернативной медициной: прикладываю к богачам пиявок и кормлю их всякой дрянью. Неплохо на этом зарабатываю, так что даже выбился в люди.

— Почему ты не можешь просто быть лекарем? Сам говорил, чем меньше лжи — тем лучше.

Кабуто передохнул, выпил чашку или две чая и снова находился в прекрасном расположении духа. Они сидели в комнате Сакуры, и прямо на полу он раскладывал карточки со своей новой биографией. В этом было что-то мило-детское, только вместо карточек должны были быть куклы или хотя бы коллекционные фигурки.

— Не хочу, чтобы у стражников или кого бы то ни было ещё возникло искушение просить меня помочь их тяжелобольной бабушке или дочери. Конечно, я откажу, но они не оставят мыслей уговорить и будут смотреть на нас в десять раз пристальнее, чем обычно. Лёгкое пренебрежение — вот то, чего я хочу достичь.

Сакура кивнула. Это звучало логично, хотя она бы никогда не догадалась сама подумать в таком направлении.

— А я?

— Всё так же — моя кузина. Ты помогаешь мне по работе, не со зла, ты ещё слишком юна, чтобы что-то понимать, да и кушать хочется. В деревне ты представилась Ино, вроде бы? Это не самое частое имя, так что не стоит его использовать. Пусть будет… Микако.

— Как пишется..?

— А тебя это волновать не должно, ты у меня, сестрица, безграмотная, — насмешливо, но добродушно заявил Кабуто. — Расслабься, ты всего лишь превосходный ребёнок. Вот и будь тем, кто заявлен в имени. Очаруй, но при этом не запомнись достаточно ярко.

Для Сакуры, у которой из опыта в обмане были только неудачные попытки списать на контрольных, это звучало уже достаточно сложно. Где грань между невзрачной серой мышкой и тем, что от неё требовалось? Что ещё вероятнее, её занесёт в другую крайность и их раскроют…

— Расслабься, — приободрил её Кабуто. — На этом этапе ничего сложного не будет. Проверка документов — рутина, а таких, как мы, в деревню приходит немало. К нам даже в сознание лезть не будут — вот тут бы туго пришлось и мне. Просто будь естественной, но самую малость не собой.

Легче не стало, особенно от напоминания, что самое тяжёлое будет потом, когда они влезут в хранилище чужой деревни и покинут его, не подняв тревоги. Уже сейчас Сакуру начинала колотить нервная дрожь.

— Тебе следует заранее продумать ответы на возможные вопросы. Импровизация хороша, но с непривычки можешь сама запутаться. Представь всё: свои увлечения, друзей, любимые выражения…

Сакура сидела, прислонившись к стене спиной, иначе бы она покачнулась. Не зная, куда деться от Кабуто — он-то был в своей стихии, несмотря ни на что — она закрыла лицо руками. Тревога накатила внезапно, и уходить не хотела. В который раз следовало поразиться особенностям разума. Она была спокойна перед Орочимару, ничем не выдала себя Саске, сцепилась с Кабуто, но только сейчас понимала, в какую отвратительную ситуацию попала.

— У меня ничего не получится, — пробурчала она, не отнимая ладоней от пылающего лица. — Зачем Орочимару вообще нужно, чтобы я пошла с тобой? Понимаю, проверка, но вот так сразу?

Одним мановением руки Кабуто собрал все карточки с пола.

— Во-первых, переживать бы стоило, если бы тебя отправили на миссию в одиночку — это бы точно значило, что от тебя хотят избавиться, — В который раз Кабуто пытаясь успокоить, сделал только хуже. — Во-вторых, мне казался ответ на вопрос «Зачем?» очевидным. Странно, что ты ничего не поняла.

Должно быть, это был вызов, чтобы Сакура, как и прежде, нашла решение до того, как его озвучит Кабуто, но сейчас у неё не осталось никаких сил на головоломки. Какая разница, что там на уме у змеиного саннина, если катастрофа уже произошла?

Кабуто, кажется, догадался, что идей от Сакуры не последует, так что вздохнул и достал новые карточки.

— Господин Орочимару будет рад, если мы вернёмся. Но если мы провалимся, то он останется в выигрыше, — ровным рядком легли записки об отношениях Конохи и Кумо. — У деревень уже долгое время довольно напряжённые отношения, даже если забыть о той давнишней истории с попыткой украсть бьякуган. Ты покинула Коноху не так давно, чтобы другие деревни были поставлены в известность. Так что в случае, если тебя поймают, решат, что ты действуешь по приказу пятой хокаге. Никто не поверит, что ты служишь господину Орочимару — ваши уже достали остальные деревни привычкой вешать на него всех собак. А дальше, хоть до мировой войны и не дойдёт, будет весёленький скандал. Гоподину Орочимару останется только наблюдать.

В каждом поступке змеиного саннина следовало искать двойное дно. Он не оставил надежд устроить неприятности Конохе. Страшно было подумать, что произойдёт, если всё произойдёт именно так, как описал Кабуто.

— А если я откажусь? — без особой надежды спросила Сакура.

— Вылазка в Кумо состоится, с тобой или без тебя. Но, если откажешься, то после ты должна будешь вернуться в Коноху. Больше не получится быть где-то посередине, тебе стоит определиться: или ты готова работать с нами, или нет. Сидела бы тихо, может, этот вопрос бы возник и чуть позже.

Кабуто напоминал, что ещё не поздно вернуться, но Сакура не допускала мыслей об этом. Только не после сегодняшнего разговора Саске, когда она пообещала ему быть рядом.

— Если я попадусь — убей меня и уничтожь тело, — Сакура сама не верила, что говорит это. — Даже если я буду умолять тебя об обратном. Откажешься — я сама озабочусь сохранением тайны и возьму с собой взрывные печати и использую, если придётся. Тебе не понравится быть покрытым ошмётками человеческой плоти.

Сакура внаглую врала. Она ни за что на свете не подорвала бы сама себя. Более того, она надеялась, что и Кабуто не станет этого делать. Она всё ещё была ценна не столько сама по себе, сколько из-за Саске. И одно дело, если она сама оплошает на миссии, совсем другое — если Кабуто лично убьёт её. Когда Саске узнает об этом, Кабуто будет обречён и тот об этом знает.

Целью и не было заставить Кабуто поверить. Наверное, ей просто хотелось, чтобы он оценил этот спектакль.

— Давай обойдёмся без драматичных самоубийств, — криво улыбнулся Кабуто. — И вообще постараемся не попадаться. Сделаем всё для того, чтобы миссия прошла идеально. Идёт?

* * *

Два дня спустя Сакура была уверена в успехе миссии ещё меньше, чем раньше. Волосы пришлось покрасить в светлый, почти белый цвет и подстричь ещё короче, так что, глядя в зеркало, Сакура порой задавалась вопросом: это всё ещё она? Она стала больше походить на Ино. А когда — если — они вернутся, изменится ли что-то? Как быстро она потеряет себя? Сколько времени понадобится, чтобы, рассматривая отражение, она видела не Сакуру, генина Конохи, а простоватую девочку Микако или кого бы то ни было ещё? Это пугало и завораживало одновременно.

Из казавшихся бездонными глубин склада Кабуто достал пыльную грязно-бежевую одежду. Сакуре она была велика, так что она хотела её подшить, но Кабуто её остановил: рубашка не по размеру не подозрительна, но прятать под ней оружие было намного проще.

Вечерами они продолжали разрабатывать легенду. Это оказалось интереснее, чем Сакура ожидала. Больше похоже на совместное продумывание сюжета книги или спектакля — вплоть до мелочей и без логических неувязок. Они чертили схемы, продумывая всё, вплоть до того, кем был их двоюродный дедушка. Это было долго и не всегда просто, но Сакура понимала: если всё пройдёт хорошо, ей ещё не раз придётся воспользоваться этими наработками.

Самое ужасное ей довелось увидеть перед самым отбытием. Ничто не предвещало беды: Кабуто попросил её спуститься в одну из комнат на нижних ярусах и подождать его там. Чтобы не скучать, Сакура даже захватила с собой полистать атлас страны Молний. Рядом был и склад, так что Сакура решила, что это касается сборов необходимых на миссии предметов — и оказалась права.

Сдержать визг при виде неподвижно лежащего тела, не удалось. Книга выпала из рук и с гулким стуком ударилась об пол. Потеряв голову от оглушительного звука ещё больше, Сакура рванула прочь и со всей силы ударилась плечом о дверной косяк.

Боль помогла прийти в себя: кричать хотелось уже из-за неё, а не от страха. Мертвец не был ей знаком, но от этого не становился менее жутким. Перекошенное застывшее лицо, скрюченные, окоченевшие руки… Третий Хокаге, омытый, приодетый, или кто ещё из умерших в Конохе — это одно, а то, что она видела перед собой, было совершенно иного рода.

Время шло, а Сакура всё больше всматривалась в детали. Мужчина лет тридцати, серые глаза широко открыты, зато губы плотно сомкнуты — будто он не хотел выдать ни одной своей тайны. На ладони шрам — от битвы? Нет, такой можно получить и в мирное время. Когда-то сильный, мускулистый — это всё ещё не значило, что он был шиноби. Одежда тоже не давала никаких подсказок: бедная, тёмная, в заплатках. А ещё от него не было запахов, вообще. Использовались ли на нём специальные дзюцу или тело было настолько свежим?

— Хорошо, что ты не убежала, — Сакура так увлеклась, что не сразу заметила появление Кабуто. — Было бы проблемно, если бы вдруг у тебя обнаружился бы страх мертвецов. Как-никак, нам с этим трупом предстоит пройти немало.

Сакура обратила внимание на странность собственных размышлений: столько изучая тело, она даже не задала себе вопроса, зачем он здесь лежит. Просто восприняла его как данность. Им предстояло похитить тело Хизаши Хьюги, причём сделать это так, чтобы никто в Кумо этого не заметил, и они смогли спокойно и беспрепятственно покинуть деревню. Подмена была очевидна и необходима, но пока Кабуто не указал на это, Сакуре не приходило это в голову.

— Однако я позвал тебя сюда не только ради проверки. Ты знаешь Хиаши Хьюгу?

— Плохо. Видела его несколько раз, на этом всё, — члены клана всегда держались обособленно, а уж их глава и подавно.

— Это тело я купил на чёрном рынке. Можно было бы найти и среди пленников, но подходило не любое — нужны были определённые параметры: возраст, телосложение… — Кабуто говорил об этом так, словно выбирал фрукты в лавке. — Моя задача — сделать его лицо как можно более похожим на Хизаши Хьюгу. Твои знания в том, как выглядит его близнец, могут очень помочь. У меня есть его фотографии, но они довольно плохого качества.

Сакура задумалась. Талантом к рисованию она никогда не обладала, так что любые её художества были похожи на детские, но никак не напоминали реальность. На скучных лекциях её максимумом было разрисовать свиток причудливыми зигзагами, но попытки изобразить одноклассников всегда заканчивались ничем. Однако её всегда занимала мысль: как людям, держащим в руках лишь кисточку и лист, удаётся так детально воспроизводить реальность? Вот человек: у него волосы определённых длины и цвета, форма глаз, может быть, веснушки или родинки. Но весь этот набор не описывал и малой доли того, что было необходимо, чтобы детально воспроизвести внешность. Так как же ей словами объяснить то, что она не может сформулировать даже для самой себя? Что, помимо длинных волос и бьякугана, было у Хиаши?

Кабуто понял её без слов, потому что, покачав головой, в который раз за последние дни принялся раскладывать карточки. На каждой был изображён либо силуэт, либо черта лица, либо фигура. Следующие полчаса они потратили на то, чтобы из этих разрозненных отрывков Сакура собрала нужный образ — с поправкой на то, что Хиаши она помнила уже немолодым, а Хизаши умер несколько лет назад.

Ещё час Кабуто творил. Сакура предпочла бы быть как можно дальше отсюда, но заставила себя остаться и особенно не глядеть на происходящее. Она не была суеверна, поэтому успокаивала себя тем, что трупу было всё равно, что с ним делают. К тому же, едва ли Коноха пренебрегла подобным из соображений порядочности, если бы возникла необходимость: это было мерзко, но не чудовищно. Когда он закончил, то Сакура уставилась на результат в ужасе. Новое лицо напоминало не только Хиаши. Молодой «Хизаши» выглядел так, как предстояло выглядеть Неджи, повзрослей он ещё на десяток лет. Вместо незнакомца Сакура видела своего ровесника, двоюродного брата Хинаты, того, на кого она чуть не навлекла беду неосторожными словами… В нём скрывалось мрачное пророчество. В убежище Орочимару Сакура не способна контролировать ничего. Она легко может запятнать себя кровью не со зла, но по глупости, и местные обитатели будут от этого в восторге. Её действия могут навредить Конохе, но до самого конца она не будет об этом подозревать.

Желание отказаться и вернуться в деревню стало сильным, как никогда. Ещё не поздно было бежать, признаться, что она не справится, вновь встретиться с Какаши, Наруто, родителями — в последнее время их отношения трещали по швам, но сейчас даже по ним она скучала. Страх всеобщего осуждения был ничем по сравнению с тем, что она испытывала, глядя на «Хизаши». Саске мог бы справиться сам. Она решила, что ни за что на свете не позволит себе умереть из-за него.

Но что, если пророчество следовало истолковать иначе? Орочимару продолжит копить силы, а затем снова нападёт на Коноху — не в его стиле оставлять дела незаконченными. Оставшись, в случае чего, она сумеет предупредить близких. Из-за высказанных в азарте мыслей Орочимару мог принять её за свою, за ту, кто готов пойти на всё ради знаний и самосовершенствования. Он никогда не станет ей доверять, он и Кабуто-то не доверяет, но может неосторожно подпустить к своим планам поближе. И тогда она станет той, кто предотвратит гибель Неджи, Хинаты, Ино, Наруто — да вообще всех! Да, она не родилась со врождёнными способностями и огромными запасами чакры, но что, если её предназначение, не менее великое, чем у Саске, заключалось в другом?

Да, Сакуру хотели контролировать, но не сам ли Кабуто говорил, что это невозможно? «Не существует никакого надёжного способа гарантировать, что ты не повернёшь свои знания и умения против меня». Печать Хьюг при самом неудачном раскладе сулила ей мучительную гибель, но никак не запрещала делать собственный выбор.

Не следовало забывать и о Кабуто. Возможность победить его на его же поле была столь же притягательна, сколько и невыполнима. Он не мог не понимать, что она задумала. Должно быть, ему было забавно наблюдать за её попытками что-то изменить. И всё же Кабуто не был всезнающим. Как бы нравоучительно это не звучало, о Воле Огня он не знал ничего. Циничность заставляла его верить. Он ожидал исполнения страхов Сакуры: либо она сломается, либо примкнёт к ним. Он не представлял себе ситуации, в которой пройдут годы, а Сакура сохранит в себе силы и желание помочь не только Саске, но и Конохе несмотря ни на что.

Сакуре было всего тринадцать. Это парадоксальный возраст, в котором нормой является и игра в куклы, и мечты о замужестве. А насколько безумными были её планы? Оставалось надеяться, что достаточно, чтобы их никто не понял до самого момента их осуществления.

Сакура думала, что дорога до Кумо пролетит незаметно, точнее, она надеялась на это: чем больше она думала о предстоящей миссии, тем хуже ей становилось. Однако время тянулось мучительно медленно, и, каждый день, просыпаясь, Сакура с тоской напоминала себе: она стала на один день ближе к дню, когда они похитят тело Хизаши Хьюги.

На первой серьёзной миссии, в стране Волн, было проще. Сперва это должна была быть простая миссия ранга С, а потом, внезапно, оказалось, что дело куда серьёзнее. Когда Орочимару напал на Коноху, она тоже не успела испугаться. То, что происходило сейчас, было похоже на выпускной экзамен, готовиться к которому начинаешься за год, если не за два. Только в случае экзамена ждёт пересдача, а тут… Вспоминать о том, какую медвежью услугу она окажет Конохе, провалившись, не хотелось.

Сперва Кабуто и Сакура шли пешком: быстро дошли до тракта и просто шли по нему, изредка останавливаясь в придорожных гостиницах. Вопреки опасениям, их ни о чём никто не спрашивал. Путников было немало: все торопились, суетились, опаздывали, и в этой толпе молчаливый парень и чем-то вечно напуганная девушка не запоминались совершенно. Пару раз они видели шиноби, но, к счастью, ни один из них не показался Сакуре знакомой. Кабуто вновь оказался прав — мир был достаточно огромен, чтобы в нём не требовалось прятаться, напротив, следовало приложить усилия, чтобы стать заметной: затеряться было легче лёгкого.

День начинался с восходом солнца, около половины шестого утра. Иногда они позволяли себе роскошь поспать на часок побольше, но останавливались всегда ровно в девять вечера. В этом была некая умиротворяющая стабильность, однако Сакуре всё равно не удавалось расслабиться. Пока Кабуто уже видел десятый сон, она нервно перелистывала свитки то склонившись под фонарём, то, если везло меньше, силилась что-то разглядеть в тусклом свете луны. Когда она всё же засыпала, то видела кошмары — десятки вариаций одних и тех же своих страхов. К утру она была нервной и раздражительной: ей казалось, будто она и вовсе глаз не смыкала.

В какой-то момент, когда Сакура поделилась своими тревогами с Кабуто в, наверное, десятый раз, он внезапно разозлился и отобрал у неё все книги про страну Молний и Кумо — она взяла те, которые не казались подозрительными — и вручил учебник химии. Поначалу Сакура возмущалась, но потом поняла, что она благодарна. Погружаясь в непривычный мир кислот и щелочей, она могла хоть ненадолго забыть о терзавших её мыслях. Не сразу, но всё же она довольно быстро подметила ещё один интересный момент: если Кабуто взял учебник, то он заранее знал, что всё так и будет. «Спасибо», кстати, она так и не сказала — ей всё ещё не нравилось то, что с ней обошлись как с неразумным ребёнком, непонимающим, что ему стоит читать, а что нет. Впрочем, так оно, пожалуй, и было.

Большое количество поселений вблизи дороги делало её безопасной: многие торговцы брали с собой вооружённую охрану, наёмную, либо, кто побогаче — свою личную. Так было до тех пор, пока они не пересекли границы со страной Молний. Большую часть территории страны Огня занимали холмы, а те горы, что были, не сильно отличались от холмов по высоте. Для того, чтобы попасть в Кумо, следовало длительное время подниматься в горы, и вот там тракт становился намного труднее. Дело было не только в колючей поросли, норовившей мешать движению телег, но и в обилии разбойников, обитавших поблизости. В горах было проще всего прятаться, так что сброд со всех стран стихийно стекался сюда, как бы не пытались этому сопротивляться шиноби страны Молний.

Кабуто и Сакуре натыкаться на бандитов было нельзя. Первой причиной этому было то, что все, кто даже косвенно работал на Орочимару, знали Кабуто. Он мог сколько угодно быть незаметным среди обычных людей, но в криминальном мире рисковал быть узнанным. Маски, грим и прочие средства по уходу за сохранностью вида своей физиономии, конечно, никто не отменял, да и лицо у Кабуто не было особенно запоминающимся, но подвергаться опасности из-за такой обидной ерунды не хотелось. В частности, для этого он и планировал использовать Сакуру, если уж у той получится остаться в убежище: её не знал никто. Второй причиной была любимая фраза Кабуто: «Я всё ещё не хочу умирать» — он говорил её и Сакуре, когда она, не подумав, предлагала, что-то сумасбродное, и Орочимару, пожелавшему сначала, чтобы тело Хизаши доставили в кратчайшие сроки. Как бы ни был умён и силён шиноби, никто не был идеален. Заснуть на дежурстве и пропустить сюрикен в лоб — глупая смерть. Осторожность была превыше всего, так что они были готовы пожертвовать временем, чтобы не потерять сразу всю жизнь.

Торговцы в Кумо ходили, ещё как — вот-вот там должна была состояться осенняя ярмарка, последняя, богатая, щедрая, перед самым наступлением морозов. Купцы со всех стран собирались, кучковались, вместе нанимали охрану и ехали одним дружным отрядом. К ним присоединились и Кабуто с Сакурой, а точнее — Рёдзи и Микако.

Торговцев было несколько десятков человек, однако ехали они, растянувшись не меньше, чем на километр. Нанятая охрана, отряд наёмников, следили, чтобы на торговцев не нападали, но к самим своим клиентам не присматривались. За небольшую плату в конце обоза для Рёдзи и Микако нашлось место в повозке торговца тканями. Там же ютились ещё трое — сын торговца Таро и девушка со странным мужским именем Ичиро и грудным ребёнком: она тоже заплатила за место.

Таро было шестнадцать, но выглядел он немного младше, как будто его слепили наспех и забыли доделать. Приземистый, коренастый, он походил на мула — не по силе, а по неуклюжей манере двигаться. Он никогда не обходил других людей, ожидая, что это они уступят ему дорогу, и поэтому то и дело сбивал людей с ног. Хотя разница в возрасте с Микако была невелика, он её внаглую игнорировал, считая слишком маленькой. Это и облегчало ей жизнь, но усложняло жизнь Рёдзи, которого Таро воспринимал как равного и потому донимал вопросами обо всём и сразу. Наглый, болтливый, спрашивая, он не ждал ответа и сразу же интересовался чем-то ещё. Любил рассказывать о себе, порой такие небылицы, что Микако было трудно удержаться от смеха. Что интересно, в свои истории Таро искренне верил — вот уж кто владел искусством самовнушения идеально. Терпеливый Рёдзи ещё мог делать вид, что ничего не происходит, но больше всего доставалось Ичиро, которую Таро сразу же мысленно назначил своей девушкой — и наличие полугодовалого младенца его не смущало.

Хрупкая, тоненькая как тростинка, Ичиро не выглядела на свои восемнадцать: поначалу Микако приняла её за ровесницу, не заметив ребёнка. Одежда висела на ней мешком, а младенец больше походил на куклу, с которой та играла. Тёмные волосы были заплетены в две толстые косы, которые Ичиро расплетала каждый вечер, вызывая у Микако белую зависть. Прежде Микако считала, что девушки, которые выглядят так, должны говорить тихим-тихим голосом и не поднимать глаз от пола, однако Ичиро ломала все устоявшиеся представления одним своим существованием. Говорила она громко, почти артистично, всегда смотрела прямо в глаза, так что порой это пугало. Микако она считала даже не подругой, а младшей сестрой, и опекала изо всех сил — не стеснялась кричать и на Таро, и Рёдзи, если ей казалось, что те обижают Микако или просто на неё косо смотрят. К Рёдзи, узнав об его занятиях альтернативной медициной, Ичиро сразу же отнеслась с презрением. Вершиной их общения были просьбы передать миску или достать из мешка одеяло потеплее. Хоть согласно легенде, Микако и помогала Рёдзи, её пренебрежительное отношение Ичиро не коснулось. Умная Ичиро часто подмечала то, что не видели другие, так что, быть может, дело было вовсе не в профессии Рёдзи.

Микако было непривычно однообразие имён. Простые люди не заморачивались ни со значением, ни со звучанием. Чаще всего использовались числа: Таро был первым ребёнком в семье — его имя значило «Первый». Его отец, Куро, был аж девятым сыном — вот и весь секрет его имени. Микако верила, что имя отчасти определяет судьбу, и такое отношение к собственным детям её обескураживало. Когда же она спросила Ичиро, как зовут её сына, та ответила:

— Никак. Младенцы часто подыхают. Мне будет проще похоронить безымянного, если придётся. А то назову его «счастливчиком», а он откинется на следующее утро — неловко выйдет.

Сказать, что Микако шокировали такие слова, значило преуменьшить. Ещё хуже ей стало, когда Ичиро, как всегда, весело и с усмешками, решила рассказать о себе:

— Мой отец был мужчина простой. Заказал у богов наследника — получил меня. Решил, что раз уж так, надо дело довести до конца. Вот и дал мне имя, которое, как вывеска, должно была сообщить всем высшим силам: «Здесь ждут сына! Исправьте ошибку!». Однако — вот досада — не знаю, брату было суждено следующим родиться или сестре — я единственный ребёнок в семье.

Дождавшись неуверенного «почему?», Ичиро продолжила:

— Ты знала, что большинство младенцев рождаются сероглазыми? А мой отец не знал, а глаза и у него, и у моей матери были угольно-чёрные. Поэтому, как-то раз, выпив лишнего, решил, что я — не его ребёнок, и пошёл выяснять, от кого мать меня нагуляла. С топором. Потом пришёл в себя, но было уже поздно: мама как-то резко перестала готовить ужины. Из очевидных плюсов — меня он после этого обожал, ведь я осталась единственной его драгоценностью. Ну, кроме коллекции бутылок. Пил бы поменьше, и цены бы ему не было, а так — окочурился, когда мне и двенадцати не было.

Микако мгновенно представила себе Ичиро — маленькую девочку, без друзей, матери и отца. И поняла, отчего у той такой прямой взгляд и резкий голос. Шиноби было чему поучиться у нищей девушки-крестьянки.

— Меня знали в одной богатой семье, я нанялась к ним нянькой. Днём работала по хозяйству, ночью качала ребёнка. Платить не платили, но еда у меня была, а вот сон — нет. Я никогда ни о чём не мечтала так сильно, как о лишнем шансе подремать тогда. Как-то раз словно очнулась от забытья: в одной руке нож, в другой — кричащий ребёнок. Одно движение — он бы замолчал. Навсегда. Представляешь? Долгожданная тишина. Я испугалась себя и ушла, решив, что казнь через повешение ничем не лучше смерти от голода. К тому моменту я уже умела немного шить и вязать. На том и жила. Ещё ходила петь на улицах, но подавали мало — у самих денег не было. Тогда я встретила мужа.

На моменте, когда речь зашла о муже, Микако было обрадовалась. Она ждала, что голос Ичиро потеплеет, но речь той была скудна на подробности:

— Он был ремесленником. Резал по дереву — криво-косо, но другие были ещё хуже. Наступала холодная зима, он предложил мне кров, и я осталась. Через пару недель мы поженились. Вот тебе и романтика — одна кровать на двоих, и та сломанная, потому что руки у мужа росли не из того места и починить он не мог. Ещё спустя четыре месяца он заболел и умер. Тогда же я узнала о том, что жду ребёнка. Одной его растить тяжело, а муж говорил, что его братья — шиноби Скрытого Облака, причём не последние люди в деревне — это мне неудачник достался. Впрочем, я почти уверена, что мне там рад никто не будет — так почему бы не попытаться?

Слушать Ичиро было страшно не столько из-за того, насколько страшные вещи она рассказывает. Дело было в её ироничном тоне и постоянных усмешках. Микако бы поверила, что той действительно нипочём любые горести, если бы не одно но: ни разу Ичиро не произнесла слова «умереть» или «смерть». На самом деле она их боялась.

Сакура долго колебалась, стоит ли делиться историей подруги с Кабуто. В конце концов, он спросил её напрямую, и она всё рассказала — не видела смысла обманывать или скрывать.

— А она умеет выживать, — с уважением протянул Кабуто и больше не поднимал эту тему.

Откровения Ичиро заставили Микако задуматься о многом. Ичиро была восхитительной: доброй, умной, отважной, она была настоящей матерью — не было сомнений, что она убьёт любого, кто попробует навредить её сыну. Неважно, что у неё не было особенных врождённых способностей и знатной семьи — родись Ичиро в Конохе, её бы там все боготворили. Но Ичиро появилась на свет в семье сумасшедшего пьяницы. И всё равно вышла победительницей — выжила. Она бы определённо пришлась по душе Орочимару.

А другие люди? Орочимару смотрел на большинство людей сверху вниз и лишь в немногих видел потенциал. Это высокомерие раздражало, но не похожее ли чувство испытывала сама Микако? Вечерами, во время остановок, к общему костру сходились все торговцы и начинали беседовать. Слушая бесконечные истории о том, кто сколько покупателей облапошил, и что все шиноби — подлые скряги — трудно было проникнуться к ним симпатией. Таро думал только о том, как впечатлить Ичиро, и его совершенно не волновало, что у неё он вызывает лишь раздражение. Его отец Куро размышлял ещё меньше: он грезил о выпивке, до которой обязательно доберётся в деревне. Порой Микако казалось, что все эти люди — ужасно ограниченные, жалкие существа. Она напоминала себе, что громче всех всегда кричат безумцы, и в этом шуме она просто не слышит голоса обычных людей. Даже в истории Ичиро, если постараться, можно было найти свет. Но он мерк, посреди не тьмы — а грязи, серо-бурой грязи, заполнявшей всё вокруг.

Как-то раз весь вечер Рёдзи выслушивал нытьё Таро. Тому не нравилось всё: еда, холод, дорога, холодность Ичиро, отец, Микако, пение птиц. Рёдзи только терпеливо кивал и сочувствовал. Когда эта мучительная пытка закончилась, Таро ушёл спать, оставив их наедине, Сакура не выдержала и спросила:

— Как ты это всё выносишь?

— Не понял вопроса, — Кабуто поправил очки и почесал переносицу. — Ты о болтовне Таро, что ли? Он забавный. Чем-то похож на твоего Наруто.

Сакура растерялась, не зная, на что злиться больше — то ли на «твоего», то ли на то, что Кабуто и вправду не понял поначалу, на что она намекает. Беспринципный шпион, убийца, слуга Орочимару — неужели он был лучше её, раз не желал, чтобы Таро заткнулся, не испытывал ни ненависти, ни презрения?

— Наруто не такой! — вступилась за друга Сакура. Ей часто хотелось его прибить, но Таро было до него далеко.

— В глубине души все люди примерно одинаковые, — возразил Кабуто. — Иначе бы перевоплощение в другого человека было делом исключительной сложности. А так — запомнил пару отличительных деталей, и вот для многих ты уже не прежний. В каждом есть злоба, раздражение, досада, но некоторые, вроде тебя, её прячут, а другие — нет. Таро можно назвать и надоедливым или искренним, раздражительным или чувствительным — зависит от того, как ты к нему относишься. Я никак к нему не отношусь к нему, поэтому пусть говорит, что хочет. Что касается Наруто, то Таро похож на него тем, что пытается привлечь чужое внимание. Да, он делает это по-другому, но суть-то та же. Он одинок при живом отце. Так бывает, когда у тебя ещё семь братьев и четыре сестры.

О многочисленности семейства Таро Сакура прежде не знала, и эта мысль её больно уколола. Она напомнила ей об её родителях — точнее, о том, почему, покидая деревню, Сакура в первую очередь жалела, что расстаётся с Наруто и Ино, а не с ними.

Кизаши и Мебуки были образцовыми родителями. Лет до десяти Сакура была уверена: мама и папа — лучшие в мире. А потом у Сакуры появились двоюродные братья — сразу трое — и всё полетело в тартарары. Она была уже слишком взрослая, и родителям стало неинтересно с ней. Всё свободное время они посвящали племянникам, Сакура злилась, огрызалась, ввязывалась в бесконечные ссоры на пустом месте, но делала только хуже. Прежняя нежность в отношениях ушла навсегда. Покидая Коноху, она решила, что родители, наверное, почувствуют облегчение. Неужели это значило, что она — такая же, как Таро? Кабуто прав, и все люди примерно одинаковые?

После того разговора Микако начала было жалеть Таро, но быстро прекратила — уж слишком невыносим он был. С ней так часто бывало: она решала изменить своё отношение к людям — и тотчас понимала, что зря. К счастью, вскоре Таро почти перестал её донимать: умный Рёдзи вручил ему невесть где найденный поэтический сборник, потрёпанный, с выпадающими страницами, и велел читать. Таро, решив, что поэзия — ещё один способ завоевать сердце Ичиро — увлечённо принялся поглощать страницу за страницей. Учитывая, что читал он медленно, постоянно сбиваясь, это увлекло его надолго.

К вечеру четвёртого дня произошла маленькая неприятность: лошадь, везущая повозку впереди, внезапно начала сильно хромать. Возница, толстый бородатый мужичок, осыпал её проклятиями, угрожал, молил, торговался с небесами, но так и не сумел ни выяснить причину хромоты, не заставить несчастную скотину двигаться быстрее. Таро было сунулся к лошади, пользуясь случаем похвастаться своими якобы совершенными познаниями в лечении животных, но получил затрещину и быстро смолк. Микако про себя отметила, что несмотря на то, что хоть Таро и вёл себя крайне бестолково и раздражающе, он, в отличие от большинства, хотя бы попытался помочь.

Вдоволь накричавшись, мужичок плюнул и остановился на привал, ожидая, что к утру кобыла поправится. Впрочем, на это он особо не надеялся, поэтому, укладываясь спать, Микако слушала заливистую брань неудачливого торговца. Кажется, она привыкала к местной атмосфере, потому что это почти убаюкивало.

На утро лошадь была здорова и бодро трусила вперёд. Торговец вознёс хвалу богам, совсем забыв, что ещё недавно поносил и кобылу, и их, последними словами. Таро заявил, что он с самого начала знал, что лошади просто надо было отдохнуть, и Рёдзи сделал вид, что поверил. Ичиро загадочно ухмыльнулась, а Микако не знала, что и думать. Удача или нечто большее?

Тем же днём заболел ребёнок Ичиро. Сперва он хныкал меньше обычного, но к дневному привалу у него поднялся жар и пропал аппетит. Ичиро не дала ему имени, чтобы беспокоиться о нём меньше, но это не помогло — Микако впервые видела свою подругу настолько напуганной. Она то пыталась укутать его потеплее и прятала его вглубь, под навес, то вспоминала, что ему нужен свежий воздух, то вновь боялась застудить. Ичиро больше не была той спокойной, насмешливой девушкой, с которой познакомилась Микако. У Рёдзи были с собой лекарственные травы, но к Ичиро он подходить не решался — та сверлила его убийственным взглядом, стоило ему сделать в её сторону хоть шаг. Таро впервые за долгое время охладел к Ичиро, и тоже боялся к ней приближаться.

Когда к следующему дню ребёнок вдруг оказался здоров, Микако поняла: в её ближайшем окружении был шиноби, более того — шиноби-лекарь, который не хотел, чтобы об его существовании, достаточно жалостливый, чтобы рискнуть своей тайной не только ради младенца, но и ради животного. И, вероятнее всего, этот шиноби уже присматривался к ним с Рёдзи. Странно, что последний ничего не замечал, или только делал вид, а на самом деле, придумывал десятки планов, как разоблачить врага?

Если бы шиноби был не из их маленького отряда, то ему было бы тяжело бегать от повозки к повозке по ночам незаметно, как бы умел он ни был. Могли ли Таро его отец Куро на самом деле только притворяться? Вдруг Таро — не назойливый мальчишка, а шиноби, искусно играющий свою роль? Нет, это было бы слишком. А что, если это была сама Ичиро? Днём она талантливо изображала страх перед болезнью, а ночью — лечила ребёнка? Ичиро была похожа на шиноби больше, чем большинство шиноби, которых знала Микако. Существовала лишь одна загвоздка — какая ей была выгода помогать незнакомому торговцу с лошадью? Или он тоже был в сговоре?

Взгляд Микако в панике метался от одного человека к другому. Кто он? Кто?

К ночи, изрядно измотавшись, она приняла решение. Следовало рискнуть и спровоцировать лекаря на ещё одно чудо. Но сначала всё же посоветоваться с Кабуто: кто знает, может, он уже всё выяснил.

— Я якобы случайно пораню себя. Не смертельно, но довольно сильно. И мы посмотрим, явится ли этот человек ко мне, — закончила свой рассказ Сакура.

Выражение лица Кабуто трудно было описать словами. Он смотрел на неё даже не с презрением — скорее с жалостью. Если бы взгляд мог бы говорить, то его бы вопил: «Ты действительно такая глупая?»

А потом Кабуто смеялся с минуту, то останавливаясь, то вновь взрываясь хохотом. Это было так непривычно, ведь прежде он позволял себе разве что усмешки.

— Прости, — сказал он успокоившись. — Это было довольно мило с твоей стороны. Наивно, глупо. Но мило. Среди нашего отряда только один человек умеет лечить. И ты об этом знаешь.

Кусочки паззла наконец-то сложились в целую, странную картинку.

— Ты? Но зачем? — непонимающе протянула Сакура. — Тебе же от этого никакой пользы.

Кабуто вдруг замялся и нервно поправил очки.

— Это довольно сложно объяснить, — его голос потерял привычную уверенность. — Скажу так: профессиональная деформация. Я лечу людей, сколько себя помню. Это для меня так же естественно, как дышать. Грамотные люди не могут не замечать ошибок в чужом письме, музыканты не могут не слышать в дурном пении фальшь. Также и я. Я не могу не видеть в больном человеке неправильность, и пока она есть, она доставляет мне беспокойство. Это как непотушенный костёр, как недорешённая задача, как недочитанная книга. Это очень… раздражает. Так что это не желание помочь ближнему, а моя потребность.

Кабуто путался в собственных же словах — видимо, прежде никто не интересовался причиной его действий. Орочимару не мог не знать о таком, однако того всегда интересовал лишь результат. Сакура же пока пыталась утрясти у себя в голове, что подобные причуды могут быть не только у доброй бабушки-знахарки. Кабуто продолжал удивлять её всё больше.

— А твой господин нормально относится к такой твоей особенности? — осторожно уточнила Сакура.

— Да, но его не волнует, чем я занимаюсь в свободное от работы время. Он считает, что каждый имеет право на собственных тараканов в голове. Он знает, что я его не предам, не стану лечить врагов, когда наши жизни будут на кону, а остальное второстепенно.

* * *

В детстве Микако любила представлять, что однажды, вместе с наставником и командой она отправится путешествовать, обойдёт все-все страны и побывает в каждом уголке мира. Она мечтала увидеть море. В книгах его описывали разным: нежно-лазурным, зеленоватым и тёмно-синим. Ей хотелось увидеть пустыню: говорили, что она похожа на море, только золотисто-бурая и без воды. Но больше всего Микако грезила о горах — не низеньких холмиках близ Конохи, а огромных, взмывающих к небесам пиках.

Реальность предсказуемо разочаровывала. С каждым днём подъёма всё холодало — и дело было не только в приближающейся зиме. Микако укутывалась во все одеяла, что у неё были, но это не помогало. От непривычно разреженного горного воздуха болела голова. Скудной растительности становилось всё меньше, так что взгляду даже не за что было уцепиться — лишь серые скалы да бесконечная, унылая дорога, вьющаяся по склону. Рёдзи успокаивал, что сама Кумо находится в низине, так что там уж точно будет теплее.

Таро становился всё злее и невыносимее. Понимая, что совсем скоро они с Ичиро расстанутся, он ходил мрачнее тучи, огрызаясь на всех, включая Рёдзи.

После выздоровления ребёнка Ичиро стала прежней, но чем ближе становилась деревня, тем больше она нервничала. Неудивительно: она шла наугад, на удачу, в глубине души зная, что никто её не ждёт, а родственники мужа ей рады не будут.

Да и сама Микако, как бы не ненавидела холод, предпочла бы, чтобы путешествие продлилось ещё хотя бы неделю. Она не была готова к миссии.

Наконец, Куро объявил — к следующему же вечеру они прибудут в Кумо. Счастливым при этом выглядел только Рёдзи.

Отряд остановился на последний привал. Ичиро попросила Микако подержать ребёнка, залившегося плачем, и пока та успокаивала его, куда-то исчезла. Когда младенец, наконец, уснул, Микако поняла, что не видит не только Ичиро, но и Таро, но не придала этому большого значения.

Микако принялась готовить ужин — из скудных запасов овощей сварить суп было несложно, но окоченевшие пальцы не хотели слушаться. Вскоре к ней присоединилась вернувшаяся Ичиро.

— Мы с Таро побеседовали, — тихо сообщила она, нарезая морковь. — Надо было поставить точку. Я объяснила ему, что меня он не интересует, и что если бы он хотел мне понравиться, то мог бы хоть раз предложить помочь с ребёнком. А так — ныл побольше его. И поэзия, ни его, ни чужая, мне не нужна — куда уж мне, бескультурщине, я и читать-то не умею.

Микако с ужасом и жалостью представила, как Таро сжался под этим шквалом горькой правды, как он замер, побледнел, затем покраснел и…

— Таро сказал, что всё понял. Что я — птица высокого полёта, он — червь у меня под ногами и всё в этом духе. Не знаю, где он такого понабрался. Сейчас лучше его не трогать — пусть остынет. Как раз вернётся к ужину.

Однако и к ужину Таро не появился. Когда тарелки у всех опустели, Микако заволновалась. Да, Таро был ей неприятен, но что, если с ним что-то случилось? Могли ли на него напасть разбойники или дикие двери? Да, сомнительно, что они могли встретиться так близко к деревне, но…

— Я проверю, всё ли хорошо с Таро, — объявила Микако, поднимаясь.

Ичиро недовольно покачала головой, Куро фыркнул и под нос пробормотал что-то явно нехорошее о своём сыне, и только Рёдзи сказал:

— Не стоит ходить одной. Я с тобой.

То ли он и в самом деле не хотел отпускать её одну, то ли хотел что-то обсудить наедине — Микако так и не поняла. Шанса заблудиться у неё точно не было: по одну сторону дороги был обрыв, по другую — непроходимые заросли, так что они просто пошли вниз по тропке.

Таро они обнаружили в десяти минутах ходьбы от разбитого лагеря. Он всё-таки ухитрился подняться по склону через кустарник — об этом им ясно говорили примятые и притоптанные ветви. Он вскарабкался на небольшой выступ скалы, нависавший высоко над тропкой, и теперь рассеянно болтал ногами в опасной близости от пропасти. Выглядел он не столько расстроенным или разозлившимся, сколько потерянным.

— Мы тебя потеряли. Спускайся, — окликнула его Микако.

Таро вдруг вскочил на ноги. Мелкие камушки полетели на тропку, заставив Микако отшатнуться.

— Только не говори, что тебе не плевать, — сквозь зубы процедил Таро. — Всем плевать. Тебе, отцу, Ичиро. Уходи.

Микако собралась было ответить, но не решилась. Таро ведь и в самом деле был никому не нужен. Прежде она бы точно что-то ляпнула о том, что любовь и уважение необходимо заслужить, но это ведь было неправдой. Безусловная любовь была в её жизни — хотя бы в первые годы жизни от родителей, а вот было ли что-то подобное у Таро?

— Мы не можем тебя тут оставить. Пока ты не вернёшься, обоз не двинется, а мне бы хотелось в Кумо как можно скорее, — рассудительно проговорил Рёдзи. Он говорил медленно, с расстановкой, как с испуганным зверьком, будто бы опасаясь, что иначе Таро его не поймёт.

— А пускай! — Таро расхохотался каким-то не своим, зловещим смехом. — Если никто не думает обо мне — с чего мне думать о вас? Пусть вы тут все хоть передохнете! Я прыгну, а все посчитают, что меня столкнули вы!

А ведь он и правда был готов умереть. Он не помышлял об этом ни день, ни час назад, а теперь от гибели его отделял один только шаг.

— Не глупи, — продолжал увещевать его Рёдзи. — По следам прекрасно видно, что ты поднялся наверх сам. Кому будет плохо, так это Ичиро — скажут, что это она тебя довела. Но ты любишь Ичиро. Ты не станешь подвергать её опасности. Так?

«Пожалуйста, согласись», — молила Таро про себя Микако. Она молчала, потому что каждое её слово могло стать роковым. — «Спустись и всё будет хорошо».

Взгляд Таро стал каким-то пустым. Он больше не смотрел на Микако, Рёдзи или хотя бы скалы — он будто вообще перестал видеть мир, поэтому смотрел сквозь, не цепляясь взглядом за детали.

— Твой сборник поэзии, Рёдзи, — тихо, растеряно пробормотал Таро. — Там было про птиц. Ичиро — птица. Где бы она ни оказалась, она всегда будет на вершине. Нищей попрошайкой она будет взирать на феодалов свысока. Она скажет — и богачи, и чиновники — падут вниз. Ни один художник не сможет написать портрет, более совершенный, чем она, потому что она — идеал. Правда, сама Ичиро об этом не знает, но мир содрогнётся, когда она всё это поймёт…

Голос Таро становился всё тише, а слова всё бессмысленнее. Влюблённость перемешалась с книжными выражениями, которые полуграмотный мальчишка и применять-то толком не умел. Рёдзи и Микако терпеливо ждали, когда же он выговорится, не шевелясь. Кажется, это приносило свои плоды — вот Таро сделал один шаг от обрыва, второй...

— А мне не полететь никогда, — продолжал бубнить Таро. — Разве что только единственным способом, хоть на мгновение.

Микако даже не успела испугаться. Таро бросился вперёд, широко раскинув руки, как птица, впервые пробующая свои крылья. Падение не заняло и полутора секунд. Оно не было красивым и вообще не походило на полёт, как того хотел Таро, напротив, неуклюжее, тяжёлое и громкое. И — самое худшее — Таро был ещё жив. Он лежал в нескольких метров от застывших как вкопанных Микако и Рёдзи и дышал, давясь кровью.

— Сделай что-нибудь! — закричала Микако, её голос сорвался на визг. — Ну же!

Микако твердила себе, что сейчас Рёдзи подойдёт к Таро и совершит чудо — как с лошадью, как с ребёнком Ичиро. В его картине мира боль и страдания были неправильными, требующими исправления — так почему же он не шелохнулся? Рёдзи продолжал стоять. Он не выглядел расстроенным, удивлённым или напуганным, но не сделал ни шагу в сторону Таро.

— Таро сделал свой выбор, — пожал плечами по-прежнему спокойный Рёдзи. — Я много трудился, чтобы хотя бы выжить. Он не ценил своё существование, а значит, и не заслуживал его.

Таро дёрнулся в агонии последний раз и затих. С опозданием Сакура поняла, что едва ли Кабуто смог бы чем-то помочь, даже если бы попытался. Впервые со смерти Кимимаро глаза наполнились слезами. Хотелось плакать, кричать, побить кого-нибудь кулаками — да хоть того же Кабуто, пусть это и было невозможным. А реальность заключалась в том, что вместо истерики ей следовало вернуться и рассказать о происшедшем. Но что тогда будет с Ичиро? Та окажется в опасности, если все узнают о смерти Таро. Куро не интересовался сыном, пока тот был жив, но кто знает, как он поведёт себя, узнав о его смерти? Да и остальные торговцы могли поддержать обезумевшего от горя отца: в случившемся проще обвинить во всём беззащитную одинокую девушку.

— Ичиро должна бежать, — произнесла Сакура будто бы не своим голосом. Она сжала и разжала кулаки — это помогло ей убедиться, что всё это — не дурной сон и происходит на самом деле.

— С ребёнком? По единственной дороге? — со скепсисом уточнил Кабуто.

Несмотря на ужас, мозг Сакуры продолжал работать, как обычно. Она отметила, что своих вариантов Кабуто не предлагал. У него их не было? Или даже смерть Таро и угрозу Ичиро он использовал для очередных дурацких проверок?

Каким бы глуповатым и наивным не был порой Наруто, он мог посреди боя, разработать стратегию или какой-то хитроумный план. У Саске всегда был наготове арсенал из дзюцу, готовых к применению. Шикамару… на её месте он бы придумал уже с десяток способов спасти Ичиро. А Сакура вот так вот на ходу придумывать решения не умела.

А нужно ли было? Если человек погибает, маленьким детям иногда говорят, что он ушёл далеко-далеко. В голове всплыл разговор полуторанедельной давности, хотя казалось, прошла вечность. Та история Кабуто, которая в итоге оказалась ложью. Готовая история.

— Скажем, что не нашли Таро — сбежал в Кумо в обход обоза. В поисках лучшей жизни. Вон, кусты уже протоптаны. Ради живого Таро отец свой товар не бросит, будет искать уже в деревне, — Сакура зажмурилась, представив, как Куро ищет своего сына, ругает его последними словами, но не оставляет поисков. — А тело спрячем. Свитки с запечатывающей техникой ведь при тебе?

— Молодец, — одобрил Кабуто. — Это хороший план. Ты не учла только одну маленькую деталь.

С этими словами он театрально махнул рукой.

— Ичиро, я знаю, что ты здесь. Выходи.

Из-за поворота тропы, за крупным валуном, появилась Ичиро. Микако опять подумала, что та должна была родиться в деревне шиноби — она умела не только прятаться, но и ходить бесшумно. Ичиро была бледна как полотно, но держалась с привычной жёсткой прямотой. На руках у неё, завёрнутый в одеяло, спал ребёнок.

— Ты всё слышала, — констатировал Рёдзи. — Так что теперь у нас остался только единственный выход.

«Хорошая была девушка, умная и любопытная, она бы непременно докопалась до правды. Перед смертью по моей просьбе оставила своим родным письмо, мол, не ищите меня, я бежала с женихом в поисках лучшей жизни». В той истории было два мертвеца.

Микако замерла. Если сейчас Рёдзи попытается убить Ичиро — сможет ли она его остановить? Он несоизмеримо сильнее и опытнее, но если удастся его отвлечь, то Ичиро сможет убежать… Нет, она не убежит — не оставит свою подругу в беде. Значит, они погибнут обе? Пусть уж лучше так, чем смотреть, как Рёдзи избавляется от девушки, которая и так слишком много боролась за жизнь.

Проснулся и заплакал ребёнок. Ичиро досадливо поморщилась и принялась укачивать его, словно ничего страшного и не происходило.

— Я тоже не хочу, чтобы Куро узнал о смерти Таро. Вам ведь что-то нужно в Кумо? Тогда я могу помочь. Девушку с младенцем заподозрят в последнюю очередь.

Рёдзи кивнул.

— Да. Единственный выход, гарантирующий сохранение наших тайн — твоё участие в деле.

У ворот стражники не сильно заморачивались с проверкой документов — у большинства торговцев на себя их не было и вовсе. Искали контрабанду, вчитывались в описи товаров, а на людей никто и не смотрел. На Микако и Рёдзи бросили пару косых взглядов, тщательно осмотрели сундучок с многочисленными травами, поворчали и пустили. Ичиро и вовсе отпустили сразу, не став обыскивать, стоило ей многозначительно кивнуть на спящего ребёнка — его плач бы сделал городской шум ещё невыносимее.

Там же распрощались с Куро. Торговец уже предвкушал, как найдёт Таро и как тому достанется. Денег с собой Таро не взял, а беспризорника на улицах деревни должны были быстро отыскать.

— Удачи вам, господин, — поклонился на прощание Рёдзи. — Надеюсь, вы найдёте своего сына как можно быстрее.

— Да он сам приползёт, — беспечно заявил Куро. — Захочет есть и выбросит из головы дурь. Он знает, где мы собрались остановиться, не заблудится.

Ичиро промолчала. Ей хватало самообладания изображать прежнее холодное безразличие ко всему, что касалось Таро, но говорить она не смела. У Микако возникло противоестественное желание рассмеяться, до того нелепо звучали слова Куро для тех, кто знал правду. Чтобы сдержаться, она прикусила губу и не расжимала зубов, пока Куро не скрылся из вида и они остались втроём. Теперь губа болела и кровила, но это было малой ценой за то, что Куро остался в счастливом неведении.

Она снова была Сакурой, а Кабуто сбросил с себя личину Рёдзи. Прежде она даже думала о себе как о Микако, по-настоящему становясь собой только когда они с Кабуто оставались вдвоём. Это не означало, что она забывала себя прежнюю, но верить в историю «двоюродной сестры лекаря-жулика» потихоньку начинала сама. Первый опыт перевоплощения оказался весьма успешным.

— Что теперь? — спросила Ичиро.

Она знала не так уж и много, только то, что с точки зрения Кабуто ей было безопасно поведать. Ичиро знала их имена, но не знала, на кого они работают, хотя, конечно, понимала, что в Кумо они приехали не любоваться местными достопримечательностями.

— Ты пойдёшь туда же, куда и собиралась — искать родственников своего мужа. Мы заселимся в гостиницу. К закату постарайся вернуться сюда же. Будешь опаздывать — ничего страшного, но если захочешь не возвращаться… То я сам тебя найду, — последние слова Кабуто произнёс совсем другим голосом, чем остальные, так, чтобы Ичиро поверила — он не шутит.

— Поняла, — легко согласилась та. — Мне нужны деньги.

Наглости Ичиро удивилась не только Сакура — выражение лица Кабуто было бесценным.

— Что?

— Последнее, что у меня было, я отдала за место в повозке. Хотите, чтобы я успела сделать всё, что хочу, до конца дня — так помогите. Мне нужно поесть, накормить и напоить ребёнка, заплатить за информацию — мне найдут братьев мужа быстрее.

— Я должен заплатить за то, чтобы ты выполнила то, за чем сюда и приехала? — в голосе Кабуто звучало такое искреннее восхищение, что Сакура почувствовала себя лишней. — Ичиро, ты прекрасна.

Та проигнорировала комплимент и красноречиво протянула руку. Кабуто со вздохом достал из кармана кошелёк и вручил его Ичиро. Та спрятала его так быстро, что Сакура и не поняла, куда он исчез.

— К закату постараюсь быть, — коротко сообщила она и направилась прочь.

Сакура и Кабуто шли по оживлённой улице молча. Если бы они и захотели, то в шуме толпы они бы не разобрали слова друг друга. Прежде Сакуре не доводилось бывать на настолько переполненном базаре. Да, в Конохе тоже случались ярмарки, но там они проводились куда скромнее, с меньшим размахом. Страшно представить, что происходило в по-настоящему крупных городах, потому что даже здесь разум переполнялся ощущениями. Запахи пищи, дыма, специй забивались в ноздри, мешали сосредоточиться. Яркие вывески были до того навязчивы, что хотелось закрыть глаза, чтобы от них отдохнуть, но такой возможности Сакура не имела — зрение ей было нужно, чтобы уворачиваться от идущих прямо на неё людей.

Неизвестно, чувствовал ли что-то похожее Кабуто, но шёл он довольно уверенно, быстро, так что Сакура едва за ним поспевала. Кошмар не длился долго — вскоре они свернули с главной улицы налево, потом ещё раз, протиснулись в узкий переулок и оказались напротив старого, но довольно хорошо сохранившегося домика.

— Ты уже здесь бывал? — спросила Сакура прежде, чем они вошли. Если владелец гостиницы был как-то связан с Орочимару, ей хотелось знать об этом заранее.

— Один раз, — Кабуто с ностальгией вздохнул, предаваясь воспоминаниям. — Не думаю, что меня там знают.

— Почему?

— Я не был обычным посетителем. Влез в окно и украл важный документ. Меня не заметили, так что, думаю, здесь нам будет безопасно, — Кабуто говорил так, будто в этом не было ничего необычного.

Хозяйкой оказалась милая старушка лет шестидесяти. Узнав, что они собираются остановиться у неё, она стала ещё улыбчивей и доброжелательней, принявшись расхваливать свою гостиницу. В том числе, по её словам, за последние сорок лет не было совершено ни одной кражи — вот настолько дорогие гости были в безопасности. Сакура не удержалась и улыбнулась, но женщина вовсе не обиделась. Проводив их в комнату, она исчезла куда-то на минуту, а затем вернулась с подносом, ломящемся от еды. Впервые за долгое время Сакура наелась досыта. Не хватало только тех самых булочек с корицей из селения рядом с убежищем Орочимару.

— Почему ты не боишься, что Ичиро нас предаст? — задала Сакура мучивший её всю дорогу вопрос. Считать, что Кабуто просто так отпустил Ичиро исключительно из-за веры в человечество, было бы наивно.

— Ей никакой выгоды с этого не будет. К тому же, она про нас ничего не знает — только то, что мы не те, за кого себя выдаём. А на кого работаем — на Кумо, другую деревню или стороннего заказчика — нет, — коротко объяснил Кабуто.

Затем они позволили себе невиданную прежде роскошь — дневной сон. До этого Сакура и не представляла, насколько она устала, но едва её голова коснулась циновки, она ощутила блаженство. Правда, длилось оно недолго. Ей снилось то, из-за чего она почти не сомкнула глаз ночью. Таро.

Ещё не окончательно мёртвый, но уже не живой. С окровавленным ртом и неестественно вывернутыми конечностями. Хрипящий, задыхающийся, застывший в бесконечной агонии.

Только во сне у Сакуры был нож. И она сделала то, что должна была — вонзила его в горло Таро. Но убивать тоже надо уметь, потому что с первого раза у неё ничего не вышло, поэтому она ударила ещё раз и ещё… Теперь она была в крови Таро не только метафорически с она покрывала её руки, лицо, одежду. Она упала на дорогу и принялась кататься по ней, силясь хоть немного очистить себя, но безуспешно.

Так она и проснулась: укатившись с циновки на твёрдый пол и больно ударившись о стену.

Вечерело. Комната была погружена в полумрак. Кабуто уже не спал. Он сидел на полу, скрестив ноги, и задумчиво листал поэтический сборник — тот самый, который когда-то отдал Таро.

— Что ты делаешь? — хрипло спросила Сакура, ещё не до конца придя в себя. Она осматривала себя, в страхе, что найдёт хоть маленькое пятнышко крови из сна. Руки подрагивали. — Откуда у тебя вообще эта книга?

— Я забрал её из кармана Таро, прежде чем запечатал его тело в свитке, — Кабуто то ли не заметил, что Сакура слетела с циновки, то ли сделал вид, что ничего не произошло. — Если ты о том, как она изначально оказалась у меня, тут всё ещё проще: я её купил. Мне она показалась подходящей для легенды. Лекарь-шарлатан, по вечерам сентиментально роняющий слезу над банальными стихотворениями — вполне себе органичный образ.

Он с лёгким шелестом перевернул страницу.

— Ничего особенного. Не могу понять — что он тут увидел? Птица, парящая над миром — почему он сравнил с нею Ичиро? Я не знаток поэзии, но здесь нет ни глубины, ни оригинальности, сплошь бездарный пафос. А Таро поверил в это, построил на этом часть своей личности. Это интересно.

Сакура поднялась. Теперь они сидели друг напротив друга. Кабуто — расслабленный, меланхоличный, и она — раздражённая, ещё больше уставшая после сна.

— Хочешь сказать, — её голос дрожал от злости. — Хочешь сказать, если бы не твоя книжка, то Таро был бы ещё жив?

— Глупости, — Кабуто захлопнул книгу. — Решение умирать принимают не из-за книжек, песенок и анекдотов. Впрочем, людям так проще думать. «Это не я сделал его жизнь кошмаром, это он наслушался неправильной музыки». «Это не я причинила ему боль, он всего лишь читал вредные книги». Правда в том, что Таро погиб не из-за поэзии, меня, тебя или не из-за Ичиро. Его просто не устроила вся жизнь целиком, и он имел полное право от неё отказаться.

Сакура не могла согласиться с такой точкой зрения. Бесспорно, винить сборник она поспешила, но и перекладывать всю ответственность на Таро было несправедливо. Он не принимал решение хладнокровно, его переполняли эмоции — это был выбор, который он не сделал бы ни спустя день, ни за неделю до. И всё же теперь она чуть лучше понимала, почему Кабуто тогда не двинулся к Таро ни чтобы помочь ему, ни чтобы оборвать его жизнь. И не могла не отметить, что несмотря на кажущееся безразличие, Кабуто тоже не мог выбросить Таро из головы. Иначе бы он занимался чем-то более полезным, чем перелистыванием банальных стишков.

— Тебе он снился, да? — в голосе Кабуто прозвучало что-то, отдалённое напоминающее сочувствие. — Это было ожидаемо. Хочешь — сожги книжку. Она мне не нужна, а тебе полегчает.

Сакура отрицательно покачала головой. Кабуто был прав — поэзия была невиновата.

Какое-то время они молчали. Сакура налила себе стакан воды, но и выпив его, не избавилась от сухости в горле. Руки перестали трястись — и на том спасибо. Кабуто вновь принялся за чтение, будто ничего и не происходило. Сакура размышляла. Странная, полубредовая идея крутилась в голове, но никак не могла облечься в слова.

— Мы можем его похоронить, — предложила она наконец. — Не хочешь участвовать — просто дай мне свиток с его телом, а уж мы с Ичиро что-нибудь придумаем.

— И попадётесь, сорвав миссию ещё до её начала, — поморщился Кабуто. — Нет уж, спасибо. Мы не в чистом поле, а в деревне, как ты собралась устраивать похороны? Нарушишь целостность свитка — труп оттуда выпадет целиком. Сжечь его не получится — запах такой будет, что народ сбежится. Растворить в чём-то было бы хорошей идеей, но у меня нет с собой подходящих ингредиентов. Конечно, можно достать тело, расчленить, собрать в мешок и где-нибудь запрятать, но ты ведь не это имеешь в виду?

Это уже начинало надоедать. Мысль Кабуто была проста: если Сакура хотела добиться чего-либо, то должна была сама и придумывать план. Как назло, в голову ничего не лезло. Что бы она не предложила, это либо в принципе было невозможно, либо требовало от неё невероятных умений и удачливости.

— Значит, передадим тело Куро. Пусть лучше думает, что Таро расшибся где-то здесь.

— Не стоит искать Куро по всему городу. Но это может сработать, если бросить труп где-то в достаточно укромном месте, с какими-то указаниями на его личность. Хоть с той же упаковкой от товара отца в кармане, — продолжил увлечённо Кабуто. — Уверен, что у вас с Ичиро всё получится.

Последние слова Сакуру удивили. Она-то думала, что Кабуто ни за что не оставит ей это дело одной, но, похоже, он и в самом деле не собирался участвовать в «похоронах» Таро.

— А ты? — вырвалось у неё.

— А я? — передразнил Кабуто. — Я лягу спать в девять вечера.

* * *

Ичиро ждала их у ворот, как и договорились. Ребёнка при ней не было, и Сакура сочла это хорошим знаком: Ичиро не оставила бы его на людей, которым не доверяла. И всё же Ичиро не выглядела счастливой: всё в том же потрёпанном сером платье, она сидела на скамейке и нервно накручивала на палец прядь чёрных волос.

— Я нашла брата мужа, — без приветствий начала она. — Одного, второй уже сдох на какой-то миссии. Разговор вышел простой — его семья будет рада позаботиться о своём племяннике, так что шла бы я на все четыре стороны. Обещал даже денег на дорогу обратную дать, добрый такой. И переночевать у них разрешил.

Белая полоса в жизни определённо избегала Ичиро. Сакура с самого начала понимала, что у плана той устроиться в Кумо мало шансов на успех, но ей всё равно стало больно за подругу. Теперь отсутствие ребёнка не успокаивало, оно пугало.

— Я оставила сына там только на одну ночь. Если откажутся отдавать — я их убью, будь они хоть в сотню раз сильнее меня, — спокойно заявила Ичиро, зловещий огонь в её глазах давал понять — она не лжёт. — Я хочу остаться в Кумо, чтобы мой сын стал шиноби, когда подрастёт, но для этого мне…

— Нужны деньги, — закончил за неё Кабуто. — Брат твоего мужа богат?

— Весьма. Но пока я не отдала ребёнка, он и на медную монетку не расщедрится.

Не лице Кабуто появилось странное выражение — то ли удивления, то ли задумчивости. Подобное Сакура уже видела, когда случайно сказала ему впервые о печати Хьюг. Озарение.

— Сакура, твой план отменяется, — моментально сориентировался Кабуто. — Ичиро, я предлагаю тебе сделку: тебе деньги, нам — небольшая помощь и твоё молчание.

Коротко Кабуто изложил только что пришедшую ему в голову идею. Таро знали многие торговцы из обоза — они могли быть свидетелями. Его влюблённость тоже не была ни для кого секретом. По легенде, узнав о том, где та живёт, Таро решил проникнуть в дом и, к несчастью, разбился, упав с карниза на камни — повреждения на теле были как раз подходящие. Ичиро же и предстояло первой обнаружить тело. А затем перед родственниками мужа Ичиро был простой выбор: либо пустить АНБУ Кумо на свою территорию для проведения расследования, либо заткнуть Ичиро деньгами. Кабуто был уверен, что богатой семье шиноби проще будет выбрать второй вариант. У любого знатного клана были свои тёмные тайны. Заодно Ичиро бы потребовала нормальных похорон для Таро, а взятки и договоры с могильщиками были бы уже не её делом.

— Что требуется от меня? — только и спросила Ичиро, выслушав план. Он её более чем устраивал. Возможно, мысленно она уже примеряла на себя роль несчастной женщины, поклонник которой трагически погиб, желая встретиться с ней.

— Я сейчас передам тебе запечатанный свиток. Чтобы его активировать, нужна чакра, поэтому я дам ещё один. Капнешь на него кровью, из него высвободится чакра, приложишь к первому. Оттуда выпадет труп, так что делай это у окна, — проинструктировал её Кабуто. — Торговаться ты умеешь, я в этом уже убедился, так что дальше справишься без моих советов. А потом ты поможешь нам.

Ичиро взяла свитки и с любопытством принялась рассматривать. Она впервые видела вещи из мира шиноби.

— Кстати об этом. Что от меня требуется потом? Я не собираюсь марать свои руки в крови и в делать что-то такое, чтобы потом Кумо обвинила меня в предательстве. Мой сын станет шиноби, и если правда вскроется спустя годы, я не хочу, чтобы у него был выбор — деревня или мать.

Сакура очередной раз поразилась, насколько её мышление отличалось от того, как думала Ичиро. Ей бы и в голову не пришло смотреть так далеко в будущее. Или это был только предлог, чтобы не обосновывать своё желание не участвовать в убийствах? В мире, в котором выросла Ичиро, доброта считалась чем-то вроде слабости и чудачества. Признаваться в наличии совести значило громогласно объявить о своей уязвимости.

— Не беспокойся, — обманчиво-мягко, почти ласково проговорил Кабуто. — В наши планы входит всего лишь скромная кража одной вещицы, которая лежит в деревне без дела уже несколько лет. Если всё пройдёт так, как я хочу, то похищение и вовсе не заметят. А от тебя нам понадобится только информация. Когда всё закончится мы уйдём и ты сможешь о нас забыть. Захочешь — расскажешь сыну о том, на что тебе пришлось пойти, чтобы вырастить его, а захочешь — промолчишь. Идёт?

Ичиро кивнула — слова были излишни. Сделка, выгодная обеим сторонам, была заключена. Кабуто достал крохотный листок бумаги с каким-то неизвестным Сакуре адресом и протянул Ичиро.

— Завтра утром вы с Сакурой встретитесь за чашкой кофе в восемь утра и обсудите, как всё прошло.

— Что такое кофе? — Сакура хотела задать другой вопрос, но этот сочла более безопасным.

Кабуто отпускал её на встречу Ичиро без контроля, без каких-либо гарантий, что она сделает всё, как надо. Понимал, что в чужой деревне у неё нет союзников, так что она не осмелится предать? Или, несмотря на показную беспечность, опасался доверять Ичиро, поэтому сам не хотел регулярно пересекаться с ней? Разговор в убежище Сакура прекрасно помнила — Орочимару не расстроится, если её поймают. А на возмущения Саске саннин кажет, что никто её в Кумо силой не волок — и не солжёт, змеюка подколодная.

— Кофе… — со странной интонацией повторил Кабуто. — Это бодрящий напиток из зёрен растения, которое можно найти только в стране Молний. Господин его очень любит.

При Ичиро называть имя Орочимару он благоразумно не стал. А ещё Сакура заметила, что уже в который раз, рассказывая о чём-то, Кабуто избегал разговоров о собственной точке зрения. О ней приходилось спрашивать напрямую.

— А тебе кофе нравится? — спросила за неё Ичиро.

— Когда господин угостил меня им первый раз, я решил, что он хочет меня отравить, — признался Кабуто с лёгкой ностальгией в голосе. — Тахикардия, обезвоживание, неестественное чувство тревоги — стандартный комплект. Но ты можешь попробовать, конечно.

Ну да, подобная отрава вполне могла быть во вкусе Орочимару. Но почему тогда страна Молний вообще выращивала эту дрянь? Могло ли это быть аналогом пилюль шиноби для простых людей, дающим силу, но взамен забирающим хорошее самочувствие? Сакура ощутила лёгкий азарт. Как бы страшно не описывал Кабуто эффект кофе, она обязана была узнать, так ли это на самом деле.

Распрощавшись с Ичиро, они вернулись в гостиницу, где их уже ждал поздний ужин от хозяйки. Сакура с аппетитом принялась за еду, а вот Кабуто к своей порции не притронулся, отправившись спать. Взглянув на старинные часы, висящие на стене, Сакура обратила внимание на время: девять вечера.

* * *

Ночью Таро Сакуре не снился, и она сочла это хорошим знаком. Мистическим знакам и предчувствиям она предпочитала не доверять, но она сделала что могла, и если всё прошло так, как придумал Кабуто, то уже сегодня Таро должны были спешно, но прилично похоронить.

Усталость прошедших дней не желала просто так уходить. Разбудил её Кабуто, но после пробуждения она лежала без движения несколько минут, набираясь сил на то, чтобы встать и встретить новый день.

На улице, как назло, была благодать: грело солнце и чирикали воробьи. Это были последние тёплые деньки осени, но сейчас Сакура предпочла бы дождь или хотя бы облака, по крайней мере, они бы соответствовали её внутреннему состоянию. Она чувствовала себя совершенно разбитой и подавленной.

Ичиро поджидала её у входа в кафе, на этот раз с ребёнком на руках. Они обнялись и девушка прошептала на ухо Сакуре:

— Всё прошло идеально.

Новость обрадовала, но энергии не придала. Сакура медленно кивнула и заставила себя улыбнуться. На самом деле сейчас она мечтала только о том, чтобы встреча закончилась как можно быстрее, чтобы она смогла вернуться в гостиницу и залечь там до вечера.

— Нам кофе, пожалуйста, — попросила Ичиро у паренька, зевающего за прилавком.

Тот закатил глаза, пробормотал что-то про приезжих и затараторил что-то непонятное. Он перечислял то ли сорта зёрен, то ли виды их приготовления, но Сакура не разобрала ни одного знакомого слова. Буркнув: «Да любой кофе», она получила злобный взгляд и, спустя пять минут — две кружки с ароматным чёрным напитком.

Ичиро, как более смелая, пробовала первой. Сделав маленький глоток, она скривилась и отставила кружку в сторону.

— Твой друг был прав — на вкус гадость жуткая.

Из чистого упрямства Сакура поднесла к губам кофе. Он оказался горьким, обжигающим, но вовсе не таким ужасным, как его описывал Кабуто. Она продолжила пить, глоток за глотком, а Ичиро с удивлением наблюдала за ней. Разум, ещё недавно сонный и медлительный, вдруг прояснился. Ладони перестали мёрзнуть и дрожать. Слабость уходила из тела, и оно наполнялось неведомой доселе энергией. Это было намного приятнее, чем пилюли шиноби.

— Это лучшее, что я когда-либо пробовала, — призналась Сакура. Впервые она была в чём-то согласна с Орочимару. — Ну, расскажешь подробности?

Разумеется, рассказывала Ичиро завуалировано, опасаясь свидетелей, но понять, что она имеет в виду, было несложно. Добрые родственнички были бы рады и вовсе убить её, заметя следы, но Ичиро заявила, что её друзья знают, где она ночует и придут отомстить, если ей причинят вред. У семьи, в самом деле было немало секретов, потому что на все условия они согласились. Похороны уже прошли, увесистый мешочек денег ей выдали — осталось только снять для себя и ребёнка небольшую комнату, но этим Ичиро собиралась заняться уже вечером.

— Правда, не понимаю пока, чем я могу вам пригодиться, — поделилась Ичиро. — Я ведь теперь даже в доме шиноби не живу. Что я могу?

— Ты женщина с ребёнком, — рассудительно произнесла Сакура. — Это уже немало.

Кабуто в его амплуа лекаря-шарлатана не был похож на преступника, ещё более безобидной при нём смотрелась тринадцатилетняя Сакура, но заподозрить Ичиро мог только безумец или гений.

Из кафе Сакура вышла в приподнятом настроении. Кофе продолжал бодрить, птицы по-прежнему пели, город понемногу оживал. Однако когда они с Ичиро свернули в сквер, сердце застучало неестественно быстро.

Они стояли перед памятником. Похожий был и в Конохе — мемориальный камень, на котором были выбиты имена павших шиноби. Их были сотни, нет, тысячи. Из уроков истории Сакура знала, что в иногда Коноха и Кумо были союзниками, иногда — врагами, а порой за одну войну отношения менялись по нескольку раз. Имена, которые в Конохе произносили с ненавистью, здесь были начертаны с уважением и почтением.

А она? Когда она в конце концов умрёт — а это произойдёт, если Орочимару всё же не придумает что-то с бессмертием и не решит осчастливить им и её — кто будет помнить о ней? Её имя будет стёрто, забыто, утрачено, едва ли найдётся кто-то, кто устроит ей похороны…

Всё навалилось сразу. Вместо памятника перед глазами теперь мелькали картинки. Кимимаро на операционном столе, труп мужчины, похожего на Хизаши Хьюгу, Таро с переломанными руками, имена, тысячи вражеских имён. Сакура попробовала зажмуриться, но и это не помогло. Это был тот самый эффект кофе? Или прежде справлявшийся разум наконец-таки сдался?

Что-то тёплое обволокло Сакуру. Она не сразу поняла, что это Ичиро обняла её, ведь ожидала грома с небес, нападения врагов, предательства — чего угодно, но не нежности.

— Мне тоже страшно, — призналась Ичиро, не размыкая объятий. — Кабуто наверняка убьёт меня после того, как я перестану быть полезной. Однако если я откажусь помогать, это произойдёт быстрее и может пострадать мой ребёнок. Ну, а так есть маленький шанс, что всё обойдётся.

Ичиро пыталась донести до Сакуры простую идею — нет смысла беспокоиться о том, чего не миновать. Только тревога от этого не исчезала. Ичиро было в каком-то смысле проще: близость смерти была для неё постоянной.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Сакура, когда Ичиро отпустила её. — За Таро, за то, что теперь в опасности ты и твой ребёнок.

За время в пути она успела привязаться к Ичиро и немного обрадовалась, узнав, что в Кумо им не придётся расставаться. Но сейчас она бы не удивилась, если бы Ичиро ударила её или если бы из-за деревьев вышли АНБУ Кумо. Поэтому-то Кабуто здесь и не было: Ичиро могла поступить как угодно. Однако та лишь посмотрела Сакуре в глаза и сказала:

— Ненавидеть хоть кого-то начну, когда на это будут силы. Сейчас я хочу выжить. Так и передай Кабуто, когда он спросит.

Сакура выдохнула. Паника потихоньку отпускала, к сожалению, обещая вернуться. Ведь ничего не ещё не было решено, а к страхам за себя и Саске прибавилась ещё и Ичиро. Действительно ли Кабуто не нарушит договор и не причинит той вреда? Ему ни к чему были лишние жертвы, но Сакура пока слишком плохо понимала, как он рассуждает.

Часом позже, пересказывая Кабуто итоги встречи, Сакура намеренно опустила сказанное Ичиро. С точки зрения той это могло показаться заверением в верности, но её слова можно было толковать двояко. Если та настолько хотела жить, то могла предать ради более надёжных союзников из Кумо.

— Ты ничего не забыла? — неестественно ласково спросил Кабуто, разливая по чашкам чай. За время отсутствия Сакуры от гостеприимной хозяйки он достал и чайничек, и блюдца, и теперь это немного походило на настоящую чайную церемонию.

— Дословно я и не перескажу, — не понимая, к чему он клонит, пробормотала Сакура.

— «Сейчас я хочу выжить», — идеально подражая тону Ичиро, процитировал Кабуто. — Она ведь просила передать, как же так…

Сердце заколотилось, как тогда, у памятника. Кабуто следил за ней, но как? У него были свои способности, о которых она не знала? Он нанял людей? Или подсадил что-то вроде жучка, но как, где, когда? Машинально Сакура принялась осматривать себя, проверила волосы, карманы, руки — ничего.

— Ободок на голове, — ответил на незаданный вопрос Кабуто, когда она сдалась и выжидающе уставилась на него. — В дороге ты его сняла, чтобы помыть волосы, а я просто влил в него немного чакры и нанёс на оборотную сторону несколько печатей. Стандартная практика в АНБУ любых деревень кстати — так они избегают предательств. Говорю не для того, чтобы ты его выбросила. Это не поможет, понимаешь?

Сакура кивнула. Сорви она с себя ободок, это ничего не решит: Кабуто найдёт что-нибудь ещё — застёжку, пуговицу, воротник.

— Ты не утаила ничего серьёзного, — Кабуто протянул ей чашку, будто бы они вели обычную светскую беседу. — А вот если бы пошла к АНБУ или ещё кому, я бы уже об этом знал. Помни об этом, если тебе в голову придёт мысль о предательстве.

Внутренняя Сакура советовала ударить Кабуто или хотя бы швырнуть в него ободок. Извинения были бессмысленными и ненужными. Обвинения — тоже. Оставалось только последовать примеру Кабуто и притвориться, будто бы ничего и не произошло.

— Поняла, — по вкусу чай оказался плохим, но Сакура сделала большой глоток, пытаясь прогнать сухость в горле. — Захочу связаться с Конохой, передам им сообщение жестами.

— Молодец, — уголки губ Кабуто дрогнули. — Жду такую же сообразительность от тебя завтра. Следующей ночью мы идём похищать тело Хизаши Хьюги.

Музей истории Кумо находился на центральной площади, в огромном белокаменном здании. Якобы созданный ради образования населения, он прославлял силу шиноби Скрытого Облака и устрашал недругов. Разумеется, ничего ценного в музее не находилось, так что за всё время с момента его создания не произошло ни одной кражи.

Музей открывался для посещения в десять утра и был открыт до семи вечера. Обычно кроме пары зевающих чуунинов-стражников больше никого и не было, но началась большая осенняя ярмарка и город был полон приезжих. Музей в кои-то веки был полон. У входа столпилась небольшая очередь: проверка занимала некоторое время. Это была сущая формальность: считать чакру, сделать пометку в листе, проверить вещи, пропустить дальше. Руководство параноидально опасалось, что какой-нибудь недруг оставит в музее взрывную печать. Та же процедура была и на выходе: необходимо было убедиться, что вышел тот же человек, что и входил, с теми же вещами.

Этим утром произошло происшествие, на минуту заставившее стражников отвлечься от рутинной проверки документов. Мирно лежавший кулёк в руках молодой женщины вдруг издал вой и разрыдался. Успокаивали его всей толпой, но младенец униматься не желал. Усталый шиноби при входе махнул рукой на пару выходящих из музея — проверять их и задерживать раздражённую толпу ещё больше не было ни сил, ни времени. В конце концов, за входом было следить куда важнее, чем за выходом. Светловолосый паренёк в очках благодарно кивнул и помахал рукой на прощание стражникам.

Стемнело и последние посетители покинули здание музея. Минул очередной день и лист с перечнем посетителей отправился в очередную стопку в архиве. Щёлкнул замок и уже шиноби-стражники отправились по домам. В конце концов, то, что было по-настоящему важным, охранялось надёжно и без их участия.

— Можно выходить, — жестом показал Кабуто и Сакура ступила на пол музея.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь стрельчатые окна, отбрасывал длинные тени от витрин с формой шиноби и бутафорским оружием.

Из музея вышли их клоны, и Ичиро помогла им сделать это незаметно. Теперь дело было за малым: попасть в те залы, о существовании которых не знал практически никогда.

Хочешь что-то спрятать — положи это у всех на виду. Главные тайны Кумо хранились именно здесь, но знать об этом никто не должен был. Идея совместить музей и хранилище полезных артефактов была безумна и гениальна одновременно. Кабуто узнал о ней случайно как раз в последний свой визит в Кумо. Пытаясь спрятаться от погони, он залез в музей и случайно провалился в потайной люк. По крайней мере, он утверждал, что сделал упал в самое охраняемое помещение деревни ненамеренно: доверять ему даже в такой мелочи было нельзя.

Кабуто кивнул на неприметную полосу на полу и склонился над ней. Вскоре на белом камне засветился причудливый узор. Кабуто сделал шаг вперёд и пропал. Ну, то есть он не исчез мгновенно, скорее, словно провалился сквозь пол. Сакура подошла к узору и коснулась его ладонью. Он не оттолкнул её, не обжёг, напротив, пропустил руку, словно её и не было. Убедившись, что теперь вместо камня лишь иллюзия, Сакура тоже проскользнула сквозь неё.

Кабуто неспроста выговаривал ей вчера о том, что молчание — золото. Хранилище Кумо было покрыто печатями, но и в музее было несколько ловушек. Любой лишний звук, неосторожно проронённое слово и мог прозвучать сигнал тревоги. В будущем Кабуто обещал обучить Сакуру примитивному языку жестов, но пока они договорились только об основных знаках.

Хранилище располагалось прямо под музеем. Верхние этажи были полны побрякушек, в общем-то, бесполезных, но полных чакры. Распознать что-то под землёй в месте, которое буквально источало энергию, было невозможным.

Чьи-то руки обхватили Сакуру и помешали ей рухнуть на пол. Сдержав крик, она дёрнулась в сторону и влетела в стену. Посреди тьмы вспыхнул тусклый огонёк, осветив лицо Кабуто. Он держал в руке обыкновенную свечу — на любое магическое освещение могли среагировать печати. Кабуто явно был недоволен, но на счастье Сакуры, не мог об этом заявить, иначе бы уже давно пустил пару язвительных замечаний.

Помотал головой и махнул рукой — значит, всё было в порядке и стоило следовать за ним. Это они тоже обговорили заранее: ей стоило повторять траекторию его движений точь-в-точь, не отклоняясь ни на шажок. Только в этом случае она могла оставаться в безопасности. Любая ошибка могла стать фатальной, и знание об этом не помогало оставаться хладнокровной.

Шаг. Ещё один. Это напоминало причудливый медленный танец, с определённым ритмом и стилем движений, только вместо мелодии была оглушительная тишина. Самым ужасным было незнание. Сакура не представляла, почему они двигаются именно так, чем обусловлено то, что Кабуто то замирает, то продолжает движение, почему обходит внешне безобидные каменные плиты. И даже спросить и получить привычный ответ-полузагадку не могла. А ещё вся её вера в него зиждилась на мысли, что если бы он хотел, то она давно была мертва — не самое приятное ощущение.

Свеча давала слишком мало света, чтобы осмотреться, и Сакура видела только очертания стен, мебели и спину идущего спереди Кабуто. Вспомнилось, как он встретил их с Саске у входа в убежище: тогда он тоже прекрасно ориентировался в темноте. Связано это было с опытом или Орочимару сделал что-то с его глазами?

Ещё в Конохе Сакуру немного учили ощущать чакру, но здесь это не работало: она была повсюду, оглушала, ослепляла своим количеством. Сакура пообещала себе, что если выберется, то обязательно научится сенсорной технике.

Они прошли зал, другой и, наконец, свернули в узкий коридор. Архивы — свитки и только, которые никто и не открывал после запечатывания. Было до смешного нелепым, что это торжество бюрократии соседствовало с ценными артефактами. Те, конечно, были защищены дополнительно, а для многих предназначались отдельные хранилища. План опирался на то, что Кумо едва ли сумели извлечь пользу из тела Хизаши Хьюги, значит, и достать его должно было быть делом не таким уж и затруднительным.

Страх постепенно отступал, а мысли заполняли бессмысленные размышления. Когда Кабуто вдруг отшатнулся и сделал резкий шаг назад, Сакура помедлила лишь на мгновение, но и этого было достаточно. Вокруг неё по контуру плиты пол вспыхнул синим пламенем и погас.

«Стой», — скомандовал Кабуто жестом, но Сакура и без его подсказок застыла как вкопанная. Она боялась даже дышать: неосторожный вздох мог стать причиной её гибели.

Кабуто должен был сложить сложную печать, достать таинственный артефакт или что-то в этом роде и всё должно прекратиться. Он не мог не ожидать, что всё будет так, он знал о вероятности её ошибки, у него был запасной план… По крайней мере, Сакура отчаянно надеялась на это. Но Кабуто показал прежний жест «стой» и направился прочь, оставляя её в полной темноте. Если бы у Сакуры была возможность говорить, то она бы обложила его последними словами. Или, может быть, так и стоило сделать? Тогда бы шиноби Кумо обнаружили не только её, но и его, сомнительно, что у него получится выбраться.

А ведь Кабуто, как мог, намекал на подобный исход ещё до начала их миссии. Никто не поверит, что ты служишь господину Орочимару — ваши уже достали остальные деревни привычкой вешать на него всех собак. А дальше, хоть до мировой войны и не дойдёт, будет весёленький скандал. Господину Орочимару останется только наблюдать. Он вернётся в убежище с телом и без неё. Более того, Саске тоже будет доволен: она, вероятно, останется жива — шиноби Скрытого Облака не станут убивать ценного свидетеля.

Итак, она стояла перед выбором: закричать, чтобы проиграть вместе с Кабуто или замолчать, понадеявшись, что он ещё вернётся. Ещё в Конохе в одной умной книжке Сакура прочитала, что что-то похожее называется «дилемма заключённого».

Мысленно она нарисовала таблицу, как в учебнике. Четыре варианта.

Первый: он предал, и она мстит. Они оба в проигрыше. Он пойман или убит, она — в тюрьме Кумо. Патовая ситуация, полный крах.

Второй: он предал, а она молчит. Абсолютный выигрыш для Кабуто. И полное поражение для неё. Плен, допросы, неопределённость.

Третий: он хочет вернуться, а она его выдаст. Худший из вариантов, думать о нём много даже не хотелось.

И, наконец, последний: он вернётся, и она его ждёт. Идеальный исход, но насколько он вероятен?

Хотелось завопить, без цели и мотива, ведь сдерживать растущий внутри ужас было всё сложнее. Наруто и даже Саске на её месте бы давно сорвались с места — она всегда была самой сдержанной в команде, но и её терпению был предел. Шикамару точно бы разрабатывал какой-нибудь план, и, наверное, это было бы самое правильное решение, но разум отказывался повиноваться и грозил вот-вот приказать телу наделать глупостей. Открыть рот и выпустить из себя крик или шагнуть вперёд, чтобы покинуть это проклятое место — что может быть проще?

И Сакура убежала, не сдвинувшись с места. Глаза как-то сами собой закрылись, дыхание замедлилось. Она не погружалась в воспоминания, а думала о том, что читала в книгах. Знания успокаивали, рассеивали тревогу, помогали забыться — не потому ли Орочимару настолько на них помешался?

Оксиды являются мощными накопителями чакры. Самым часто используемым является кварц. Он распространён, лёгок в добыче. Даже люди, несведущие в науке или искусствах шиноби, используют его как оберег. Тем не менее, подобные артефакты бесполезны в неумелых руках.

И далее, пометка мелким, но понятным почерком: «3 К-Каге использовал магнетит из-за его свойств? Причём У.Г?». Ломать голову над тем, что он имел в виду, было довольно занимательно. Что У.Г. — это улучшенный геном, и Кабуто интересовала связь способностей прошлого Казекаге и природных свойств минералов, Сакура поняла далеко не сразу. А когда поняла — удивилась: её в тексте зацепило далеко не это.

Родившись в деревне шиноби, она прежде очень мало думала о тех, у кого чакры было недостаточно, чтобы её использовать. Но ведь в каком-то количестве она была у всех, ведь без чакры люди умирали. Значило ли это, что её можно было накопить? Если так, то гипотетически, исключительно гипотетически, мог ли целый город обывателей победить сильного шиноби, используя артефакты-накопители? Их учили: один обученный шиноби стоит армии солдат. Но так ли это было на самом деле?

Сакура открыла глаза и снова подавила желание выругаться — на этот раз от досады на саму себя. Что её знания, что пустые мысли, если она не могла ничего? В стенах кварц, но его из них никак не достать. Хорошей новостью было то, что ловушка, уловив на перепад чакры, не захлопнулась сразу. Плохой — что стоило Сакуре выйти за её пределы, и раздастся сигнал тревоги — реакция на повторный перепад. Может, стоило замедлить потоки чакры в теле, как если бы она находилась под гендзюцу? Но хватит ли этого? Ведь совсем остановить их не выйдет. Что ж, это в любом случае было лучше, чем просто ждать, пока Кабуто вернётся за ней. Если через минуту он не появится, то она…

Шпион Орочимару появился в тот момент, когда Сакура почти решилась претворить свой план в действие. По-прежнему пританцовывая, он подошёл к ней так близко, как только мог, остановившись на соседней плите. В одной руке он по-прежнему держал свечу. Та прогорела на четверть и оставила немало капель на руке Кабуто, теперь выглядевшей болезненно покрасневшей. Сакура не знала, способна ли была бы удержать плавящийся воск сама, не издав ни звука, так что, может, и хорошо, что у неё не было источника света. Второй рукой Кабуто держал бумажный лист, на котором явно в спешке, но довольно разборчиво было написано: «Создай клона на соседней плитке».

Объяснять причины указаний Кабуто явно не собирался, но Сакура уже и сама успела о многом подумать. Её идея состояла в том, чтобы спрятать собственную чакру, он же хотел сравнять чакру на ловушке и соседних плитах. Перепада не произойдёт, потому что её чакра одновременно будет и снаружи, и внутри ловушки. Да, существовал риск, что какая-нибудь ещё печать среагирует на использование дзюцу, но Кабуто явно знал, что делал.

Когда чакры не очень много, её проще контролировать — этому Сакура научилась ещё в Конохе. Именно она, а не Саске или Наруто, первая научилась ходить по вертикальным поверхностям. Это она одна из первых в классе научилась создавать жизнеспособных клонов. А сейчас ей всего-то и требовалось, чтобы клон точно в нужном месте, не заступая на плиту.

Кабуто хотел было снова продолжить писать инструкцию, но клон Сакуры помотал головой. Она и сама понимала, что надо делать. Клон шагнул навстречу оригиналу, перейдя на плитку-ловушку ровно в тот момент, когда Сакура с неё сошла, а затем испарился.

Секунда. Ещё одна. Ничего не произошло. Словно Сакура не стояла несколько минут без движений, мысленно прощаясь с жизнью.

Кабуто на мгновение секунду замер, а затем всё же достал карандаш и, демонстрируя чудеса невиданной ловкости, не отпуская свечи, написал на бумаге только одно слово.

«Молодец».

Спрятав карандаш и бумагу, он достал из наплечной сумки свиток и красноречиво помахал им перед носом у Сакуры. Та не сразу догадалась, что в нём, но когда поняла, ощутила разочарование. Кабуто не просто ушёл, когда она попала в ловушку — он доделал работу, нашёл тело Хизаши Хьюги, запечатал его в свиток и заменил на аналогичное тело. Когда же цель была выполнена, он вернулся за ней, как за менее значимым, но всё же ценным ресурсом. Обижаться на Кабуто было глупо, он поступил так, как и следовало от него ожидать, но неужели вся её роль в вылазке заключалась в том, чтобы попасться в ловушку и ждать, пока её спасут? Сакура покинула Коноху, но ничего не изменилось — как она была бесполезной, так и осталась. Похвала от Кабуто ничего не значила. Впрочем, существовала причина, по которой Кабуто не мог справиться в одиночку.

Из музея легко можно было попасть в хранилище, но обратный путь им был закрыт. Единственный безопасный способ выбраться наружу пролегал через довольно необычный зал.

Гендзюцу всегда были самой загадочной категорией техник. Либо врождённые, либо неподдающиеся объяснениям, иллюзии всегда были загадкой для большинства шиноби. Элементарные приёмы, которые показывали в Академии Шиноби, можно было пересчитать по пальцам, а серьёзные техники не получалось объяснить даже на теоретическом уровне. Сакура читала, что людям с хорошим врождённым контролем чакры, как у неё, должны хорошо даваться гендзюцу, но даже книги, найденные в библиотеке Конохи, уже заставляли её мозги закипать.

Когда Кабуто замер в дверном проёме, Сакура поняла — он попал под воздействие гендзюцу. Зал, в который они шли, был устлан печатями таким образом, что остаться в здравом уме в нём не было ни шанса. Это было запланировано: как бы то ни было, этот зал был одним из немногих безопасных. Правда, в одиночку идти сюда было безумием, вдвоём же — отличным решением. Для рассеивания гендзюцу требовалось всего-то нарушить поток чакры Кабуто — это её научили делать ещё во время подготовки в убежище.

Что видел Кабуто там, в своих грёзах? В этом зале вполне могли тренироваться шиноби Кумо, иллюзии там не были способны причинить серьёзный психологический вред. Сакура не видела его лица, ведь он стоял к ней спиной, но тело было расслабленно, руки опущены — хорошо ещё, он успел передать ей свечу.

Сакура протянула руку, чтобы коснуться Кабуто и влить чакру, но вдруг остановила пальцы в сантиметре от его спины. Впервые с того момента, как она покинула Коноху, никто не смел ей указывать, никто не отбирал у неё право выбирать, никто не манипулировал. Кабуто был совершенно беспомощен. Она могла просто взять и оставить его здесь, а сама попытаться покинуть хранилище каким-нибудь другим способом. Или, ещё лучше, разыграть перед Кумо спектакль — она бедная-несчастная жертва, которую силой заставили проникнуть в хранилище в качестве заложника.

Нет, хоть соблазн был велик, но подставлять Кабуто сейчас она не собиралась. В конце концов, он вернулся за ней, пусть и не сразу. К тому же, они договаривались, что она пробудит его от гендзюцу, и в какой-то степени это было проявлением доверия с его стороны. Едва ли кто-то осудил бы её за предательство того, кто предавал чаще, чем оставался верным, но сама бы Сакура потом не смогла себя за это простить.

И всё же возможность постоять вот так вот в тишине, зная, что от тебя зависит судьба другого человека, нет, не просто человека — того, кто всё это время пытался управлять твоими решениями — трудно было переоценить. В гендзюцу время могло течь по-другому, так что Сакура просто надеялась, что когда Кабуто очнётся, он не заметит её промедления.

Кабуто вдруг покачнулся и начал клониться вперёд. Опасаясь, как бы тот случайно не активировал ловушки шумом, Сакура в спешке наклонился за ним и, удержав его от падения, резко передала чакру.

В глазах на мгновение потемнело — она не привыкла отдавать свою силу в большом количестве так быстро. Однако Кабуто выглядел куда хуже: его глаза метались из стороны в сторону, дыхание стало частым и шумным. Он выглядел настолько потерянным и ошарашенным, что Сакуре даже стало его жаль. Ненадолго — он метнул в неё убийственный взгляд и ткнул пальцем в свечу. Тут слова были излишни — Сакура сглупила. Надеясь, что тот не заметит задержки, Сакура как-то упустила из виду, что свеча постепенно тает, так что Кабуто может знать время, проведённое в иллюзии, довольно точно.

Продолжая касаться Кабуто, Сакура шагнула вперёд, сама попадая под власть гендзюцу. Впрочем, контакт они всё ещё сохраняли, так что иллюзия рассеялась мгновенно, так, что-то мелькнуло перед глазами, не более.

Кроме иллюзий, на тренировочном полигоне Кумо ничего не было, так что они находились в полной безопасности. Иронично, но даже в таких местах кто-то должен был иногда убираться. Где-то здесь должен был быть выход к водостокам — дверь для технического персонала. Однако зал был пуст: только голые каменные стены, ни мебели, ни украшений. Неужели Кабуто ошибся и выход был в другом месте? Или его и вовсе не было? Прежде чем Сакура определила, стоит ли ей паниковать, Кабуто уверенным шагом направился вперёд к противоположной стороне и прошёл сквозь стену. Это было до обидного очевидно: разумеется, в зале гендзюцу все проходы были скрыты иллюзиями. Сакура последовала за ним.

В новом помещении было холодно и влажно, запах ржавчины был настолько сильным, что вызывал тошноту. В отличие от предыдущего просторного зала, тут было тесно от массивных труб, уходящих в потолок и переплетающимися между собой чудными узорами. Впереди чернел очередной проход куда-то вглубь, но эта зияющая дыра не вызывала никакого желания туда идти.

— Поздравляю, — Сакура вздрогнула. Она уже отвыкла от голоса Кабуто. — Мы дошли до места, где можем спокойно поговорить.

Говорить в общем-то и не хотелось. Вопросы были и узнать хотелось многое, только вот Кабуто всё ещё был зол из-за её промедления. Следовало оставить его в гендзюцу насовсем или вызволять сразу — тогда бы она избежала неприятностей.

Нарочито медля, точно раздумывая, с чего начать, Кабуто сделал несколько шагов и по-ребячески запрыгнул на одну из труб. Она выглядела крепче, чем остальные, но всё же издала мучительный скрежет и слегка покачнулась, но, к сожалению, не проломилась под его весом.

Сакура решила прибегнуть к излюбленной тактике, которую научилась применять ещё в Конохе. Когда чувствуешь себя глупо, следует обмануть собеседника и убедить его, что во всём виноват он сам.

— Кабуто, какого хрена? — помогло то, что перед тем, как покинуть убежище, она наткнулась на Таюю и та пополнила её активный словарный запас. — Ты бросил меня в ловушке! В которую я попала по твоей, между прочим, вине! Почему ты предупредил о ней так поздно? Из-за тебя мы чуть не провалились!

Для маленькой комнаты слова разносились эхом слишком громко. Кабуто только улыбнулся уголками губ и поднял руки в примиряющем жесте.

— Давай начнём с самого начала. В хранилище действительно лежит большинство артефактов Кумо, но те, что наиболее ценные, конечно, содержатся отдельно. Попасть к ним — сложная задача, ловушек там слишком много, большинство — смертельные, — принялся за рассказ он медленно, почти убаюкивающе. — К счастью, тело Хизаши для деревни Скрытого Облака бесполезно. Бьякуган там запечатан, больше ничего ценного нет, так что это не более, чем памятный трофей. Таким образом, всё, что нам требовалось — узнать, где тело, дойти до него, забрать и подменить другим.

Господин Орочимару живёт так долго не только потому, что обладает поистине грандиозной силой, но и благодаря своей мудрости. Эта мудрость помогла ему получить много ценных союзников в разных странах. Все взгляды прикованы к сильным шиноби, и никто не подозревает рядового работника архива. Череда совпадений приводит к тому, что этот работник становится главой отдела и получает доступ к секретной информации. К этому моменту он, разумеется, по гроб жизни обязан господину Орочимару. Не желая прощаться с должностью и головой — ведь господин Орочимару — враг Кумо — он сделает всё, чтобы никто не узнал о его связях.

Ночь без сна давала о себе знать. Сакура потрясла головой, пытаясь прогнать сонливость. Она не могла взять в толк, для чего Кабуто рассказывает ей об этом так долго и путанно. Какой-то дурачок выдал ему, как попасть в хранилище — и что с того?

— С самого начала я знал, где расположены ловушки, куда идти, а какие места надо обходить стороной, — продолжал тот тем временем. — У моего плана был лишь один недостаток. Ты. Мне нужны были гарантии, что когда я стану уязвим, ты не оставишь меня в гендзюцу.

«Ты всё ещё из Конохи, а я всё ещё в их книге Бинго. Напомню, я всё ещё не хочу умирать», — так ответил Кабуто на просьбу Сакуры стать его учителем. Он никогда не доверял ей и не скрывал этого.

— Если бы я тебя бросила там, то сама бы попала в плен Кумо, — Сакура озвучила одну из причин, почему так не поступила.

— Изобразила бы из себя мою заложницу и вышла бы сухой из воды, — почти точь-в-точь повторил Кабуто недавние рассуждения Сакуры. — Прогоревшая свеча говорит о твоём промедлении. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предположить: ты сделала свой выбор не предавать меня, потому что, когда ты попала в ловушку, я вернулся за тобой.

Сакура чуть не задохнулась от возмущения.

— Так ты…

— Я сделал так, чтобы ты попала в ловушку, чтобы потом ты оказалась мне благодарна в достаточной степени, чтобы помочь.

Сакура даже растерялась, не зная, как отреагировать на подобное признание. Если бы на месте Кабуто сейчас сидел Наруто, то Сакура бы его поколотила. Нет, Наруто бы такое не посмел говорить. А Саске? Она бы проглотила обиду, сделала вид, что всё в порядке, списала бы всё на его попытки выглядеть хуже, чем на самом деле. Но Кабуто — не Саске, он и рядом с ним не стоял. Можно было вспомнить, что ещё говорила Таюя и обругать его последними словами, но едва ли это его бы задело. Он, должно быть, слышал о себе и не такое. О том, кто постоянно лжёт и манипулирует, вообще редко говорят хорошее. Поэтому Сакура, напротив, сказала самое честное, что только сумела:

— Ты жалок.

Тихие слова повисли в воздухе. На лице Кабуто появилось какое-то новое, прежде невиданное выражение. Удивление? Нет, скорее растерянность и непонимание — для самоуверенного гордеца крайне редкая эмоция.

— Поясни? — он нервно поправил очки.

Видимо, слова Сакуры выбили его из колеи, потому что впервые ей захотелось закатить глаза из-за объяснения очевидных вещей, а не наоборот. Слишком долго она игнорировала призывы внутренней Сакуры высказать Кабуто всё, что она думает.

— Ты потратил столько сил, только чтобы заставить меня почувствовать себя тебе обязанной. Тебе и в голову не могло прийти, что я могу помочь тебе просто так. Любой шиноби деревни, самый слабый генин, справился бы на твоём месте лучше, потому что просто доверился бы товарищу. А самое смешное, что ты гордишься этим бессмысленно сложным планом.

Кабуто театрально громко захлопал в ладоши.

— Неплохая речь. А теперь про Волю Огня мне ещё расскажи! Ты сказала «доверился бы товарищу»? Может, и так, но мы с тобой в лучшем случае — вынужденные союзники. Я доверяю исключительно господину Орочимару, с поправкой на то, что он может посчитать меня бесполезным и предать в любой момент.

Вот теперь Сакуре стало действительно жаль Кабуто, ведь он не видел в своих словах чего-то неправильного.

— Я не про Волю Огня, — терпеливо, как маленькому ребёнку, попыталась объяснить она. — Я про здравый смысл. Ты построил такую сложную систему, чтобы заменить ею простое «давай работать вместе». И ты тратишь на поддержание этой системы больше сил, чем на саму работу.

Сакура подумала, что, если отбросить моральную составляющую вопроса, в плане был один значимый недостаток. Кабуто настолько боялся, что она предаст в зале с гендзюцу, что упустил из виду, что она может сделать это, попав в ловушку. А ведь она тогда хотела закричать, решив, что он её бросил.

— Можешь считать это профессиональной деформацией, если тебе так проще, — заканчивая разговор, Кабуто спрыгнул с трубы, и та снова заскрежетала. — А теперь нам пора уходить.

В очередном свитке оказалась печать призыва. Капля крови — и в и без того тесном закутке стало ещё меньше места: крупная сине-чёрная змея заняла почти всё пространство, прижав Сакуру к стене хвостом.

Помещение с трубами было только самым началом водостоков, чуть дальше было подземное озеро, откуда и набиралась в основном вода для хранилища и музея. Шиноби могли задерживать дыхание намного дольше простых людей, но даже им не по силу было бы продержаться без воздуха столько, сколько требовалось, чтобы проплыть по подземным водам от озера к реке снаружи. К тому же, сильное течение было по зубам только опытным пловцам, но ни Сакура, ни Кабуто, таковыми не являлись. Для этого и требовался призыв, причём требовался конкретный вид змеи.

— С-сачем пос-свал? — недовольно прошипела змея. Хотя, возможно, это была её привычная манера общения. Трудно было представить счастливую змею.

— Нам нужна твоя помощь, госпожа, — Кабуто едва мог двигаться и всё же ухитрился в таком положении поклониться. — Поглоти нас и выплыви с нами наружу. Взамен ты получишь столько свежего мяса, сколько пожелаешь.

Мяса? Сакура надеялась, что речь идёт не о человечине.

— Мне не нужно мяс-со, — повела головой змея. — Даш-шь мне с-силу.

Силу? Это значило, что змее требовалась помощь с каким-то делом, и Кабуто должен был помочь ей разобраться? Сакура не стала задавать вопрос — змея игнорировала её, оно и к лучшему.

— Хорошо, — покладисто согласился Кабуто, не желая спорить со змеёй. — Я дам тебе силу.

— С-сейчас, — настояла змея. — Не потом. А то я уползу и ос-ставлю вас-с гнить с-сдесь.

Такая перспектива явно не устраивала Кабуто. Он не выглядел напуганным, разве что немного раздражённым. Требования змеи ему явно не нравились, но он находил их приемлемыми.

— Госпожа просит нас любезно поделиться нас своей чакрой, — обратился он к Сакуре. — На свиданиях обычно платят мужчины, но раз уж мы не состоим в отношениях, предлагаю поделить плату поровну.

Шутка прозвучала нарочито неуместно. Сакуре ещё ни разу не приходилось отдавать вот так свою чакру не человеку. Она почти не общалась с призванными животными, разве что с Паккуном, и не знала, как именно это происходит. Змеи кусают? Насколько это больно и опасно? И главное — можно ли как-то отказаться? Идея лезть в змею начинала казаться всё более сомнительной. В конце концов, наружу их могли и не вернуть.

— С-слабое мяс-со, — презрительно прошелестела змея, рассматривая Сакуру. Та мгновенно отвела взгляд. В янтарных глазах не было намерения убийства, как у Орочимару, но они всё ещё были очень пугающими. — Ты с-сильнее. Вкус-снее.

Вряд ли подобная характеристика обрадовала Кабуто. Он поморщился, но всё же кивнул и протянул руку в сторону змеи. В мгновение ока та обвилась вокруг неё, заставив Кабуто упасть на колени под её тяжестью. Он не издал ни звука, сжав зубы так крепко, что Сакуре казалось, что она почти слышит их скрежет. Через несколько секунд змея разжала хватку и Кабуто рухнул ничком рухнул на каменный пол, судорожно хватая ртом воздух. Каждый вдох давался ему с трудом.

— С-спасибо, — оказывается, змея умела благодарить. — А теперь полес-сайте в мою пас-сть.

Змея отползла вглубь озера и ещё увеличилась в размерах. Теперь она была не просто большой, она была гигантской. Её раскрытая пасть напоминала тёмный туннель, а изнутри тянуло чем-то едким.

Кабуто продолжал лежать без движения. Неужели змея высосала из него так много чакры? Он не умирал, но в таком состоянии не мог перемещаться самостоятельно. Уже второй раз за сегодня он оказывался абсолютно беспомощен. Только раньше Сакуру удерживала мысль о том, что он ей помог выпутаться из ловушки. После недавнего откровенного разговора она знала о всех его манипуляциях. На что он вообще рассчитывал, когда делился с нею своими мотивами? Она задаст ему этот вопрос после.

Тащить Кабуто оказалось тяжело, учитывая, что он потерял сознание, как только Сакура подошла к нему. Она не церемонилась, просто ухватила его за одежду и тянула изо всех сил. Когда ей всё уже удалось закинуть его в змею и забраться следом, она ощутила парадоксальное облегчение. Да, она находилась внутри жуткого существа с непомерными аппетитами, но, по крайней мере, могла перевести дух.

Не каждой тринадцатилетней девочке доводится путешествовать по подземным озёрам чужой деревни, находясь в огромной змее. Наверное, Сакуре следовало запоминать ощущения, пытаться прикинуть их примерный маршрут, ждать подвоха, но усталость давала знать. Кабуто в кои-то веки не шевелился и молчал. Ритмичные сокращения мышц змеи, несущий их сквозь толщу воды, были монотонными и убаюкивающими. Вдобавок, было тепло и темно, так что Сакура сама не заметила, как задремала.

Очнулась Сакура, лёжа на спине. Сквозь ветви деревьев мерцали редкие звёзды. Вместо странного запаха из желудка змеи — аромат хвои и сырой земли, тепло сменилось холодом и влагой. Тишину нарушал только шум воды — неподалёку текла река.

Она резко села, сердце заколотилось в груди. Где они? Память медленно возвращалась: хранилище, змея, внезапно накатившая сонливость… Кабуто! Она в панике огляделась и обнаружила его неподалёку. Он уже пришёл в себя и сидел, опираясь на древесный ствол. Лунный свет освещал его бледное, но больше не смертельно-белое лицо.

— Доброе утро, — прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом.

Сакуре многое хотела узнать, но понимала, что Кабуто не в состоянии сейчас ответить ни на один её вопрос. Не хватало только, чтобы он снова потерял сознание — его помощь всё ещё была необходима.

В деревню получится попасть только утром. До этого они должны были провести остаток ночи в лесу. Поздней осенью было достаточно холодно, чтобы можно было замёрзнуть насмерть. Разжигать огонь значило опасаться быть замеченными, так что на этот случай у Кабуто были припасены согревающие зелья, но он не спешил их искать. Настолько обессилел?

— Дай сумку мне, — предложила Сакура. — Я разберусь.

— Там защитная печать. Открывается только моей чакрой. Не смогу… — последнее Кабуто произнёс уже совсем тихо.

Сбылось то, чего Сакура так боялась — Кабуто стал жертвой собственной паранойи. Его недоверие к ней обернулось против него самого. Пережив кучу опасных миссий, победив немало врагов и преодолев множество опасностей, он рисковал схватить переохлаждение из-за собственной же охранной печати на аптечке. Кабуто всегда мог что-то придумать, но в полуобморочном состоянии при Сакуре он оказывался впервые. То, что он ещё разговаривал, уже было чудом. А значит, решать проблему нужно было ей. И как можно быстрее — по крайней мере до того, как Кабуто вновь потеряет сознание.

— Если я передам тебе свою чакру, она станет твоей? — недовольно буркнула она.

Делиться с ним всеми своими силами Сакура, конечно, не собиралась. Но многого ведь ему и не нужно было — только чтобы печать распознала его. Сакура ещё плохо понимала, как именно работает чакра и сколько времени требуется для её усвоения, но ведь рано или поздно она сливалась с остальной чакрой, циркулирующей по организму. Это должно было сработать.

— Попробуешь взять больше, чем надо… — начала было она угрозу и осеклась. Она ведь и на предложение своё ответа не получила.

Вздохнув, Сакура подошла к нему и опустилась рядом на колени. Рука у него была ледяная, но следов от змеи на ней никаких не было, и её она положила на полураскрытую сумку — так, чтобы она касалась печати. Как и тогда, в зале с гендзюцу, она передала совсем немного чакры. В этот раз обошлось даже без головокружения — она разорвала контакт, как только раздался щелчок и сумка открылась.

Хвала богам, нужные склянки были подписаны — Кабуто предполагал, что открывать их будет Сакура? Она надеялась, что этикетка с надписью «согревающее» говорила правду, а не маскировала какой-то яд. Пробовать это первой Сакура не собиралась, поэтому первую порцию влила в Кабуто — дрожащими руками он бы не смог её удержать.

Воздействие оно оказало мгновенное — бесполезные и слишком медленные эликсиры Кабуто бы и не взял с собой. Судя по всему, содержимое склянки ещё и ускоряло восстановление чакры, потому что всего спустя минуту Кабуто заговорил, и голос его был куда бодрее, чем прежде:

— Не бойся, оно не отравленное. Пей, а то замёрзнешь.

Только тогда Сакура отпила сама. Лёгкая горечь во вкусе отдавала травами. Тепло разлилось по жилам, согревая изнутри. Только теперь Сакура поняла, насколько же устала. Сон внутри змеи совсем не придал ей сил. Она не привыкла не спать ночами и тем более совершать вот такие ограбления. Веки тяжелели, угрожая вот-вот сомкнуться.

— Спи, — слабость сделала Кабуто непривычно покладистым. — Я подежурю.

И Сакура в кои-то веки подчинилась без вопросов.

Кабуто разбудил Сакуру на рассвете. Он выглядел довольно бодрым, особенно в сравнении с собой ночью, а очки удачно делали мешки под глазами почти незаметными. Будто и не лежал он вчера в полубессознательном состоянии, не в силах открыть собственную сумку. А вот Сакура, напротив, чувствовала себя совершенно разбитой. Несмотря на выпитый вчера согревающий элексир, она чувствовала, что заболевает. Говорить об этом не стала — Кабуто, скорее всего, не волновало её состояние, пока она могла ходить. Таков был подход его господина, а он старался во всём ему подражать.

Возвращение в деревню прошло без происшествий. Стражник, зевая, выслушал выдумку о том, что они вышли из города вчера днём, чтобы встретиться с друзьями-фермерами, живущими неподалёку от деревни. Это была обычная история: люди селились неподалёку от скрытых деревень, заводили овец или коз и продавали молоко и шерсть шиноби. Проверять, Сакура и Кабуто покидали ли город через ворота, никто, конечно же, не стал — в Кумо ежедневно приходили сотни людей.

Путь до гостиницы показался Сакуре бесконечно длинным. Горло болело всё сильнее, глаза слезились, а голова раскалывалась. Она еле волочила ноги, а Кабуто шёл, как ни в чём не бывало, привычным быстрым шагом. Он то ли не замечал её состояние, то ли делал вид, что всё в порядке. Тем удивительнее было для Сакуры, когда, не дойдя пары кварталов, они свернули на незнакомую узкую улочку.

— Куда…? — начала было она, но Кабуто перебил её:

— Мы уже пришли.

Кабуто подошёл к невысокому домику и потянул дверь на себя. Крайне неохотно, с мучительным скрипом, та отворилась. Сакура, наконец, догадалась поднять глаза и прочесть на замызганной грязью вывеске «Аптека».

В этом месте работал очередной союзник Орочимару? Или «аптека» была только прикрытием и здесь было очередное убежище? А может, Кабуто хотел что-то украсть? Мысли в голове шевелились слишком медленно. Какой-то частью сознания Сакура понимала, что не может сейчас рассуждать разумно. Плохо. Чувствовать себя глупой вообще неприятно, но теперь от этого могла зависеть её жизнь. Она замерла на пороге, не в силах сделать шаг вперёд.

— Кого принесло в такую рань? — раздалось ворчание из глубины домика.

Кабуто слегка подтолкнул Сакуру, и она вошла внутрь. Это действительно была простая аптека. Внутри — прилавок и худощавый старик с длиннющей бородой и недовольным выражением лица. Кажется, до их прихода он спал.

— Прошу прощения за столь ранний визит, — попытался очаровать его вежливостью Кабуто. Знакомы они не были. — Мне говорили, у вас тут аптека работает почти круглосуточно, а моя кузина заболела. Нам бы что-нибудь от простуды.

Пока старик что-то бормотал себе под нос, собирая микстуры, Сакура пыталась сообразить, что не так. Все выглядело... слишком нормально. Слишком буднично. Но ведь должен же был быть подвох хоть в чём-то!

Раздражённый внезапным пробуждением, старик-аптекарь запросил за микстуры цены вдвое больше обычного — во всяком случае, если сравнивать с ценами в Конохе. Кабуто поторговался, чтобы не вызывать подозрений, но взял всё, что предложил старик, хотя явно собирался явно выбросить половину навязанных лекарств.

— Знаешь, это забавно, — сказал Кабуто, когда они вышли из домика. — Я знаю множество ядов и противоядий, мне известно, как работает человеческое тело, я могу исцелять даже самые тяжёлые ранения. А управляться с простудой не умею. И никто не умеет, ни один шиноби во всех деревнях.

В который раз вместо «человек» Кабуто употребил «шиноби». Он ведь как никто другой знал, что обычные люди порой справляются ничуть не хуже ниндзя, но всё равно не воспринимал их всерьёз. Может, поэтому никто так и не знал, как бороться с простудой. Где-нибудь далеко в горном селе бабушка изобрела средство от простуды, но мир так и не узнал об этом, потому что ждал решения всех проблем от шиноби. От этой мысли Сакуре стало грустно.

— А ребёнок Ичиро? — вспомнила она. — Ты же его как-то вылечил?

— Просто передал ему чакру, — покачал головой Кабуто. — Надёжное средство, но чакры требуется очень много. На ребёнка меня хватило, на тебя, тем более сейчас — нет.

Значит, на самом деле, после ночи Кабуто ещё не оправился. Интересно, много ли чакры требовалось младенцу? Тогда Сакура не заметила, чтобы Кабуто был усталым. Змея потребовала от него намного больше. Почему от него? Она сказала, что его чакра вкуснее, но что на это могло повлиять? Ладно бы он был из известного рода, вроде Учих или Хьюг, говорили, что у тех чакра необычная, но что было не так с ним? Голова всё ещё плохо соображала. Она сама только что мысленно попрекнула Кабуто за презрение к простым людям и лицемерно рассуждала точно также. Неважно, это всё могло подождать.

Хозяйка гостиницы, едва увидев Микако, набросилась на Рёдзи.

— Где вы пропадали? Что ты сделал с бедной девочкой?

Микако не смотрелась в зеркало, но, судя по квохтанью хозяйки, выглядела она ужасно. Ночевала в лесу, а сор из волос вычесать не удосужилась, плащ и сапоги замызганы грязью, да ещё и болезнь. Стражникам и аптекарю до её внешности не было никакого дела, но хозяйка гостиницы мелкие детали складывать друг с другом умела.

— Мы ходили к фермерам за пределы деревни. Заночевали в лесу, вот Микако и простудилась, — оправдался Рёдзи, но хозяйку так просто было не провести.

— В лесу? — хозяйка скрестила руки на груди. Её взгляд, острый как булавка, перешел с Микако на Рёдзи. — Так могли бы у фермеров и заночевать. А на дворе-то уже почти зима. И что это вас в такую пору в лес понесло? Ягоды собирать? Грибы? Или, может, соловьев слушать?

В её голосе звенела ядовитая насмешка — она не верила ни единому слову. Нормальные люди не шляются по лесу ночью просто так.

Микако заметила, как Рёдзи сжал кулаки. Его терпение заканчивалось, и Микако могла понять его. Всё, о чём они мечтали долгое время — тишина и покой комнаты, возможность поспать на мягкой циновке и пообедать. Вместо этого он был вынужден оправдываться перед женщиной, которая не должна была задавать никаких вопросов. Всем богам Микако взмолилась, чтобы тот не наговорил глупостей, но он примиряюще поднял руки.

— Я понимаю, что это всё выглядит странно, но мы искали змей.

— Змей? — удивилась хозяйка. Она была готова к любым оправданиям, но не к таким.

Рёдзи начал рассказ. Микако диву давалась, как ему удаётся импровизировать и при этом говорить так складно, почти неестественно.

— Наш дед был замкнутым, чудаковатым человеком, одержимым наукой. Он очень любил змей, намного больше, чем людей, поэтому в деревне его побаивались. Поздней осенью гадюки ищут убежища в норах грызунов и сбиваются там в клубки. Это очень красивое зрелище. Это было тем немногим, что дед был готов с нами разделить. С тех пор, — продолжал Рёдзи, и в его голосе зазвучала ностальгическая нежность, от которой у Микако по спине побежали мурашки, настолько убедительно он звучал, — каждый год осенью мы вспоминаем те славные дни. Увидев ползущую змею, мы не удержались и решили проследить за ней. Нам удалось увидеть змеиный клубок, но это задержало нас на обратном пути. А пробираться к деревне в темноте, когда по лесу ползает множество гадюк, мы не рискнули. Глупо получилось, но как уж есть.

Хозяйка слушала, и ее жесткое выражение лица постепенно смягчалось. Подозрение в ее глазах сменилось пониманием, а затем и легкой улыбкой.

— Эх, молодость-молодость… Ходить за змеями — это же надо было додуматься! Понравились тебе змеи? — обратилась она к Микако. — Только правду.

Микако вспомнила чудовищную змею на экзамене на чуунина, Орочимару и вчерашнюю знакомую. Жажда убивать, неуёмный голод и холодное безразличие в вертикальных зрачках. Как бы она ни пыталась, она не могла убедительно солгать и сказать: «Да».

— Они страшные, — всхлипнула Микако. Слезящиеся глаза были как нельзя кстати. — Красивые, но жуткие.

Это была чистейшая правда. Змеи завораживали, отрицать это было глупо, но перед ними Микако ощущала себя беспомощным кроликом, послушно идущим в пасть хищника. А вчера она стала этим кроликом буквально.

— Ой, бедняжка! — хозяйка раскрыла объятия, но, не решаясь обнять грязную Микако, ограничилась сочувственным похлопыванием по плечу. — Конечно они страшные! Кто ж их не боится! Это всё идиотские фантазии твоего брата, — бросила она взгляд на Кабуто, в котором теперь читалось не подозрение, а негодование. — Марш в комнату, сию же минуту! Я несу чай с медом и сухое белье. И чтобы я больше ни слова не слышала о ваших змеях!

Когда они остались вдвоём, Сакура вытерла слёзы, поражаясь, как быстро научилась успокаиваться. Раньше расклеившись, она бы не сумела собраться и за пару часов. Возможно, потому, что теперь хладнокровие было вопросом выживания.

Рассказ Кабуто звучал слишком правдиво, чтобы быть выдуманным до конца. Чудаковатый дедушка, одержимый наукой и держащий в страхе всю деревню, действительно существовал.

— Наш дедушка — Орочимару? — шёпотом спросила она, опасаясь произносить это громко.

— Ага. Он ведь мне и вправду клубки змей показывал. Только там каждая была по десятку метров в длину.

Кабуто хихикнул. И ещё раз. Ситуация была до того нелепая, что Сакура невольно подхватила его смех. Когда хозяйка гостиницы пришла в комнату с дымящимися чашками на подносе, они валялись на полу, не в силах унять истерический хохот.

* * *

Два дня Сакура провела в постели. Благодаря заботе хозяйки и микстурам, купленным в аптеке, болезнь проходила легко. Кабуто уходил на весь день, появлялся часов в девять вечера и засыпал, а когда просыпалась Сакура, его уже не было. Чем он занимался, она не спрашивала — хотел бы, чтобы она знала, уже рассказал бы. Но теперь она выздоравливала, а это значило, что их пребывание в Кумо подходило к концу. На ту самую ярмарку, куда съезжались все торговцы, попасть ей так и не удалось — да и не хотелось, на самом деле: страх быть разоблачённой случайным знакомым из Конохи был силён. Кабуто зато приволок оттуда целый мешок зёрен кофе, в основном в качестве подарка по возвращению для господина, но Сакура надеялась, что и ей немного перепадёт.

— Почему для змей твоя чакра вкуснее моей?

Кабуто опустился на пол напротив неё, скрестив ноги. Этим утром он никуда не пошёл, так что вопрос Сакуры был первым, что он услышал от неё за последние дни. Впрочем, если он и был удивлён, то ничем это не выдал.

— Вид чакры зависит от множества факторов, — занудно начал Кабуто, как если бы читал лекцию перед классом, а не отвечал на простой вопрос. — Наследственность, приобретённые силы, эмоции. Поэтому, например, Учихи пробуждают шаринган в состоянии стресса — чакра меняется нужным образом. Однако, кроме этого, возможны искусственные, более… тонкие изменения.

— Например?

— Ты заболела, а я нет. У меня есть иммунитет ко многим ядам. Если потребуется, я продержусь без еды и воды вдвое больше неподготовленного человека, — перечислил Кабуто. — Маленькие радости жизни, когда твой господин — величайший учёный всех времён. К сожалению, теперь я излишне привлекателен для змей.

Кабуто говорил так, будто бы в его способностях не было особого секрета, но Сакура понимала, что ни одному шиноби из Кумо или Конохи он бы этого не рассказал. Выходит, он всё же решил обучать её и поэтому готов делиться знаниями? Или дело не в том, что она почти стала его ученицей? На миссии она трижды спасла его. Да, в зале с гендзюцу это было частью плана, и да, теперь она знала, что в лесу смерть от переохлаждения грозила только ей. Но когда он свалился без сознания, отдав почти всю свою чакру змее, это Сакура тащила его на себе. Оценил ли он это или принял как данность?

— Ты не боялся, что я брошу в водостоках? — прямо спросила Сакура. — Заберусь в змею и оставлю тебя там без сил?

Сакура была уверена, что Кабуто гордо заявит, что просчитал все её решения на двести шагов вперёд, и любые действия — результаты его точных манипуляций. Это, конечно, было бы приятной для него ложью. Кабуто был хитрым и опытным шпионом, но он не был идеален, в чём Сакура уже неоднократно убеждалась. Он ошибался, пусть значительно реже, чем она, и то столкновение с хозяйкой было этому подтверждением. Пройдя через множество миссий, он стал слишком самоуверен и недооценивал простых людей и их чувства. Ему было проще понять жажду мести, гордость, алчность, чем страх и желание выжить, пусть последнее и было ему свойственно.

— Тогда решала не ты, а змея, — такого ответа Сакура не ожидала. — Она бы поглотила меня и без твоей помощи, а потом я бы всё равно уснул — внутри змей вырабатываются усыпляющие ферменты. Не имело большого значения, когда именно я потеряю сознание. Змеи довольно своеобразные существа. Они одержимы силой и вечной жизнью, их волнуют только они сами. Но при этом они честные и верные: если сделка была заключена, змея её уже не нарушит.

У Сакуры вновь появилось подозрение, что Кабуто говорит не столько о змеях, сколько об Орочимару. Тот забавным образом избегал прямой лжи, возможно, это и подкупало его многочисленных сторонников. Воплощением этой странности была его попытка договориться с Цунаде. О ней Сакура знала исключительно от Кабуто, но звучала она с одной стороны правдоподобно, а с другой — как анекдот. Кто, кроме змеиного саннина, заявлялся бы к подруге юности со словами: «Привет, я недавно убил нашего учителя и почти разрушил наш бывший дом, будем союзниками?». Это отдавало его фирменными безумием и гениальностью. Никакого лицемерия и лжи, даже если это испортит результат. Орочимару обещал силу — он её давал, заранее предупреждая, какую цену придётся заплатить. Интересно, что ему нужно было от Саске? Надо было бы узнать по возвращению в убежище. Но эта мысль быстро вылетела у неё из головы, сменившись более актуальной:

— Ты поэтому так откровенен со мной? Говоришь правду о своих поступках даже в ущерб себе самому. Это такая честность?

Смириться с мыслью, что Орочимару, при всех его очевидных недостатках, был искренней многих шиноби Листа, Сакура ещё могла. Но Кабуто был шпионом, лгать у него выходило естественней, чем говорить правду. Или именно поэтому для него честность имела большее значение, чем для кого-либо ещё?

— Верно, — несколько помедлив, сказал Кабуто. — Я намного слабее господина Орочимару и не всегда могу позволить себе такую роскошь, как прямоту в действиях и правду в словах. Я всё ещё не хочу умирать. Но раз уж мы на одной миссии, к чему мне от тебя что-то скрывать?

Сакура растерялась. «Спасибо» говорить не хотелось — благодарности за раскрытие своих мотивов Кабуто не дождётся. Желания придираться и искать подвох тоже не было. После его слов Сакура, кажется, стала лучше его понимать — они были большей искренностью, чем всё, что он говорил до этого.

— Мы покидаем Кумо сегодня, так? — решила она сменить тему.

— Да. Напоследок заглянем к Ичиро.

До Кумо они добирались десять дней, ещё четыре дня они провели в деревне, значит, прошло уже две недели, как они покинули убежище. Когда они вернутся, уже будет зима. Изменится ли за это время Саске? А Сакура — как оправдается перед ним, как объяснит своё исчезновение? Или, что ещё хуже, что если Саске и не заметил, что её всё это время не было рядом? Тогда окажется, что Кабуто прав — ему всё равно на её существование.

А Коноха? Продолжают ли их искать? Наруто точно не сдастся и до самого конца будет верить в неё с Саске, но остальная деревня наверняка считает их предателями. Если Сакура случайно столкнётся с Ино, не нападёт ли та на бывшую подругу? А Какаши — считает ли всё ещё её своей ученицей? Рано или поздно они встретятся, но как это произойдёт и когда — неизвестно.

«Я делаю это, потому что не могу бросить Саске». «Я делаю это, потому что только так смогу чего-то добиться». «Я делаю это, потому что хочу помочь Конохе». Причин было много, а итог — один. Несмотря ни на что, Сакура не жалела, что отправилась тогда в убежище Орочимару вместе с Саске.

* * *

Встреча с Ичиро была назначена на полдень в том же кафе, где они прежде виделись с Сакурой. Кабуто хотел на всякий случай забрать свитки с печатями, а Сакура просто была рада встретиться с подругой, пусть неясное чувство тревоги и не отпускало её. Ичиро была уверена, что её устранят, как свидетеля. Она помогала отвлекать внимание у входа в музей, она же, как выяснилось, по приказу Кабуто общалась с сотрудником архива, так что планы хранилища без неё получить было бы труднее. Она знала слишком много и разумно полагала, что это опасно для её жизни.

— Я волнуюсь за Ичиро, — поделилась своим беспокойством Сакура перед выходом. — Она предполагала, что ты захочешь её убить.

— Глупости какие, — насмешливо фыркнул Кабуто. Он собирал вещи в дорогу, и, казалось, был увлечён этим процессом больше, чем диалогом. — Зачем мне убивать ценный ресурс. Ичиро ещё может не раз нам пригодиться.

— Она-то об этом не знает, — закатила глаза Сакура. Она опять чувствовала себя единственным мыслящим человеком из них двоих.

— Ну и пусть боится. Страх за свою жизнь — прекрасная мотивация. Ичиро одна, без дзюцу, без связей — ничего не сможет, даже если захочет. А если страха мало, то есть ещё выгода. Благодаря нам она обрела немало и может заполучить больше, если будет хорошо работать — она это понимает.

Сакура промолчала, не сказав, что возможно, страха было не мало, а даже слишком много. Кабуто утверждал, что люди схожи между собой сильнее, чем кажется. Если это так, то на месте Ичиро Сакура бы боялась достаточно сильно, чтобы поступать верно.

Ичиро уже ждала их за столиком в кафе. Сакура ожидала увидеть её измотанной и уставшей, но Ичиро выглядела лучше, чем когда-либо ещё. Судя по всему, она наконец-то начала нормально питаться, да и одежда её была пусть и простой, но новой, без заплат. Увидев Кабуто и Сакуру, она оживлённо помахала им рукой, подзывая.

— Я уже сделала заказ, — объявила она вместо приветствия.

И действительно, вскоре светловолосая девушка-официантка поднесла три кружки — две с кофе и одну с чаем. Ичиро подвинула к себе кофе, удивив Сакуру: она-то помнила, что той кофе показался жуткой гадостью. Неужели за пару дней та изменила своё мнение? Сакура взяла вторую кружку с кофе, оставляя Кабуто чай.

— Я дала своему сыну имя, — объявила Ичиро. — Теперь его зовут Таро.

Выбор имени был странным, но вполне в духе Ичиро: как бы она ни относилась к Таро, именно благодаря его самоубийству её жизнь в Кумо сложилась именно таким образом. А ещё это значило, что Ичиро приняла то, что её сын будет жить, окончательно. Она больше не боялась привязаться к нему, потому что он мог умереть до неё.

Сакура резко мотнула головой, чуть не расплескав кофе. Ичиро дала имя ребёнку потому, что знала, что он выживет или потому, что считала, что погибнет до него? В последнем случае…

— Славное имя, — перебил её мысли Кабуто, мешая сосредоточиться. — Будешь растить из него шиноби Кумо?

— Постараюсь, — коротко ответила Ичиро.

Ичиро упоминала об этом прежде. Логика была простая — в случае беды шиноби будет проще защитить себя. Да, ответственность тоже была больше, а миссии могли быть по-настоящему опасными, однако это не шло ни в какое сравнение с участью бесправного крестьянина, которого в любой момент могут раздавить, как букашку, окажись его дом случайно между двух воюющих деревень. Ичиро была беспомощна и не желала такой участи сыну. В то же время связь с ними могла не просто погубить её, но и испортить жизнь Таро. Кто возьмёт его учиться, если его мать окажется предательницей, помогающей шпионам Орочимару?

— Я надеюсь, тебе понравилось работать с нами, и мы продолжим сотрудничество в дальнейшем, — излишне официально заявил Кабуто.

— Как знать, — рассеянно проронила Ичиро.

Разговор не клеился. Сакура продолжала пить кофе, но тот не приносил ей привычного удовольствия — в атмосфере взаимной неловкости невозможно было расслабиться.

— Чай здесь просто замечательный, с необычным ароматом миндаля, — Кабуто прищурил глаза от удовольствия. — Надо бы спросить у владельца кафе, что за специи они туда добавляют?

Сакура смутилась, не понимая, к чему Кабуто клонит. Невольно она заозиралась в поисках официантки — это ведь была адресована похвала чаю? Официантка куда-то запропастилась, посетителей, несмотря на выходной день, тоже не было. В кафе, кроме них с Ичиро, никого не было.

Кабуто демонстративно сделал большой глоток, опустошая чашку сразу наполовину.

— Ичиро, дорогая, тебе стоило подобрать что-то менее банальное, чем цианистый калий, раз уж собралась меня травить. Он перестал на меня действовать лет пять назад.

Сакура вспомнила недавний разговор о вкусе чакры. Тогда Кабуто хвастался своей выносливостью и упоминал иммунитет к ядам. Кто ж знал, что ей придётся убедиться в нём так скоро. Но она-то от ядов никак не была защищена! В спешке она понюхала кофе, но не почувствовала никаких странных запахов.

— Не переживай, — обманчиво-мягко улыбнулся Кабуто и вновь поднёс чашку к губам. — Ичиро всё предусмотрела. Она ведь тобой дорожит, вот и подмешала яд только в чай, зная, что ты выберешь кофе. Верно я говорю, Ичиро?

Ичиро не ответила. Она сидела неподвижно, словно высеченная из камня. Лицо её было бледным, как мел, дрожащие пальцы вцепились в край стола. Сакура чувствовала себя ничуть не лучше: кровь прилила к лицу, голова кружилась от непонимания, что будет дальше. Лучше всех себя чувствовал отравленный Кабуто, продолжающий смаковать чай как изысканное вино.

— Мне даже любопытно, почему ты так заботишься о Сакуре. Мы с ней для тебя ведь одного поля ягоды. Два незнакомца, появившихся из ниоткуда и сделавших твою жизнь красочней, — рассуждал Кабуто. — Но меня ты хочешь убить, а её — нет.

Кабуто казался расстроенным избирательностью Ичиро, но Сакура знала: на деле он просто играется. Ичиро — всего лишь слабая девушка. Её единственным шансом на спасение было подчиниться и беспрекословно выполнять все требования Кабуто, а теперь она была обречена. Но ведь Ичиро знала, что Кабуто — лекарь, значит, может разбираться в ядах. Почему тогда попыталась отравить его? Неужели не было другого способа?

— Сакура — такая же жертва, как и я, — тихо сказала Ичиро. — Сакура, ты ведь из деревни Скрытого Листа?

Сакура была готова к чему угодно: к тому, что Ичиро выхватит нож или окажется, что на самом деле она всё-таки использует дзюцу или что тоже работает на Орочимару… Но только не к этому. Уйдя из Конохи, Сакура не перестала считать себя её частью. Она по-прежнему следовала Воле Огня. Но за время, проведённое вне деревни, она думала об этом всё реже и реже. Услышать от Ичиро напоминание о собственной принадлежности она не ожидала.

— Я наблюдала за шиноби Кумо, ты похожа на них. А говоришь ты, как я, значит, тоже из страны Огня. Кабуто же кто угодно, но только не шиноби деревни. Значит, ты сбежала из Конохи или тебя похитили — неважно. Я не знаю, что он тебе наговорил и как убедил ему помогать, но ты не на своём месте. Возвращайся в деревню, пока можешь.

— Уже не могу, — призналась Сакура не столько Ичиро, сколько себе.

Жизнь Ичиро висела на волоске, но помимо этого что-то ещё было не так. Ичиро была проницательной и лишний раз это доказывала своими выводами. Но если она была так умна, почему она выбрала именно яд? Не потому ли, что знала: он точно не сработает? И заденет Кабуто за живое. Тот начнёт долгую игру в кошки-мышки, желая вдоволь насладиться её страхом и…

— Это ловушка, — вслух произнесла Сакура то, что вертелось у неё на языке с момента входа в кафе.

Кабуто мгновенно вскочил и бросился к двери, но Ичиро остановила его:

— Не стоит. Официантка активировала взрывные печати снаружи.

Кабуто замер у самой двери, его рука, уже протянутая к ручке, медленно опустилась. Он не обернулся, но Сакура увидела, как напряглись его плечи.

— АНБУ? — спросил он безразличным тоном, будто уточняя прогноз погоды.

— Не совсем, — Ичиро отпила последний глоток кофе. Её руки больше не дрожали, а цвет возвращался к лицу. — Семья моего покойного мужа решила помочь мне, когда я намекнула, что это вы подкинули им труп. Они снабдили меня ресурсами. От меня требовалось только тянуть время. А вот АНБУ будет здесь с минуту на минуту. Я не ошибусь, если предположу, что они вас опознают?

— Я переживу взрыв и сбегу, — сказал Кабуто будничным тоном. — А вот достанут ли тебя из-под завалов — не знаю.

— Обрушишь здание — за тобой будет гнаться не маленький отряд АНБУ, а большинство дееспособных шиноби Кумо. Может, и сбежишь, но Сакура — нет.

У Ичиро никогда не было много близких людей. Отец и муж умерли, оставался лишь ребёнок. Может, поэтому она так и привязалась к Сакуре? Та стала ей младшей сестрой, а о сёстрах принято заботиться, даже когда те против. Ичиро совершенно справедливо считала, что Сакуре нечего делать с Кабуто, а шиноби Кумо не причинят вреда тринадцатилетней девочке и вернут её домой — ставка была не на милосердие АНБУ, а на нежелание развязывать войну с Конохой. Всё это было не чтобы избавиться от Кабуто, а чтобы защитить Сакуру.

— Смешно. Ты заботишься о том, чтобы Сакура вернулась в Коноху, больше, чем все её соотечественники вместе взятые, — Кабуто тоже понял замысел Ичиро. — А теперь, если не возражаешь, мы закончим нашу беседу. Мне нужно сосредоточиться, чтобы понять, как вскрыть эти печати изнутри.

Он присел у двери, полностью сосредоточенный, но Сакура видела — надежды на успех у него мало. Неизвестно, сколько у них оставалось времени, но недостаточно. Кабуто сбежит, ему не впервой делать это даже в самой безвыходной ситуации, но как быть ей?

— Ичиро, — обратилась она к подруге. — Ты ошибаешься. Я пошла с Кабуто по своей воле. Я сама попросила его научить меня всему, что он знает.

— Это чему же? — недоверчиво спросила Ичиро. — Как лгать людям в лицо? Как готовить яды? Как прятать трупы?

Они по-прежнему сидели за столом, так, как будто ничего не произошло и чаепитие продолжалось. Тишина в кафе больше не казалась умиротворяющей, напротив, она звенела в ушах, каждое слово в ней отдавалось колоколом.

— Как думаешь, кто вылечил твоего Таро, когда он заболел? — припомнила Сакура. О том, почему Кабуто лечил окружающих, она говорить не стала. — Деревни постоянно воюют между собой, а шиноби-медиков можно пересчитать по пальцам. Какие бы они ни были, они — то немногое, что удерживает наш мир от краха.

— Не говори, что ты не смогла бы найти в Конохе наставника-целителя.

Сакура ощутила раздражение. У неё попросту не было времени выкладывать Ичиро всю свою историю. Оставались считанные минуты до того, как всё будет кончено.

— Смогла бы. Но если я сейчас вернусь в Коноху, то никто не станет обучать беглянку. И когда случится беда, я не смогу защитить себя и тех, кто мне дорог. Я буду беспомощна.

Она посмотрела прямо в чёрные глаза Ичиро, пытаясь донести взглядом то, что не осмеливалась произнести. «Я буду беспомощна, как ты». Ичиро хотела ей добра, она должна была понять, что теперь для Сакуры единственный выход — идти до конца. Она обязательно вернётся в Коноху, но лишь тогда, когда не станет для своих близких обузой. Когда она сама сможет их защитить.

— Поклянись, — хрипло произнесла Ичиро. — Поклянись, что не пожалеешь о пути, который выбрала.

Это была невозможная клятва. Сакура не представляла, что ждёт её впереди. Как тогда она могла наперёд знать, будет ли жалеть о своём выборе? К тому же она уже давала клятву самой себе: быть с Саске до самого конца. От того, что она поменяла к нему своё отношение, клятва не переставала быть действующей. Отягощать себя ещё одной клятвой? Ичиро боялась не того, что Сакура могла погибнуть — в деревне тоже был риск не вернуться с миссии. Ичиро страшилась встретиться с Сакурой снова и не узнать её.

— Не могу, — честно сказала Сакура. — Я не знаю, что будет потом. Но то, кто я есть, не определяется одним лишь путём. Я научусь лечить и сражаться, но это не значит, что я изменю своим принципам. Мои друзья по-прежнему останутся моими друзьями. Включая тебя и Таро. Поэтому, когда тебе потребуется помощь, я приду, обещаю.

Сакура ничего не могла поделать с тем, что её слова звучали высокопарно и пафосно. В ситуации, когда в кафе вот-вот ворвётся АНБУ, а неосторожное движение пальцев Кабуто может привести к взрыву, формулировать мысли было почти невыполнимой задачей. На что она вообще надеялась? Переубедить Ичиро парой слов и наивной клятвой?

— Слишком искусственно звучишь, — бросил Кабуто, отходя от двери. — Тут тоже тухло, вскрыть печать изнутри у меня не получится. Приготовься к взрыву.

— Стой, — почти выкрикнула Ичиро, вскакивая с места. — Бегите к чёрному входу за стойкой, он не запечатан. Быстро!

У Сакуры уже не осталось сил, чтобы спрашивать, почему Ичиро поменяла своё мнение, или благодарить. Не раздумывая, легко, как во сне, она кинулась к стойке, но замерла, услышав гулкий стук за своей спиной. Обернувшись, она увидела Ичиро, с лицом, искажённым болью. Кунай вонзился ей в плечо и пригвоздил к стене. Крови почти не было, но, зная любовь Кабуто к ядам, Сакура понимала: оружие наверняка было отравлено.

— Нет! — Сакура рванулась к подруге, но Кабуто перегородил ей путь.

— Она уже мертва. Можешь остаться с ней или бежать со мной — выбор за тобой.

Сакуру трясло. Её обещание не просуществовало и минуты, сгорело дотла. «Когда потребуется помощь, я приду». Что стоили её слова? Она никогда не простит её смерть Кабуто, и он знает это. А значит, не нужно больше слов. Никаких «ненавижу тебя», «я отомщу», «однажды я тебя убью». С неё довольно клятв и обещаний. Она сделала шаг, другой и побежала за стойку к выходу.

Когда Сакура и Кабуто выбежали на задний двор, входная дверь кафе разлетелась на кусочки.

Сакура так и не поняла, как им тогда удалось сбежать. Они петляли по маленьким улочкам, двигаясь по одному Кабуто известному маршруту. Это напоминало проникновение в хранилище — тогда она тоже повторяла все его движения. Но тогда был страх, сейчас — пустота и бледное лицо Ичиро перед глазами. Ноги словно сами несли её вслед за Кабуто.

Они пробежали мимо сквера с монументом погибшим шиноби Кумо, и Сакура против своей воли вместо горечи ощутила любопытство. Появится ли там однажды имя Таро, сына Ичиро? Что ждёт сироту в деревне, позаботится ли о нём родня, научит ли его защищаться, чтобы он однажды не повторил судьбу матери?

К её удивлению, деревню они покинули самым простым путём — через ворота. Там, на площади, посреди толпы, никто и не подозревал, что в нескольких кварталах от них только что убили девушку. Как бы искусны ни были АНБУ, они бы не сумели разыскать их в толпе.

Выйдя за стены деревни, они направились к соседнему поселению. Здесь жили простые фермеры, обеспечивающие молоком и шерстью деревню. Расчёт был прост: разыскиваемые преступники должны были либо залечь на дно в Кумо, либо броситься со всех ног прочь. Здесь их никто не стал бы искать.

С того момента, как они покинули кафе, никто из них не произнёс ни слова. Сакура скорее откусила бы себе язык, чем начала бы разговор первой. Кабуто тоже был не в настроении общаться. Это из-за его самоуверенности они чуть было не попались, хотя Сакура и предупреждала о том, что встреча с Ичиро может быть небезопасной. Однако и Сакура не ощущала себя правой. Она думала о том, что Ичиро потеряет голову из-за страха о себя и ребёнка, а выходило, что та рисковала жизнью из-за Сакуры. Сакура дорожила Ичиро, но не более, ведь у неё было много друзей, пусть все, кроме Саске и остались в Конохе. У Ичиро не было почти никого, поэтому она так уцепилась в желание спасти Сакуру. И к чему это привело?

Кабуто перекинулся парой слов с владельцем фермы и им разрешили устроиться на ночь на сеновале. С утра они должны были двинуться в путь к убежищу. Фермеры везли на молоко продажу вниз, к селениям пригорья, и за пару монет выделили в тележке место и Кабуто с Сакурой.

Воздух был густым и сладким от пыльной сухой травы. Где-то внизу мычали коровы, и этот мирный, глупый звук резал слух. Сакура села в угол, обхватив колени, и тупо уставилась в щель между досками. Глаза у Сакуры начали слипаться задолго до этого, и в этом было что-то унизительное: разум проигрывал телу. Хотя бы эту ночь она не должна была спать в память об Ичиро. Забыться сейчас значило предать память о подруге.

— Возможно, у меня довольно странное чувство юмора, — в полной тишине проронил Кабуто, беззаботно валясь на сено. Туча пыли взметнулась в воздух.

— Что? — не вдумываясь, переспросила Сакура. Фраза показалась странно знакомой. Однажды он её уже произносил, именно с такой же интонацией и таким же насмешливым голосом. И тогда он тоже казался ей ужасным человеком.

— Тот кунай был с парализующим ядом. Мне нужно было, чтобы Ичиро отвлекла АНБУ на себя. Пока они пытались привести её в сознание, мы и сбежали.

Кунай с парализующим ядом? Ичиро — всего лишь отвлекающий манёвр? Сакуре с трудом удалось удержаться и не начать переспрашивать. Несмотря на то, что Кабуто не оказался убийцей Ичиро — по крайней мере, по его словам, Сакуре захотелось прибить его ещё сильнее. Вместо облегчения она почувствовала ярость. Если бы вдруг на сеновал ворвались шиноби Кумо, она бы, не раздумывая, выдала бы Кабуто. Он лгал ей, манипулировал, а затем наблюдал, как она тонет в чувстве вины и отчаянии. Должно быть, наблюдать за её лихорадочным барахтаньем было забавно — извращённое подобие эксперимента без особой цели. Он делал это не в первый раз — Сакура наконец-то вспомнила, когда ещё Кабуто поминал своё странное чувство юмора. История повторялась: он снова заставлял её чувствовать себя соучастницей преступления, и только потом раскрывал истину. Но всё это при условии, что Кабуто сейчас сказал правду, а не издевался над ней.

— Докажи, — потребовала Сакура. — Или я должна на слово поверить, что ты не убил опасного свидетеля?

Она не успела уклониться. Кунай царапнул её по запястью, заставив вскрикнуть, скорее от неожиданности, чем от боли. Рука тотчас онемела. Жуткий холод продолжил расползаться по телу.

— Думаю, этого будет достаточно, — холодно произнёс Кабуто. Он был недоволен тем, что Сакура не стала его благодарить и теперь мстил. Поступок его не красил — действовал он не как шпион Орочимару, а как обиженный ребёнок. — Таким же кунаем была ранена Ичиро. Паралич пройдёт через пару часов. Можешь сама убедиться — ничего смертельного.

Мороз полз по шее, сковывая горло. Из последних сил Сакура прохрипела:

— Это ничего не доказывает…

Кабуто мог легко применить на ней один яд, а на Ичиро — другой. Как бы ей ни было страшно от невозможности пошевелить и пальцем, она не хотела показывать это Кабуто. Пусть лучше поймёт — мыслит Сакура всё ещё ясно.

— Пожалуй, ты права, — согласился Кабуто. — Но большего у меня нет. Я могу долго объяснять тебе, почему оставить в живых Ичиро мне было выгоднее, чем убить, но ты и это сможешь поставить под сомнение. Тебе остаётся либо поверить мне, либо нет — выбор за тобой.

Ответить Сакура уже не могла, и Кабуто продолжил монолог:

— Ичиро следовало убить намного раньше, а в итоге от неё хлопот оказалось больше, чем пользы. Но меня тронуло её желание спасти тебя. В Кумо есть люди, работающие на Орочимару за деньги или из страха. Оставив её в живых, мы приобрели куда более ценного союзника — она не предаст тебя, если ей предложат более выгодную сделку. Я могу заявиться к ней и в одиночку, наврать с три короба — и она сделает всё, что я скажу, если будет верить, что тебе это поможет.

Сакура бы рассмеялась, если бы могла. Кабуто в своих рассуждениях невольно говорил о Воле Огня, пусть в своей, извращённой форме. Он ценил верность, основанную на любви, а не на корысти или страхе, хоть никогда бы не признался об этом напрямую. Вторя Орочимару, он считал себя выше шиноби деревень, насмехаясь над их преданностью родичам, а сам не был ли готов отдать жизнь за своего господина?

— Спокойной ночи, — с издёвкой бросил Кабуто, закрывая глаза. Едва ли Сакуре удастся заснуть под действием яда. Внутренняя Сакура требовала броситься на него, как только паралич пройдёт, но Сакура успокоила её тем, что месть — блюдо, которое подают холодным.

* * *

Вход в новое убежище Орочимару был скрыт в развалинах сгоревшего дома. Пожар бушевал здесь с десяток лет назад, но местные жители всё равно обходили место стороной. От него веяло зловещей аурой, а ещё в округе было чересчур много змей. Сакура не знала истории появления этого места и не была уверена, что хочет её знать.

Они спустились в подвал, где Кабуто активировал печати и шагнул в появившуюся дверь.

— Вот мы и дома, — то ли искренне, то ли с иронией заявил он.

Внутри убежище мало отличалось от тех, в которых Сакура уже успела побывать: бесконечные коридоры, в которых легко заплутать с непривычки, однообразные развилки и факелы по стенам.

Возникло странное чувство дежавю. Будто она не вернулась в убежище — она никогда из него не уходила. Вся их миссия в Кумо — Ичиро, хранилище, змеи, её боль и ярость — всё это оказалось просто кошмаром, приснившимся в одной из этих бесчисленных каменных комнат. Ничего не изменилось. Она была всё той же пленницей в том же лабиринте.

Липкая белая нить пролетела всего в сантиметре от лица Сакуры. Она отшатнулась, больно врезавшись в Кабуто, шедшего сзади. Она обернулась, готовая бежать прочь от неизвестной опасности, но Кабуто придержал её за плечо.

— Кидомару, это ты? — прежде Сакура не придала бы этому большого значения, но сейчас заметила, как левой рукой Кабуто тянется к сумке с кунаями.

С низкого потолка спрыгнул Кидомару — шестирукий паренёк из четвёрки Звука. Сакуре он не особенно запомнился: грубиянка-Таюя, близнецы Сакон и Укон и огромный Джиробо казались куда более яркими, а у этого кроме кучи конечностей ничего особенного и не было. Впрочем, паутину бросал он довольно метко — Сакура не заметила его не только из-за сумрака, но и из-за того, что притаился он в десятке метров от них. На его лице не было заметно и следа раскаяния.

— А, четырёхглазый. Не думал, что это ты, — недовольно протянул он, растягивая паутину в руках. По голосу чувствовалось, что он бы не сильно расстроился, если бы его ошибка обнаружилась после их смерти.

— Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты указал, где находится господин Орочимару, — Кабуто вновь вошёл в роль «вежливого интеллигента», которым привык быть в убежище.

Сакура в который раз поразилась, как ему удаётся так легко переключаться между ролями. Она знала его как добродушного лекаря, приходящего в селение. Как Рёдзи — эгоистичного, помешанного на собственной выгоде. Наконец, был ещё тот, кто разговаривал с ней наедине — он казался самым настоящим: циничный, язвительный и обидчивый. Или ранимый? Грань была тонка.

Кидомару лениво махнул длинной смуглой рукой вглубь коридора.

— Там где-то, — он всё так же растягивал гласные. — В операционной.

Он произнёс это как само собой разумеющееся, но Сакура напряглась. Орочимару проводил опыты, но над кем? Готова ли она к тому, что может увидеть?

— Что произошло? — нахмурился Кабуто. Он думал о том же.

— Сакон и Укон столкнулись с отрядом из Конохи. Остался только Сакон, — несмотря на то, что речь шла о его товарищах, Кидомару растянул губы в зловещей улыбке. — Ну, пока не подох, во всяком случае. Джиробо притащил его пару часов назад.

Способности Сакона и Укона включали в себя слияние близнецов. Способен ли был один выжить без другого? Должно быть, этот вопрос интересовал Орочимару значительно больше, чем близость патрулей Конохи, иначе тот бы уже давно приказал покинуть убежище.

— Спасибо. Сакура, идём, — Кабуто не предложил ей остаться, но она и не ждала подобного.

Они прошли мимо Кидомару, и Сакура ощутила на себе его голодный цепкий взгляд. Её передёрнуло. Она так и не поняла, как ей относиться к четвёрке Звука, но этот паук её пугал. И чего он так на неё уставился? Ей следует быть осторожней: когда он в следующий раз захочет выстрелить в неё своей паутиной, Кабуто рядом может и не оказаться.

Они свернули за угол, и лишь когда шаги Кидомару затихли вдали, Кабуто замедлил ход. Он сказал, будто читая её мысли:

— Четвёрка Звука делала ставки. Таюя утверждала, что ты сбежишь через неделю, Джиробо считал, что через две. Кидомару ставил на то, что всё закончится после первой же миссии, поэтому теперь он зол на тебя. Сакон, кстати, в тебя верил: думал, что ты у нас надолго.

Сакура совсем не знала Сакона, но теперь невольно ощутила к нему симпатию. А теперь единственный из четвёрки звука, кто поверил в неё, умирал на операционном столе Орочимару.

— А ты? Какую ставку сделал ты? — не удержалась от вопроса Сакура.

— Воздержался, разумеется, — с лёгким смешком ответил Кабуто. — Как тот, кто мог непосредственно повлиять на твоё решение.

Сакуру едва не вывернуло наизнанку, не успели они и зайти в операционную. Запах насильственной чистоты — спирта и какого-то неизвестного вещества — безуспешно пытался скрыть зловоние, исходившее от тела Сакона. Кровь, горелая плоть, пот — так пахла боль. Вспомнилась любимая фраза Кабуто: «Я всё ещё не хочу умирать». Сейчас Сакуре тоже хотелось жить как никогда. Она сделала бы что угодно, чтобы не оказаться на месте Сакона. Где теперь была её храбрость и готовность к самопожертвованию? Может, и Орочимару стал одержим бессмертием, только вдохнув аромат смерти?

Это всё была ложь — первая, трусливая реакция тела. Выбор свой Сакура уже сделала давно, когда решила идти за Саске до конца. И отступать она не планировала. Поборов тошноту и трусливые мысли, Сакура вошла в операционную.

Яркий белый свет от ламп на мгновение ослепил её. Сморгнув выступившие слёзы, Сакура увидела металлическом столе искалеченное тело Сакона. Прежде незримые нити чакры тянулись от него к бесформенной массе плоти — тому, что раньше было Уконом. Даже при смерти Сакон не желал отпускать своего брата.

Орочимару склонился над столом, с любопытством исследуя останки Укона. Он не выглядел расстроенным, напротив, его глаза светились азартом.

— Вы вовремя, — прошипел он, когда Сакура и Кабуто вошли. — Он выпрямился, и его тень легла на искалеченное тело Сакона. — Ещё немного и могли бы пропустить финал грандиозного эксперимента.

— Эксперимента? — голос Сакуры дрогнул. Она не знала, зачем переспросила, зачем вообще ввязалась в эту беседу. Всё, чего ей хотелось — это покинуть операционную как можно скорее, перед этим прекратив мучения Сакона.

— Одна система чакры на два тела, и посмотри, что вышло! — увлечённо заговорил Орочимару. Если бы не сама ситуация, Сакуре бы показалось даже забавным то, как он начинал тараторить о том, что его действительно интересовало. — Она разорвана в клочья, порвана, но всё ещё держится благодаря Сакону. То, что прежде делилось поровну между близнецами, теперь принадлежит ему одному. Теперь он пытается заменить недостающую систему, перестроить каналы чакры, чтобы имитировать наличие Укона. Это поразительно! Знал бы — давно убил бы Укона собственными руками.

Сакура не видела в открытии Орочимару ничего восхитительного. Сакон умирал, но никто не хотел хотя бы облегчить его страдания. Ни один человек не заслуживал такого.

— Господин Орочимару пытается тебе сказать, что вклад Сакона в медицину может оказаться неоценимым. Изучение его тела может помочь при трансплантации органов и ускорению регенерации, — перевёл Кабуто. Орочимару закатил глаза, то ли раздражённый гуманизацией своих идей, то ли излишними объяснениями.

— Он выживет? — Сакура не понимала, какому ответу обрадуется.

— Без понятия, — просиял Орочимару. — Это нам и предстоит выяснить! Выживет — мы получим уникальный образец адаптации чакровой системы. Если нет — детальную карту распада симбиотической связи. В любом случае… — Он широко раскинул руки, словно заключая в объятия всю операционную. — Это бесценно.

Он был похож на ребёнка, которому без повода, совершенно внезапно, вручили огромный шоколадный торт. У взрослых Сакура такой прежде не встречала, а из сверстников эмоции такой силы мог испытывать разве что Наруто. Кабуто тоже выглядел довольным, но, как и всегда, сдержанным. Возможно, именно благодаря Кабуто Орочимару и избегал внимания Конохи так долго: он ставил в приоритет не открытия, а выживание.

— Прошу прощения, что прерываю ваши восторги, господин Орочимару, но угрожает ли нам Коноха? — спросил он. — Если они столкнулись с четвёркой Звука недалеко, нам стоит покинуть убежище.

— Ерунда, — отмахнулся Орочимару. — По словам Джиробо, до сюда им несколько часов бега. А шиноби Конохи… ничего серьёзного. Джоунин и трое генинов. Укону просто не повезло — девчонка из клана Яманака вселилась тело Сакона и ударила его. Оно и к лучшему — мне не нужны неудачники, проигрывающие детям.

Орочимару произнёс это с пренебрежением, но ему не удалось скрыть досаду в голосе: обычная команда Конохи сумела уничтожить одного из его элитных бойцов. Правда, он всё-таки преувеличил масштабы бедствия: Укон и Ино были практически ровесниками.

— Ино, — вырвалось у Сакуры.

Она представила, как если бы это было наяву, столкновение команды Ино-Шика-Чоу и четвёрки Звука. Шикамару второпях пытается разработать стратегию. Чоджи трясёт от страха, но он старается не подавать виду. Ино — её волосы ещё не отросли после их сражения на экзамене и теперь лезут в глаза — сосредоточенно складывает печати. Удача — не до конца придя в себя, она использует силу Сакона. Удар, предназначавшийся для Чоджи, приходится на незащищённого Укона. Тот издаёт истошный вопль и перестаёт существовать. Ино выбрасывает из тела Сакона и она не удерживается на ногах. Лучшая подруга Сакуры стала убийцей наверняка непреднамеренно, но сделанного было не воротить. Если бы Сакура осталась в Конохе, то она бы попыталась утешить Ино, сказать, что та не виновата, что это было сражение… Но у Сакуры не было такой возможности.

— Полагаю, доклад об успешном завершении в Кумо может подождать, — Кабуто сделал вид, что не услышал Сакуру. — Нужна ли вам моя помощь, господин?

— Присоединяйся, — зловеще оскалился Орочимару. — Оборудование в шкафу.

Кабуто молча кивнул. Сакура знала, что он устал — это было видно и по его голосу, и по движениям. Она сама едва держалась на ногах — они торопились, чтобы попасть в убежище до темноты. Однако он ни за что не показал бы свою слабость господину. Орочимару нужны были только сильные и выносливые приспешники. Как она старалась выглядеть храброй и расчётливой перед Кабуто, так и он изображал невесть кого перед своим господином.

Ощущая себя лишней на этом празднике жизни, который больше походил на затянувшиеся похороны, Сакура попятилась назад. Никто не обратил на неё внимания, и она приняла это за хороший знак. Она вышла из операционной и направилась прочь, поначалу медленным шагом, а затем перейдя на бег. Она больше не боялась потеряться — напротив, ей хотелось заблудиться, чтобы её никто не нашёл.

Она чувствовала то же, что и мемориального памятника в Кумо. Дикий, животный страх и невозможность хоть на мгновение отрешиться от видений перед глазами. Она видела кошмары наяву и не могла их прекратить.

Ино, бледная как полотно, отшатывается от того, что раньше было Уконом. Шикамару придерживает её за плечи, но и сам едва стоит на ногах. Чоджи стоит, зажмурившись, и шепчет: «Нет, нет, нет»… Этого не должно было произойти и не произошло. Как так вышло, что это Сакура бежала из Конохи, а замарать руки в крови пришлось им? Это было нечестно, неправильно, и они имели полное право ненавидеть её за то, что она их бросила.

Дышать становилось всё труднее. Сердце колотилось как будто она выпила три кружки кофе разом. Покачнувшись, Сакура грузно осела на пол. Вжавшись в холодную каменную стену, она молилась всем богам о том, чтобы это закончилось как можно скорее.

* * *

— Сакура!

Кто-то бесцеремонно тряс её за плечо. Она хотела проигнорировать это, но после очередного толчка голова больно ударилась о стену.

— Отстань, Кабуто, — прошипела она. Не размыкая глаз, она попыталась стряхнуть с себя руку, а когда не вышло — наощупь ударить назойливого шпиона Орочимару.

— Какой ещё Кабуто? — её запястье перехватили в воздухе и больно сжали с такой силой, что Сакура была — ещё чуть-чуть и кости в руке будут сломаны.

Она охнула и широко распахнула глаза. Тотчас ей захотелось провалиться сквозь землю, ведь над ней склонился Саске. В его чёрных глазах не было жалости, только непонимание и лёгкое раздражение. Неудивительно — он нашёл её, лежащую посреди коридора и зовущую — кого? Ближайшего приспешника змеиного саннина.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил Саске, резко отпуская её руку. — Что ты вообще делала весь этот месяц?

Щёки Сакуры пылали от стыда. Она знала, что по возвращению в убежище ей придётся объяснить всё Саске, но не ожидала, что он сам найдёт её. Она ещё не придумала, какие слова стоит подобрать, чтобы передать всё необходимое, но при этом не обидеть Саске. Если она скажет, что всё это — чтобы помочь ему, не обидится ли тот за то, что его считают слабым? Если скажет, что на миссии она многому научилась, не решит ли, что она перешла на сторону Орочимару и Кабуто?

— Я потеряла сознание, — Сакура благоразумно выбрала ответить только на первый вопрос. — Спасибо, что нашёл меня до того, как это сделал кто-либо ещё.

Саске только фыркнул, показывая, что не верит ни единому её слову. Просто так в обмороки не падают, разве что Хината при виде Наруто.

— Мы можем поговорить потом? — жалобно прошептала Сакура, вкладывая в голос всю свою усталость.

Она знала, что просить Саске бесполезно. Если он хотел получить ответы прямо здесь и сейчас, то переубедить его было невозможно. Уж точно не ей.

Саске скрестил руки на груди. Теперь он смотрел на Сакуру сверху вниз, но в этом взгляде не было прежнего высокомерия и раздражения.

— Ладно, — вдруг произнёс он. — Отдохни.

В последнем слове не было ни капли тепла, но Сакура почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Он действительно уступил ей! Он прислушался к ней, несмотря ни на что!

Страх, совсем недавно мучивший её, исчез без следа, смытый внезапной волной облегчения и… надежды. Может, она и в самом деле значит для него больше, чем ей казалось. Сакура встала, даже не опираясь на стену.

Удостоверившись, что Сакура твёрдо стоит на ногах, Саске направился прочь. Она не стала его окликать, опасаясь разрушить уже достигнутое. Он заботился о ней, и это было самым главным.

Ей повезло — каким-то образом она дошла именно до жилой части убежища. Найти здесь комнатушку с циновкой оказалось проще простого, а большего ей и не требовалось — Сакура сама поражалась, какой неприхотливой стала в последнее время. Сейчас ей требовался только сон. Остальное могло подождать — доклад Орочимару, откровенный разговор с Саске, подведение итогов миссии…

Голодная, грязная, в крохотной келье, сейчас она чувствовала себя почти счастливой.

В новом убежище Сакура совершенно не ориентировалась, но кухню нашла сразу — аромат свежеприготовленной еды помог не заблудиться и с первой попытки зайти в нужное помещение.

Большая, но почти пустая кухня встретила Сакуру запахом тушёных овощей с мясом. За широким деревянным столом расслабленно полусидела-полулежала Таюя. Не открывая глаз, в руках она вертела столовый ножик, точно прикидывая, как его лучше бросать. Вид у неё был довольно умиротворённый — ни следа привычной злобы. У очага возился Кидомару — шесть рук быстро и умело что-то перемешивали, нарезали, ворочали. Он был так увлечён готовкой, что не заметил Сакуру. А та замешкалась: нарушать идиллию, царящую на кухне, не хотелось.

Нож с глухим стуком ударился о стену рядом с Сакурой и упал на пол — своеобразное приветствие Таюи.

— Заходи, раз пришла, — не размыкая век, лениво бросила Таюя.

Кидомару вздрогнул, чуть было не перевернув чан с едой на себя. Его спасла только врождённая ловкость шести рук. Сакура вспомнила их вчерашнюю встречу, его странные взгляды и гримасы. Куда всё делось теперь? Перед ней стоял слегка смуглый подросток, её ровесник или около того. Неужели вчера она настолько устала, что ей померещилось в нём то, чего на самом деле не было?

— Завтракать будешь? — с неожиданным дружелюбием спросил он.

Сакура растерялась ещё больше. В устах Кидомару вопрос прозвучал неестественно. Такая доброта не могла не быть наигранной, значит, им от неё что-то надо. Она могла знать что-то, что было нужно им?

— Не откажусь, — как бы то ни было, едва ли её хотели отравить.

Кидомару оказался превосходным поваром — Сакура и сама любила готовить, так что могла по достоинству оценить его способности. В убежище нельзя было позволить себе большого разнообразия в еде, но даже простая пища в его исполнении была особенно вкусной. Сакура, последние недели питавшаяся в дороге не пойми чем, против воли расслабилась, когда перед ней оказалось сразу несколько блюд с закусками. Да и сами Кидомару с Таюей спокойно присоединились к трапезе. Никакого подвоха пока не наблюдалось.

Ели молча. Требовать от членов четвёрки Звука вежливости и элементарного «Приятного аппетита» Сакура не смела — то, что они вели себя приветливо, уже было удивительно. Она была уверена, что сейчас на неё накинутся с расспросами — иначе зачем её позвали, но затевать разговор те не спешили.

— Спасибо, очень вкусно, — вежливо поблагодарила Сакура, когда они почти опустошили все тарелки.

— У паучка талант, — согласилась Таюя без тени иронии. — Он до встречи с Орочимару во дворце самого феодала поварёнком был, прикинь?

— Захлопнись, — беззлобно огрызнулся Кидомару. Шесть рук моментально собрали со стола пустые тарелки — такую хватку действительно можно было приобрести только с опытом. — Или тебе напомнить о том, как ты сюда попала, циркачка?

— Чтоб ты сдох, — тепло пожелала Таюя.

Они были похожи на пару супругов, знавших друг друга не один десяток лет и понимавших друг друга с полуслова. Дело было в схожести их характеров или лишь в том, что они так много времени провели вместе? В последнем случае Сакуре стоило опасаться стать копией на Кабуто.

— Вы не знаете, как там Сакон? — решила перейти в наступление Сакура. Если они не хотят начинать разговор о своём товарище, то она готова была сделать это за них.

Кидомару печально вздохнул, а вот поведение Таюи насторожило Сакуру. Она не шевельнулась, даже вилка в её руках замерла. Неужели она настолько переживала за товарища?

— Четырёхглазый заходил за полчаса до тебя — передавал, что живой, но в сознание ещё долго приходить будет, — сказал Кидомару с жалостью. — Это ведь ты за Кимимаро присматривала, пока он был при смерти?

Вот оно что. Сакура достаточно здраво смотрела на мир, чтобы понимать, что для Орочимару она — самая бесполезная из всех в убежище. Если она справилась за тем, чтобы приглядеть за Кимимаро, вполне вероятно, что и выхаживать Сакона поручат ей.

— Да, я была с Кимимаро, — про себя Сакура отметила, что ни один из четвёрки Звука так и не зашёл ни разу навестить бывшего лидера. Сакон был им дороже? — Но Орочимару пока ничего не говорил мне о Саконе.

— Может, и не скажет, — буркнула Таюя, глядя в стол. — Сакон — охренеть какой ценный экземпляр теперь. К нему даже нас не пускают.

В её голосе слышалась обида. Четвёрка Звука была элитным отрядом, а в итоге их не подпускали к мало-мальски важным исследованиям. И зачем им нужно было к Сакону? Сложно было представить, что они настолько переживали за него, как хотели показать. Об Уконе они вообще ни слова не сказали, хотя тот умер только вчера.

Сакура не успела прийти к выводу и задать какие-либо вопросы, потому что на кухню вошёл Саске. Таюя тотчас выпрямилась, сверля его самым колючим из всех своих взглядов, а Кидомару сделал шаг назад — то ли из страха и почтения, то ли просто потому, что на маленькой кухне четырём людям было тесновато. Саске проигнорировал их обоих и, остановившись в проходе, процедил:

— Пойдём, Сакура. Тебе нечего делать с этими отбросами.

Как быстро изменилось его отношение к четвёрке Звука! Сакура помнила, как те провожали их от Конохи, тогда они держались практически на равных. Да, Саске был значительно ценнее для Орочимару, зато четвёрка умела пробуждать второй уровень проклятой печати и вообще была в разы опытнее. Тренировки Орочимару оказались настолько действенны, что Саске за какой-то месяц превзошёл Таюю и Кидомару, поэтому и перестал считаться с ними? Так или иначе, настало время им с Саске поговорить по душам — и Сакура больше не собиралась это откладывать. Четвёрка Звука, Сакон с Уконом, эксперименты Орочимару и Кабуто — всё это мгновенно покинуло её голову.

— Напыщенный индюк, — прошипела им вслед Таюя. Дальше последовало что-то куда менее цензурное, но Саске сделал вид, что ничего не слышал. Возвращаться и вбивать в Таюю правила хорошего тона было ниже его достоинства.

Саске шёл так быстро, что Сакура едва поспевала за ним. Она думала, что Саске заведёт её в одну из комнаток-спален, но похоже, он успел изучить коридоры убежища, потому что уверенно вышел из жилых залов и направился прочь. Пролёт по лестнице вверх, коридор и снова вверх, а затем — в маленький закуток, который Сакура бы и не заметила, проходя мимо. Она понимала, что даже вернуться обратно ей будет весьма сложно, но и не собиралась запоминать путь — ей было о чём подумать и без этого. Саске хотел узнать о том, как прошла миссия? Или хотел поделиться чем-то важным, особенным? Как бы то ни было, он сам нуждался в разговоре с ней — это не могло не радовать.

Наконец, они остановились у неприметной ветхой двери, за которой располагался чулан. Вопреки ожиданиям, она отворилась беззвучно, не издав и скрипа — петли были смазаны. Значит, её часто используют? Внутри — ничего. Пустое помещение метр на два. Единственной примечательной деталью был тускло светящийся мох на потолке — единственный источник света.

— Что это за место? — почему-то шёпотом спросила Сакура.

— Переговорная. Я проследил за четвёркой Звука, они любят ходить сюда посплетничать. Никто не сможет услышать наш разговор. Не знаю почему, но даже дзюцу здесь не действуют.

Орочимару везде установил камеры, а Кабуто мог подкинуть жучков — неудивительно, что четвёрка Звука озаботилась секретностью. Но за счёт чего существовало это место? Никаких печатей на стенах Сакура не видела, хотя их могли и скрыть. Она внимательно вгляделась в чёрные стены. Дело определённо было в них. Из чего они были сделаны? Даже в слабом свете они всё равно слегка блестели. Неудивительно, что комната была такой маленькой — даже для её размеров найти столько минерала было нелегко.

— Это морион, — озвучила свою догадку Сакура. — Чёрный кварц. Обычный накапливает чакру, а этот поглощает.

С восторгом она отметила на лице Саске удивление. Видимо, до её слов он даже не задумывался о том, почему переговорная так устроена, да и едва ли его это волновало. Она была полезна, а разбираться, почему и как было уделом учёных, а не шиноби.

— Я уже расспросил Кабуто о вашей миссии, — начал Саске.

Сказать, что ему удалось потрясти Сакуру, значило ничего не сказать. Она приготовилась рассказывать ему обо всём произошедшем в Кумо, объяснять, почему вообще пошла на такой рискованный шаг и чего достигла за это время. А он — взял и всё узнал у Кабуто? Да он же очкарика на дух не переносил! Кабуто, наверняка всю ночь помогал оперировать Сакона, а с утра, придерживаясь за стеночку, и мысленно кляня Орочимару, пытался доползти до кровати. Конечно он всё рассказал Саске, только чтобы тот отстал. Но как тот додумался до того, чтобы допросить Кабуто? Что стоило подождать встречи с Сакурой? Он что — не доверял ей?

— Я могу рассказать, как всё было на самом деле, — предложила Сакура, но Саске прервал её:

— Меня это не интересует.

Тогда зачем они вообще пришли сюда? Сакура рисковала жизнью, видела смерть Таро, побывала в желудке огромной змеи и едва не погубила подругу, а он не хотел выслушать её? Хотелось уйти, хлопнув дверью. Ещё вчера ей казалось, что она что-то да значит для Саске, а сегодня…

— Послушай, детали не имеют значения, — существенно мягче добавил Саске, понимая, что перегнул палку. — Ты ушла на миссию по поручению Орочимару, не сказав мне ни слова, чтобы только Кабуто согласился учить тебя. Ради чего всё это?

— Если я хочу здесь остаться, то должна быть сильной, под стать тебе, — не раздумывая, ответила Сакура, краснея. Хотелось сказать: «Ради тебя», но это было бы ложью.

— И чему ты успеешь научиться за три года? — со скепсисом спросил Саске.

Три года? Сакура впервые слышала об этом сроке. Она не ожидала, что Саске останется в убежище Орочимару надолго, но откуда тот взял такой точный срок? Что должно было произойти через три года?

Скупой рассказ Саске она слушала не в молчаливом онемении, а глупо переспрашивая каждую мелочь. Нет, Орочимару согласился учить его не просто так. Да, тому нужно тело с шаринганом и Саске как сосуд его вполне устраивает. Он не вселился в него сразу же, как тот шагнул в убежище, потому что недавно поменял тело — счастливая случайность, не более того. Саске готов был на любые риски, если это приблизит его к победе над Итачи.

Сакуре захотелось со всего размаха врезаться головой в стену из мориона — всё равно мозгов там не наблюдалось. Она кичилась своей сообразительностью и начитанностью, в упор не замечая очевидного. С тех пор как они покинули Коноху, она ни разу не задумалась, почему Орочимару вообще учит Саске — не из доброты душевной ведь.

Тупая. Бесполезная. Никчёмная. Ничего не поменялось, она всегда будет обузой для Саске, если даже такие очевидные вещи ему приходится ей разжёвывать. А ещё невероятно наивная — раз вчера решила, что Саске не стал настаивать на разговоре из-за её усталости. Он просто сам бежал от этого разговора, не желая признаваться в собственной слабости. Через три года его не станет, а Сакура ничего не сможет с этим сделать.

— Это ничего не меняет, — каждое слово приходилось заставлять себя произносить, ведь всё внутри кричало: «Меняет». — Мы что-нибудь придумаем. Победим Орочимару вместе.

Саске ответил не сразу. Он глядел в пустоту, в чёрную стену, избегая смотреть на Сакуру. Та ждала его ответа — нет, приговора.

— Мы? — переспросил он спустя минуту молчания. — Сакура, ты знаешь, почему я вообще согласился, чтобы ты пошла со мной?

Этим вопросом Сакура задавалась уже давно. Что там она — каждый житель убежища выдвигал свои теории, одну безумнее другой. Что она могла бы поднять шум в Конохе. Что она — гарантия его выживания: о ней заботятся — значит, он ещё важен для Орочимару. Что ему на неё плевать.

— Мангекё шаринган, — он поднял руку коснулся кончиками пальцев своих ресниц. — Следующая ступень после шарингана. Чтобы пробудить её и стать сильнее, я должен убить лучшего друга, а кроме тебя и Наруто у меня никого нет. Когда ты предложила присоединиться ко мне, я поддался искушению. Решил, раз ты будешь рядом — я смогу убить тебя, когда буду готов.

Сакура отшатнулась, ударившись спиной о холодную стену из мориона. Камень, поглощающий чакру, теперь пожирал её всю, без остатка. Пусть бы и так, если это поможет забыть ей о том, что сказал только что Саске. Когда Саске рассказал ей о целях Орочимару, она думала, что уже не услышит ничего хуже, но ошиблась.

Правда оказалась в разы хуже предположений. Она была для него лишь средством для пробуждения силы. Он цинично называл её лучшим другом и был готов перерезать глотку, когда придёт время. Во имя мести совершить жертвоприношение, чтобы достичь могущества.

— Значит, ты убьёшь меня через три года? — как бы она ни старалась скрыть потрясение, голос всё равно дрожал.

Сакуре было жутко осознавать, что месяц назад она бы на это без колебаний согласилась. До того, как познакомилась с Кимимаро и поняла, что самопожертвование — это не всегда красиво и зачастую бессмысленно. Но сейчас она была уверена: если Саске на неё нападёт — неважно, сейчас или потом — она будет сопротивляться. Да, она, скорее всего, проиграет, но она не сдаться так просто.

— Нет. Я передумал. Убить тебя значило бы уподобиться Итачи. Я не буду убивать тех, кто мне дорог, ради силы. Поэтому я хочу, чтобы ты вернулась в Коноху, пока ещё не слишком поздно.

Внутри Сакуры всё перевернулось в который раз за день. Если бы она была Учихой, то её шаринган бы определённо активировался после таких откровений. К сожалению, для всех-не-учих такие потрясения не несли ничего хорошего. Саске сказал «дорог» сквозь зубы, ему тяжело было это говорить, но он признал — кроме Сакуры и Наруто у него не осталось близких людей. Он открыл ей правду, чтобы оттолкнуть, напугать, хотел, чтобы она ушла и была счастлива далеко в Конохе. Но было ли это возможным?

В кафе Сакура сказала Ичиро, что уже поздно что-либо менять. Она выполнила миссию вместе со шпионом Орочимару, это при ней четвёрка Звука победила дзёнинов Скрытого Листа, а она и пальцем не пошевелила. Никто в деревне никогда не доверится ей, не станет учить по-настоящему полезным дзюцу. Но может, это и не так страшно, когда на кону — жизнь?

— Я не уйду, — сказала Сакура тихо, но твёрдо. — Не теперь, когда знаю о том, что тебе осталось всего три года. Неважно, почему ты взял меня и что тогда думал — сейчас я здесь и ты не хочешь меня убивать. И не думай, что я хочу стать ученицей Кабуто только ради тебя. Ты и сам знаешь: никто в Конохе не научит нас тому, чему научат здесь. Это мой выбор и будь добр его уважать.

— Спасибо, — внезапно произнёс Саске. — Теперь, если ты погибнешь из-за очередной затеи Орочимару и Кабуто, я буду знать, что это не моя вина, ведь я предупреждал.

Он пытался её уколоть, но Сакура чувствовала облегчение. Такой Саске ей был знаком. Саске, утверждающий, что она ему дорога и вообще лучший друг, её пугал.

— Всю ответственность за собственные жизнь и здоровье беру на себя, — произнесла она формулировку из бумаги, которую все генины подписывали перед экзаменом на чуунина. Тогда никто не знал, что жизнью действительно придётся рискнуть, поэтому ворчали на бюрократию, но фраза всё равно въелась в память.

— Тогда нам больше нечего здесь делать, — Саске толкнул дверь и вышел из переговорной. — Мне пора на тренировку.

Сакура не была уверена, существует ли тренировка на самом деле или Саске просто больше не мог находиться с ней в комнате. Она последовала за ним, на этот раз стараясь запомнить путь. В планах было дойти до «своей» комнаты — ну, той, где она ночевала — запереться и хорошенько всё обдумать. Не вышло: на пол пути их остановил Джиробо — ещё один член четвёрки звука. Он был достаточно крупным, чтобы перегородить весь проход — без шансов проскользнуть мимо.

— Господин Орочимару приказал тебе явиться к нему, — он ткнул пальцем в Сакуру и та отшатнулась — ещё немного и пухлый палец бы коснулся её. — Я провожу.

Сердце Сакуры ёкнуло. Приказ от господина Орочимару. Не просьба, не предложение — приказ. И Джиробо, выполняющий роль конвоира, не сулил ничего хорошего. Или это была такая забота, чтобы она дошла? От переизбытка эмоций ей хотелось расплакаться. Это было нечестно. Она вернулась в убежище вчера, но уже узнала слишком много того, к чему не была готова. Умирающий Сакон, Саске и его желание заполучить мангекё шаринган, а ещё и Таюя с Кидомару вели себя странно и явно от неё чего-то хотели. Слишком много проблем, слишком мало времени, чтобы всё это переварить. И вот ей снова не дали отдыха — на этот раз она требовалась Орочимару.

Сакура бросила последний взгляд на Саске — тот не сказал ни слова — и последовала за Джиробо.

С Таюей и Кидомару Сакуре уже довелось пообщаться утром. Не сказать, что она поняла, кто они — портреты выходили уж слишком противоречивыми, но про Джиробо она не знала совсем ничего: он выглядел самым замкнутым из четвёрки. Прежде четвёрку Звука она избегала, но после правды Саске решила, что стоило хотя бы попробовать если не подружиться, то познакомиться с ним: лишних союзников не бывает.

— Это ведь ты принёс вчера Сакона? — припомнила она слова Кидомару. — Переживаешь из-за него, да?

Джиробо проигнорировал её слова, продолжая шагать вперёд.

— Кидомару сказал, что он жив, — Сакура сделала ещё одну попытку разговорить Джиробо. — Не знаешь, может, он уже пришёл в сознание?

Джиробо резко развернулся. Кулаки его были сжаты, мускулы напряжены, а в маленьких глазах зажёгся зловещий огонь. Он больше не был похож на добродушного толстяка вроде Чоджи, и без активации проклятой печати он был страшен.

— Заткнись, — он не кричал, но его голос всё равно был очень громким. — Заткнись или я не отвечаю, что ты дойдёшь до господина Орочимару целой.

Сакура кивнула, не осмелившись вслух подтвердить, что она всё услышала. Что вообще только что произошло? Мог ли Сакон настолько быть дорог Джиробо, что тот оскорбился, когда она, какая-то девчонка из Конохи, попыталась выудить из него информацию? Нет, дело определённо было в чём-то другом. Кидомару и Таюя тоже странно себя вели, были приветливы, поделились завтраком. Когда Сакура спросила их о Саконе, то отреагировали они по-разному: Кидомару изобразил печаль, а Таюя — напряжение. Какая эмоция была истинной, сказать было сложно. Если бы не Саске, может, Сакура и смогла бы добиться от них большего, но сейчас она знала слишком мало, чтобы выдвигать предположения. Ясно было одно: с Саконом что-то было не так.

Она думала, что Джиробо ведёт её к операционной, ведь последний раз она видела змеиного саннина именно там, но они миновали прозрачную дверь и двинулись дальше.

Ни один мускул ни дрогнул на лице Джиробо, когда они вошли в помещение, выполняющее роль госпиталя, и увидели лежащего на кровати Сакона. Всё было точно также, как и с Кимимаро: бесчисленные трубки с жидкостью поддерживали жизнь в теле, всё тело перебинтовано. Было лишь одно существенное отличие: на стене над изголовьем кровати висел большой лист бумаги. На нём цветными чернилами была выведена сложная диаграмма, изображавшая две системы чакровых каналов. Одна — яркая, красная, — пульсировала и ветвилась, как яростная река, пробивающая себе новое русло. Другая — бледно-серая, почти угасшая, — но они всё ещё были связаны десятками тончайших, рвущихся нитей. Сакон и Укон, вернее, бессознательная попытка Сакона воссоздать своего близнеца.

Орочимару оживлённо мерил шагами госпиталь, в то время как Кабуто расположился в кресле за монитором, отмечая показания датчиков, которыми был увешан Сакон.

— Взгляни, — в голосе Орочимару звучало искреннее восхищение. Он был готов делиться своими восторгами с кем угодно, и его не волновало, что Сакура не способна оценить всей красоты системы. — Это новое слово в науке. Сакон хочет вернуть к жизни Укона. Он собирает его по памяти, кусочек за кусочком. Воскрешение…

— Некромантия, — недовольно поправил своего господина Кабуто. Он был непривычно резок — неужели так и не сумел поспать? — Господин, называйте вещи своими именами. Он не воскрешает брата. Он лепит из обрывков его чакры и собственной плоти нечто новое. Мутантный симбиот.

— Без разницы, — фыркнул Орочимару. — В конце концов, это просто… красиво! Мы пытались «подкормить» его чужой плотью, но Сакон отверг её. Понимаешь, он хочет вылепить брата из себя! Он бы давно уже пришёл в сознание, если бы не отдавал всю свою энергию на восстановление брата. Вопрос только в том, можно ли будет сказать, что новый Укон — его сын? Или он частично сам станет новым Уконом?

Орочимару был одержим идеей бессмертия, но в этот раз его интересовала не только она. Это был азарт учёного на пороге открытия, который Сакура никак не могла оценить. Он сказал о подкормке другими телами так буднично, будто это не означало попыток присоединить к Сакону трупы. А на тело Сакона она смотреть просто боялась — из-под бинтов вот-вот должна вырасти новая плоть. А каково было Джиробо, всё это время молча стоявшему у двери? На его лице не было никаких эмоций. Он был настолько сдержан или просто привык к подобным экспериментам своего господина?

— Я могу идти? — вот и всё, что спросил Джиробо.

Получив небрежный кивок от Орочимару, он передвигаясь вразвалочку, направился прочь. Он был похож на медведя, неуклюженного и грустного.

— Мы использовали улучшенный геном Кимимаро, чтобы ускорить регенерацию, — отметил Кабуто. — Так что я это даже Саконом не назову. Морфогенез там такой развернулся, что я без понятия, что будет на финальной стадии.

— Кхм, — слегка кашлянула Сакура. — Всё это, конечно, очень интересно, но для чего позвали меня?

«Интересно» она произнесла, стараясь вложить в слово как можно больше сарказма. Ей не было интересно, ей было омерзительно. Она хотела стать ниндзя-медиком, но относиться к пациентам как к объектам для изучения в её планы не входило. Их не интересовало выживание Сакона, только результат эксперимента, и это было тем, что она никогда не могла принять.

— А, — вспомнил о её существовании Орочимару. — Ты же уже приглядывала за Кимимаро? Тут то же самое. Посиди с ним. Я же осмотрю тело Хьюги, которое вы притащили, и погляжу, что можно извлечь из него.

— И тогда я смогу обучаться у Кабуто? — уточнила Сакура.

— Верно, — подтвердил Орочимару. — Дальнейшие инструкции о наблюдении за Саконом он тебе и выдаст.

Он покинул госпиталь, оставив Сакуру и Кабуто наедине в неловком молчании. Было слишком многое, что мешало им говорить свободно, как прежде, до миссии или в её начале. Они и по пути к убежищу из Кумо сверх необходимого не общались. Гибель Таро, предательство Ичиро, парализующий кунай, постоянные манипуляции — по отдельности это было терпимо, всё вместе — нет. Теперь имелся ещё и срок в три года, по истечение которого им предстояло стать врагами. Это не укладывалось в понятие наставничества. Это было неправильно, и оба они это понимали.

— Записываешь показания каждые пятнадцать минут. Запищат датчики — зовёшь господина Орочимару из операционной. Начнёт приходить в себя — вкалываешь транквилизатор и зовёшь господина Орочимару. Жидкость в капельницах подойдёт к концу…

— Зову господина Орочимару, — закончила за него Сакура. — Спасибо, я поняла.

— Тогда оставляю его на тебя. А уже завтра я дам первый урок. За эти три года тебе предстоит научиться многому.

Три года! Он знал. Нет, не так — он знал и проверял, знает ли Сакура. Та проверку провалила, потому что не подумав, выпалила:

— Откуда ты знаешь про три года?

Неужели Кабуто нашёл способ обойти морион и слышал, что происходило в переговорной? И откровения Саске про мангекё, и всё остальное? Было ли в убежище хоть одно место, в котором можно было говорить без опасений?

— Об этом знают все в убежище, — растянул Кабуто губы в слабой улыбке. — С этого дня — включая тебя. Я догадался, что Саске всё расскажет, когда он пришёл ко мне и приставил сюрикен к горлу.

Так вот как происходила их доверительная беседа. В этом не было ничего удивительного — вполне в духе Саске.

— То есть тебя не смущает, что через три года Орочимару попытается захватить тело Саске, чему я постараюсь помешать, а ты — поспособствовать? — задала провокационный вопрос Сакура. Лучше уж так, чем строить догадки и искать крохи истины в недомолвках.

— Если моего господина это не смущает, почему должно смущать меня? — Кабуто пожал плечами. — Я буду верным до конца. Посмотрим, сможешь ли ты в итоге сказать себе то же.

Он намекал на то, что Коноху Сакура уже предала. Это было правдой и нет одновременно. Верность Кабуто же граничила с раболепным поклонением: Орочимару был недосягаемым идеалом, подчинение которому было единственной верной стратегией. Был ли он похож на Кимимаро?

— То, что ты зовёшь служением, называется рабством, — парировала Сакура. — Когда Орочимару умрёт, ты просто перебежишь к другому хозяину, не так ли? Тебе проще быть несвободным, потому что это делает твою жизнь проще. Не надо задумываться о том, сколько боли ты причинил, сколько жизней унёс — ты просто выполнял приказ. Никакой морали, философии, Воли Огня — ты боишься усложнить свою жизнь.

Сакуру понесло. Откуда только взялось столько злости и яда? Наверное, из обиды — на Саске и саму себя. Теперь всё это выплёскивалось на Кабуто, который едва ли был виноват во всех её бедах. На самом деле она не была уверена, что Кабуто оправдывает свои поступки подчинениями Орочимару: у неё не было даже доказательств, что он их хоть как-то оправдывает. Люди без какой-либо морали тоже существовали, а Кабуто мог оказаться одним из них. Она и сама не до конца верила в свои слова. Что произойдёт на самом деле, если Кабуто переживёт своего господина?

В ответ Сакура должна была получить ответную порцию агрессии и колкостей, но услышала лишь тихое:

— Ну что, полегчало? Хочешь — ещё полай.

Это остудило Сакуру сильнее любых аргументов. Она ведь действительно походила на собаку, заливающуюся лаем на проходящего мимо прохожего исключительно из переизбытка чувств.

— Прости, — выдавила она, почти неразборчиво. Это «почти» было важно. Она не могла позволить себе полностью сдаться, даже извиняясь.

Кабуто медленно кивнул, как бы принимая извинения — да, бывает — и оставил Сакуру в одиночестве. Ну, если не считать Сакона, но пока с тем было всё в порядке, Сакура предпочитала на него не смотреть.

Монитор с данными, журнал, карандаш — всё, что ей требовалось. Работа оказалась однообразной и умиротворяющей, а поскольку заполнять журнал требовалось только периодически, она решила найти себе другое занятие. На столе обнаружилась стопка книг, посвящённых работе чакры. Наверное, их притащил сюда Кабуто, чтобы разобраться в происходящем с Саконом. Выбрав написанную наиболее понятным языком, Сакура принялась за чтение.

Прошло полтора часа — Сакура отметила это по сделанным шести отметкам. Монотонность дежурства и погружение в сложные схемы чакровых потоков действовали на неё лучше любого успокоительного. Мир сузился до строк текста, диаграмм и ровного гудения аппаратуры.

Что-то неуловимо изменилось. Дело было не в температуре или запахе, хотя казалось, что немного похолодало. Датчики хранили молчание, на диаграммах был виден незначительный рост активности Сакона. Воздух стал гуще и тяжелее. Как перед грозой, когда небо наливается свинцом, но здесь, в подземелье, не могло быть ни неба, ни грозы. Сакура попыталась сделать вдох, и он застрял в горле комком ваты.

Сакура оторвалась от книги, но движение было замедленным, как во сне. Всё было на своих местах: мониторы мерцали ровными цифрами, аппараты продолжали гудеть. Но что-то было не так. Что-то фундаментально исказилось в самой реальности этой комнаты.

Глаза застилали слёзы. Мутный взгляд скользнул по Сакону — и замер. Тот всё так же лежал без движения, не приходя в сознание. И он шумел.

Сколько бы потом её не расспрашивали, она не смогла подобрать лучшего слова для описания происходящего. Он не кричал, не хрипел, не говорил. Не шипение, и не скрежет, не вопли мучений. Шум. Она вообще не была уверена, что слышала этот звук именно ушами: он отдавался у неё в мозгу.

Воздух в лёгких заканчивался. Сакон зашевелился, но это вполне могло быть и галлюцинацией голодающего без кислорода мозга. Отличить реальность от бреда было всё сложнее. Сакура усилием воли сбросила с себя оцепенение: на страх не было времени, её задачей было выжить. Она кинулась к двери, молясь всем богам, чтобы та была открытой, и вывалилась в коридор.

Лёжа на спине на каменном полу она впервые в жизни по-настоящему наслаждалась тишиной.

Воздух на кухне дворца феодала полон запахов. Корица, мускатный орех, ваниль — так пахнет праздник. Завтра женится сын повелителя страны Огня, Кидомару доверили участие в создании главного чуда праздника — свадебного торта.

Кидомару всего одиннадцать, но опыта ему не занимать. Сиротой его приютила сердобольная кухарка: в пять лет перемывал горы посуды после застолий, а позже когда его начали подпускать к готовке, выяснилось, что мальчик знает кухню лучше опытных поваров и дело было вовсе не во врождённых способностях. Он вырос здесь, впитывая всё с детства. Все рецепты так или иначе повторялись из раза в раз с незначительными отличиями, и даже будучи лишь наблюдателем, он давно знал все их секреты. Нет никакой магии кулинарии, только приправы и специи, смешанные в нужных пропорциях, вовремя погашенный огонь под кастрюлей с супом и и умение вовремя поднести старшему повару чашку чая.

Жизнь на кухне напоминает ему «Съедобное-несъедобное», где ответ известен заранее. Кидомару обожает игры. Это побег от реальности — самой скучной в мире игры. Повара научили его правилам сёги, но он находит куда более интересными игры с карточками. Дети придворных коллекционируют их, а он — получает в обмен на сладости с кухни. Все карточки разные, красивые, на дорогой бумаге, поэтому они не могут ему надоесть. Некоторые он крадёт: ими он дорожит сильнее прочих.

Торт обещает стать вызовом. Восемь ярусов производят впечатление даже на самого искушённого кондитера. Сверху он украшен хрупкими цветами из карамели: красные розы символизируют настоящую любовь, а белые лилии воспевают непорочность невесты. Затейливой вязью по глазури, покрывавший торт, он вывел иероглифы: «счастье», «богатство», «гармония» и прочая лабуда. Над этим произведением искусства работают сразу десять кондитеров, и Кидомару доверяют самый сложный участок — верхний ярус. Создать миниатюрные фигурки, венчающие торт, могли немногие, и Кидомару — один из них: затея увлекает его на долгие часы. Другие повара уже заканчивают свои ярусы и уходят, а он продолжает трудиться над изделием. Когда он заканчивает, то вместо удовлетворения ощущает странную пустоту. Ещё один уровень игры пройден без особых усилий. Скука.

Поэтому Кидомару радуется, когда из тени выходит девушка в пёстрой одежде. Она двигается с нечеловеческой грацией и напоминает циркачку. Кто ещё мог так вырядиться? Пурпурное трико, обшитое золотыми и серебряными нитями, выглядело бы не так безвкусно, не будь к нему пришиты цветные лоскуты. На спине, ногах, животе — их будто лепили наугад, ставя главной целью боль в глазах случайного зрителя. Её одежда похожа на неумело приготовленный суп, в котором одни специи заглушали другие. Тем не менее, её появление — первое за весь вечер непредсказуемое событие, и от этого в жилах повара пробегает долгожданный трепет азарта.

— Если ты за сладким, этот торт тебе не по карману.

Циркачка ниже Кидомару на полторы головы, но это не мешает ей пытаться смотреть на него сверху вниз. Она встаёт в позу, уперев руки в бока, недовольно встряхивая копну рыжих волос:

— Пошёл в жопу, дылда. Я не шучу, вали, пока я добрая.

Голос циркачки не просто хриплый, он прокуренный. Не слишком ли рано она пристрастилась к сигарам? Да, он не ошибся, от неё воняет дешёвым табаком. Она определённо самая необычная сверстница, которую Кидомару когда-либо видел, и это не может не привлекать. Уйти сейчас он попросту не может: игра под названием «жизнь» предлагает ему неожиданный поворот событий.

— А если не уйду? — Кидомару заливисто хохочет, показывая, что не боится. — Что ты мне сделаешь, мелочь?

Карие глаза циркачки гневно вспыхивают — она предсказуемо злится на шутки про рост.

— Страх потерял, долбодятел шестирукий? — она сплёвывает на пол. — Отхреначу тебе пару конечностей…

Вот теперь Кидомару чувствует, что это не пустые угрозы. Левая рука циркачки смещается на бедро, где за лазурным куском ткани скрывается нож — не кухонный, а самый настоящий метательный. Как бы интересна ни была ему девушка, смерть сейчас значила проигрыш.

— Всё-всё, прошу прощения, — он выразительно машет всеми руками. — Что тебе надо?

— Осмотреться, — цедит та. Остывает она так же мгновенно, как и вскипает.

— То есть, на торт ты не претендуешь? — уточняет Кидомару. — Тогда развлекайся, сколько хочешь, не буду тебе мешать.

Кидомару демонстративно поворачивается к ней спиной и начинает мыть посуду, в который раз восхищаясь горячей воде в кране — когда он был маленьким, водопровод во дворце только устанавливали, и это кажется настоящим чудом. Льющаяся из медного крана горячая вода — одно из немногих дворцовых благ, которые он искренне ценит. Тепло, растекающееся по пальцам расслабляет, заставляя забыть о тревогах.

Циркачка исчезает так внезапно, как и появилась. Кидомару не знает, удалось ли ей найти то, что хотелось: он специально не стал смотреть на неё, чтобы у той не возникло соблазна убить случайного свидетеля. Приключение заканчивается так же внезапно, как и началось. Теперь его ждут только будни, полные рутины.

* * *

Кидомару стоит в тени колонны, наблюдая за праздником. Его работа сделана — торт вызвал всеобщий восторг, — но его никогда не волновало мнение окружающих. Тем более, что никто и не знает, что это он трудился, не покладая шести рук над шедевром. Он смотрит на сияющие лица гостей, на жениха и невесту в прекрасных одеяниях — всё это привычно. Не каждый день сын феодала отмечает свадьбу, но любые пиршества одинаковы, уж он-то знает. Все здесь следуют давно написанному сценарию, как актеры в пьесе, которую он видел слишком много раз.

Именно тогда он встречает его — высокого господина в чёрном со змеиными глазами. В них он видит то же, что обычно замечает только в отражении — скуку. Не леность от пресыщения, нет — так взрослые смотрят на возящихся в песочнице детей.

Всё внутри переворачивается, когда Змееглазый — Кидомару решает звать его именно так — подзывает его к себе.

— Превосходный торт, — шипит он. — Тонкая работа, изящная.

— Благодарю, — кланяется Кидомару, не раздумывая, как Змееглазый вообще узнал, что именно он участвовал в создании торта. Это неважно, пока тот вовлекает его в свою сложную игру.

— Это всё, что ты хочешь? Создавать шедевры из мастики и глазури? — задаёт господин провокационный вопрос.

Надо согласиться или уклониться от ответа, но Кидомару делает противоположное. Если он правильно понимает Змееглазого, тот должен оценить подобную дерзость:

— Говорят, на свадьбах даже слугам перепадают подарки. Вот и всё, чего я хочу от вас.

Господин смеётся, а затем невидимая сила прижимает Кидомару к стене. Он чувствует ужас, который не испытывал никогда прежде. В жёлтых глазах больше нет скуки, там только жажда убийства, настолько сильная, что ощущается даже на физическом уровне.

Давление исчезает так же внезапно, как и появилось. Кидомару падает на колени, давясь кашлем, но никто из празднующих этого не замечает. Они никогда не глядят на такую пыль под ногами, как он.

— Ненавижу свадьбы, — спокойно объясняет господин свою внезапную вспышку гнева. — Сплошной фарс и притворство. Но раз уж ты так просишь…

Змееглазый бросает под ноги Кидомару свой подарок — нож, похожий на тот, который носила циркачка. Кидомару поражается, что и это никто не замечает. Уж не использует ли Змееглазый… как их там, дзюцу, кажется? Он слишком мало знал о шиноби.

— Не разочаруй, — с этими словами господин поворачивается к нему спиной и направляется прочь.

Кидомару замирает с ножом в руке. Что от него требуется? Он мог бы бросить новообретённое оружие вслед Змееглазому, но тот, наверное, имел в виду другое. Попробовать, что ли? Нет, ещё одного взгляда смерти он не переживёт.

В конце концов, бонусные карточки тоже не всегда играли свою роль сразу после их получения.

* * *

Циркачка возвращается, когда выпадает первый снег. В честь рождения внука феодала всю прислугу отпускают домой пораньше. Большинство празднует в местной пивнушке восхваляет заботу правителя.

Кидомару снова один на кухне, но в этот раз сидит без дела. С недавних пор он привык ютится на потолке — там его никто не трогает и в рабочее время. Хочется побыть в тишине. Часы пробивают полночь. Двенадцать ударов. Ему теперь тоже двенадцать — он совсем взрослый. А взрослым свойственно чувствовать себя чужими и одинокими. Что кому-то до того, что он родился, что он существует? Мир жестокий и холодный. И скучный. Скоро он покроется белым и станет ещё однообразнее.

Кидомару крутит нож Змееглазого, поворачивая его так и эдак. Он так и не понял предназначения подарка. Не то, что бы тот был лишним. Кидомару испортил им одежду особо раздражавшего его повара, а тот потом долго искал виновника. Потом на кухонном столе вырезал знаки — не самые приличные, не по глупости, а потому что знал: подумают не на него. Было забавно потом смотреть, как за это ругают девятилетнюю кроху-посудомойку: она всегда смотрела на него как на диковинную зверушку, глупо таращилась на три пары рук. На большее нож не годится. Так и не придумав ему применения, со вздохом Кидомару убирает нож в карман.

Теперь в руках — карточки. С полсотни, наверное. Он собирает их который год, и так часто вертит в руках, что некоторые из них уже поистрепались и выцвели. Герои сказок и легенд, драконы и рыцари, короли и принцессы — любимые карточки других детей он хранит не потому, что они ценны для него, а потому, что ему нравится, что другие — богатые избалованные дети — завидуют ему, поварёнку с кухни. Но есть одна, самая лучшая — с убийцей, замотанным в тёмную ткань так, что видны лишь белки глаз. Должно быть, художнику просто было лень выделять детали, поэтому убийца был больше похож на чёрного-чёрного призрака. Так было лучше.

Зачарованный карточками, он едва не пропускает появление циркачки — тем более, что её непросто узнать.

Циркачка больше не носит дурацкое трико, маскирующее ножи. Теперь на ней простая чёрная одежда, в которой проще пробираться во дворец, она похожа на его любимую карточку. Кидомару радуется, что больше не один, но радость не длится долго. Циркачка проходит вглубь кухни, а затем достаёт флакон. Кидомару уверен: там яд.

На самом деле повару плевать: пусть хоть все господа подохнут в муках, особенно феодал и его семейка. Может, это будет даже весело. Но в отравлении обвинят его, а дальше будут допросы, пытки и казнь. А скорее всего, никто из знати не погибнет — еду-то первыми пробуют слуги.

Кидомару спрыгивает с потолка, с гулким стуком ударяясь о пол — он ещё не научился делать это бесшумно. Циркачка замечает его и бросается навстречу. Даже без оружия в руках она смертоносна. Но и он больше не беспомощен — он уклоняется от её удара, и нож-подарок Змееглазого вонзается ей в предплечье. Циркачка с воплем отскакивает, шипя, как рассерженная кошка.

— Ты долбанулся? — вопит она, будто бы не она первая полезла в драку.

— А ты думала я буду стоять и смотреть, как ты портишь мои труды? — в запале Кидомару забывает, что суп в котле, куда едва не опрокинули флакон, готовил не он.

Кидомару лихорадочно размышляет. Теперь циркачка знает, что он вооружён, у него больше нет преимущества неожиданности. Она намного опытнее, если схватка продолжится, несмотря на рану, она его убьёт. Значит, пора было заканчивать.

— Бросишься на меня — закричу, — предупреждает он и начинает отчаянно блефовать. — И сбегутся повара, из тех, кто не ушёл и лёг спать. А ты шума не хочешь.

— Брешешь, — разумно не верит циркачка.

— Хочешь, проверяй, — разводит руками Кидомару. Пока она будет проверять, он сумеет хотя бы ускользнуть.

Циркачка должна разразиться бранью. Или всё же убить его — он не удивится, если окажется, что она может сделать это, не двигаясь с места. Однако она делает резкое движение и, разбивая стекло, вылетает из окна. Кухня располагается на первом этаже, так что думать о безопасности такого манёвра не приходится. А стекло? Едва ли оно причинит ей вред. Кидомару больше волнуют три вещи. Первое — это то, что деньги за стекло могут вычесть из жалования. Второе: его может и не быть, когда Циркачка вернётся, отравит блюда и тогда его казнят. Третье: ему снова понравилось быть на волоске от смерти.

В еле тлеющий камин падают коллекционные карточки. Нож оказался игрушкой поинтереснее.

* * *

— Благодарю вас за подарок, господин. Он оказался мне весьма полезен.

Кидомару снова встречает Змееглазого — совершенно внезапно, вне дворца. Он прогуливается по рынку, видит знакомые вертикальные зрачки, и без сомнения идёт следом.

— Знаю, — довольно говорит Змееглазый. — Ты сражался и не проиграл.

Он не произносит «победил» — но и результат, который показал Кидомару, его устраивает.

— У меня тогда был день рождения, — Кидомару не хочет, чтобы на него снова убийственно смотрели, но если он будет делать только то, чего от него ждут, то так ничего и не добьётся.

— Ты имеешь в виду — второй день рождения? — уточняет Змееглазый. — Думаешь, что мог погибнуть?

— Нет, первый. Мне исполнилось двенадцать.

В глазах — вызов. Намёк на их первый разговор. «Я жду подарка».

Кидомару вновь охватывает страх. В жёлтых глазах напротив — смерть и больше ничего. Тело реагирует быстрее, чем разум, заставляя сердце бешено колотиться. Но на этот раз господин будто бы щадит его. Ощущение проходит быстро, так что Кидомару даже удаётся удержать равновесие.

— Ненавижу дни рождения, — морщится Змееглазый. — Тик-так, вот ты и стал ближе к смерти на один год. Отвратительный праздник. Но разве можно отказать…

В этот раз подарок он не бросает, а передаёт в руки. Элегантный хрустальный флакон стоит немало денег, но куда важнее его содержимое. Кидомару не задаёт вопросов, итак понятно: там яд.

— Этот сильный яд подарил мне один старый враг. Подействует даже самая маленькая доза. Я вижу, ты скучаешь во дворце. Хочешь изменить свою жизнь? Отрави феодала.

Итак, это Змееглазый посылал циркачку на кухню — Кидомару это предполагал, но теперь всё стало совсем очевидно. В смерти феодала он не был особенно заинтересован, иначе бы поручил задание кому-то более надёжному, чем Кидомару. Это было испытание лишь для него?

— Даже если я подмешаю яд в еду, её сперва проверят слуги, — возражает Кидомару, делая очевидную ошибку: господ никогда не интересовало, как именно слуги выполняют их приказы.

— Значит, придумай. В этом и суть, — жёлтые глаза раздражённо вспыхивают. — Не все задачи имеют элементарное решение. Мне не нужны люди, не умеющие рассуждать.

Он оставляет Кидомару в раздумьях. Присоединиться к Змееглазому ему теперь хочется больше всего на свете. Где тот, там и сила, там и власть. Правители, знать — всё это мишура. Одни глаза его говорят больше, чем что-либо ещё. Со Змееглазым и циркачкой он никогда не будет скучать.

Отравить феодала сложно, но возможно, когда ты знаешь кухню, как свои пять пальцев. Куда трудней — выжить после убийства. Если виновника преступления не найдут сразу же, под раздачу попадёт вся кухня. Сбежать до того, как поваров начнут пытать в одиночку Кидомару не сможет, а Змееглазый в этом помогать не станет — с испытанием надо справляться самому.

Или нет? Кто запрещал Кидомару искать союзников?

Он больше не поварёнок, мечтающий о карточках. Он игрок, принявший самую высокую ставку в своей жизни. И он намерен не не проиграть, а выиграть.

* * *

— Давай познакомимся. Меня зовут Кидомару. А тебя? — он старается звучать дружелюбно.

— Таюя.

Кидомару искал циркачку недолго. Сначала предположил, что на кухню она проникает из других помещений дворца, а не извне — это было бы слишком сложно. Значит, циркачка притворяется прислугой. Рыжая, низкая — описания значительно сузили круг поиска и привели его в прачечную. Впервые он пришёл к ней, а не наоборот — кажется, она чувствовала себя неуютно.

— Твой господин сказал тебе отравить котлы на кухне, а ты провалилась, — констатирует Кидомару. — Он теперь тобой не очень доволен, да?

Таюя пронзает его взглядом. Она в неудобной одежде почти без карманов, поэтому Кидомару говорит то, что думает — когда та без оружия, он чувствует себя куда увереннее.

— Мне он поручил то же самое. Я куда слабее тебя, — капля лести никогда не повредит, — и не справлюсь один. Мы могли бы разделить эту победу.

Таюя замирает. Её пальцы, лежавшие на рукояти несуществующего ножа, медленно разжимаются. Она ищет несуществующий подвох, но Кидомару излагает всё честно, без утайки. Он знает — с такими, как она или Змееглазый, лучше говорить правду.

— Я сделаю грязную работу, а ты выставишь себя героем? — недоверчиво усмехается Таюя.

Кидомару понимает: её не раз предавали. Поверить ему она просто не может. Справедливости ради, он бы и сам себе не поверил.

— Я уверен, что Змееглазый, или как там его зовут, сам разберётся, от кого из нас было больше пользы.

Таюя задумчиво кивает, соглашаясь с аргументом.

— Твоя правда. Выкладывай план.

* * *

Всё проходит именно так, как задумывалось.

Кидомару уцепился в слова Змееглазого о малой капли яда. Отравлена была не еда, а столовые приборы — разные у феодала и пробовавших еду слуг. Малая концентрация яда повлияла и на время его действия — головные боли у феодала начались спустя несколько часов, а затем он слёг с болезнью и скончался в течение двух суток.

Разумеется, было проведено тщательное расследование. Было выяснено, что яд был нанесён на позолоченную вилку, впрочем, все следы с неё к тому времени уже смыли. А благодаря шпионской деятельности Таюи, нескольким ссорам на кухне, краже денег главного повара, слезливой драмы из-за неразделённой любви юной кухарки и прочим трудам Кидомару все следы вели к двум поварам, раздражавшим шестирукого повара более всего. Они давно смеялись над его любовью к карточкам. Теперь, глядя в пустые глаза отрубленных голов, выставленных в назидание всем во дворе, смеётся только он сам.

Наступает Новый Год. Для господ — очередной повод наесться и напиться, для слуг — дни беспрерывного труда. Кидомару стоит во дворе и ловит ртом снежинки, когда ему велят срочно прийти в один из дворцовых залов. Первая реакция — страх: что, если его разоблачили? Он быстро успокаивается: никаких доказательств его вины нет.

В зале — маленьком, пыльном, тесном — ему объявляют, что его выкупил богатый господин, впечатлённый его навыками кулинарии. Кидомару не удивляется, когда Змееглазый выходит ему навстречу, но изображает, что они незнакомы. Его игра выходит на новый уровень.

Когда они остаются наедине, Змееглазый — господин Орочимару — торжественно произносит:

— Полагаю, на этот праздник ты хотел получить третий подарок. Нож, яд... Всё это не имеет смысла без него. Что же, вот он — новая жизнь.

— Вы же ненавидите праздники, разве нет? — слуги не спрашивают такое у хозяев, но Кидомару давно понял, что правила и ограничения со Змееглазым стоит игнорировать.

— Новый год, — мечтательно протягивает Орочимару. — Та редкая радость, которую я готов разделить с окружающими. Он провозглашает неизменную победу жизни над смертью. Люди рождаются и умирают, а года продолжают сменять друг друга. Что бы ни происходило в этом проклятом мире, время продолжает идти, а наша задача — не отставать. Мне это по душе. Жизнь продолжается — вот о чём этот праздник. С новым годом тебя, Кидомару. С новой жизнью.

— С новым годом вас, господин. С новой жизнью!

— Ничего не понимаю, — Кабуто только руками развёл. — Сакон не шевелился. Судя по датчикам, его состояние было почти стабильным. Немного колебалась температура, но это могли барахлить печати. Он никак не мог повлиять на тебя.

— Он шумел, — упрямо и, наверное, в сотый раз за день повторила Сакура.

Разговор происходил во всё том же госпитале. Это было последнее место, где Сакуре хотелось находиться, но она заставила себя сюда зайти, чтобы найти хоть что-то, любую зацепку, указывающую, что то, что произошло, ей не привиделось. Это было не похоже на намерение убийства Орочимару, это вообще не имело никаких аналогов, и поэтому она не могла это придумать — фантазии бы не хватило. Принять то, что Сакон не двигался, она могла, но шум был.

— Датчики измеряют лишь физические параметры, — заметил Орочимару. — Это могло быть воздействие на другом уровне.

Сакура никогда не думала, что этот день настанет, но когда она выбежала из госпиталя, спасаясь от шума, то бросилась искать именно Змеиного саннина в поисках защиты. Вломившись в операционную, она сбивчиво попыталась объяснить, что произошло, и тот выслушал — не перебив, не усомнившись ни в одном её слове. А затем позвал Кабуто — и вот они уже полчаса пытались разобраться в случившемся.

— Вы имеете ввиду чакру, господин? — уточнил Кабуто. — Но датчики фиксируют и её колебания. Всё в пределах нормы.

— Датчики фиксируют чакру Сакона. А речь может идти об Уконе, — при этих словах у Сакуры пробежали мурашки по коже. Укон ведь был мёртв, откуда могла взяться его энергия? Ранее Кабуто и Орочимару обсуждали его воскрешение, но неужели это было и вправду возможным? — Опиши шум ещё раз.

Сакура хотела снова сказать, что это невозможно. Шум не был тихим или громким. В нём нельзя было разобрать ни слова, но он был удивительно осмысленным. Он не был ни монотонным, ни резким. Он просто был! И вдруг Орочимару задал неожиданный вопрос:

— Какого он был цвета?

— Светло-серый. Как пепел, — ответила Сакура прежде, чем осознала нелепость формулировки.

Как она смогла определить цвет шума? Тот ведь не был предметом, его нельзя было увидеть, так почему она дала именно такой ответ?

— Синестезия, — на распев произнёс Орочимару. В его голосе зазвучали ноты лектора, раскрывающего перед учеником великую тайну. — Эффект, когда границы твоих чувств размываются. Цифра один — белая, январь звучит скрипкой, убийство пахнет корицей. Необъяснимо, но это работает.

Кабуто как-то рассказывал, что именно Орочимару приложил руку к созданию в Конохе учебников по физике, а потом по наработанным материалам усиливал генинов деревни Звука. Теперь Сакура видела, что тот не соврал. Некоторые параграфы были написаны в узнаваевом стиле. Орочимару приводил примеры из головы или рассказывал о себе? Убийства с запахом корицы были в его духе.

— Синестетики крайне редко встречаются, что среди обычных людей, что среди шиноби. Не думаю, что это твой случай, — продолжал безумный учёный. — Иногда синестетизия возникает в результате ассоциаций. Осмотрись. Что в этой комнате пепельного цвета?

«Волосы Кабуто», — чуть было не ляпнула Сакура, но вовремя себя остановила: это был неправильный ответ. Кабуто точно никак не мог быть связан с происходящим, для этого он был недостаточно жутким. Что ещё? Взгляд метнулся к кровати, на которой по-прежнему неподвижно лежал Сакон. А над ним — изображение чакровых каналов близнецов. Пепельная линия — линия Укона.

— Выходит, я почувствовала присутствие Укона? — сделала вывод Сакура. У неё пробежали мурашки по спине.

— Выходит, что так, — подтвердил Орочимару. — В любом случае, мы будем это изучать этот феномен. В ближайшие сутки дежурить будет Джиробо. Отдыхайте.

Последние слова он произнёс приказным тоном, словно опасаясь, что его сочтут добрым — он итак уже был сегодня слишком благожелательным.

* * *

На следующий день Кабуто позвал Сакуру в лабораторию. Формального разрешения на уроки у них всё ещё не было: Орочимару не закончил исследовать тело Хизаши Хьюги. Но он обещал начать учить её и обещание держал: то, что Сакура в ближайшие два года не вернётся в Коноху, было предрешено.

Сакура чувствовала себя удивительно хорошо, учитывая то, что пережила вчера. Она проспала до обеда, и наконец-то чувствовала себя отдохнувшей. Из Кумо они прихватили запасы кофейных зёрен, и пусть львиную их долю Кабуто преподнёс Орочимару в качестве подарка, остатки получила Сакура. Напиток придал ей сил, прогнав остатки сонливости.

Лаборатория встретила Сакуру безликой стерильностью. Она была полной противоположностью операционной, полной запахов — крови, формалина, трав. Здесь смешивали вещества и проводили опыты исключительно теоретического характера. Не пахло даже пылью, привычным запахом всего убежища: чистота здесь была идеальной. По стенам ровными рядами стояли шкафы с застеклёнными полками, за которыми виднелись безупречно чистые колбы, реторты и горелки. Ни пятнышка, ни намёка на беспорядок.

Кабуто листал журнал с заметками, но когда Сакура вошла, быстро захлопнул его, возможно, не желая, чтобы она видела записи: там могло быть что-то о Хьюге или о Саконе. Сакура всё ещё чувствовала скованность в общении с ним, но честно попыталась притвориться перед ним и собой, что забыла, что через три года они станут врагами.

— Кто научил тебя лечить? — этот вопрос давно интересовал Сакуру.

Орочимару был учёным, поэтому людей, живых или мёртвых, резать умел, но целителем не был. Хороших медиков во всех странах можно было по пальцам пересчитать. В Конохе их теперь было двое: Пятая хокаге и её ученица Шизуне. При Третьем их и вовсе не было. Кое-кто умел вливать чакру и залечивать лёгкие раны, на этом всё и заканчивалось.

— Я учился понемногу, чему-нибудь и как-нибудь, — расплывчато сказал Кабуто, но, приняв, что Сакура продолжит допытываться, сдался. — В детстве мне объяснила основы мать. Потом было много практики, в том числе и благодаря господину Орочимару. Однажды он послал меня шпионить за членом Акацуки, Сасори. Я втёрся к нему у доверие, и он обучил меня изготавливать яды и противоядия. А ещё пару лет назад я был студентом университета в стране Воды, но меня отчислили за непосещаемость.

— Ты самоучка, — с искренним восхищением прошептала Сакура.

У всех шиноби в деревне был наставник. Иногда тот буквально определял дальнейшую жизнь ученика: так было у Рока Ли и Майто Гая. А ещё была команда, друзья и соперники одновременно. Это казалось таким привычным, что Сакуре тяжело было себе представить иной уклад. Собирать знания по крупицам, искать способы разобраться во всём самостоятельно было куда труднее.

— Хватит обо мне. Мне вот что интересно: останься ты в Конохе, ты бы напросилась в ученицы к Цунаде? Тебя ведь всегда интересовало целительство.

Сакура смутилась. О своих планах она не говорила никому, неужели они были настолько очевидны? Как оказалось, вопрос Кабуто задал риторический.

— Едва ли у тебя бы что-то получилось. Цунаде с рождения одарена необъятными запасами чакры. Ей не приходится экономить, и она щедро расходует её направо и налево. У тебя так не получится, как не пытайся. Увидев сильного врага, Цунаде может позволить себе напасть на него, я и ты — нет.

— И что тогда делать?

— А что делают животные, встретив человека? — вопросом на вопрос ответил Кабуто.

— Прикидываются мёртвыми? — неуверенно предположила Сакура, припоминая, что точно читала что-то такое про один из видов змей.

— Иногда. Поверив в твою гибель, враг точно не станет тебя преследовать. Но чаще встречаются два других варианта. Первый: зверь прячется, либо пытается сделать вид, что неопасен. Настолько незначителен, что не стоит тратить время. И совершенно несъедобен — то есть бесполезен. Второй вариант — запугать противника. Оскалить клыки, раздуть капюшон, зашипеть. Убедить, что ты так страшен, что связываться с тобой — себе дороже.

С этими словами он прошёл через всю лабораторию к противоположной стене, где стоял массивный резной шкаф из тёмного дерева. Потянув на себя дверцу, он достал оттуда небольшую пробирку с абсолютно прозрачной жидкостью.

— Возьми, — он протянул пробирки Сакуре и та без сомнения взяла её. Даже если это был яд или кислота, сквозь толстое стекло жидкость не могла ей навредить. — А теперь слушай. Учти, я не шучу: всё, что я скажу — правда.

Дождавшись кивка Сакуры, Кабуто начал, будто бы читая по учебнику:

— Этот химикат бесцветный, безвкусный и не имеет запаха. Он убивает бесчисленное множество людей каждый год, но правительство страны Огня не предприняло никаких попыток регулирования этого опасного заражения.

Длительный контакт с химикатом в его твёрдой форме приводит к серьёзным повреждениям кожи человека. Дигидрогена монооксид развивает зависимость; жертвам при воздержании от потребления грозит смерть в течение нескольких суток. Не существует способа полностью очистить воду от этого химиката. Впрочем, это не мешает господину Орочимару пить его каждый день.

С каждым фактом о дигидрогена монооксиде Сакуре становилось всё страшнее. Она не разжала пальцы и не выпустила пробирку лишь потому, что боялась её разбить. У Орочимару в арсенале вправду находилось настолько опасное оружие? Он мог бы использовать химикат для разрушения Конохи. А раз так, то Кабуто незачем было бы рассказывать об этом Сакуре: она всё ещё могла предупредить соотечественников. Что-то было не так. Кабуто неспроста акцентировал внимание до рассказа на том, что говорить он будет только правду. Но всю ли?

— А в Конохе есть этот… дигидрогена монооксид? — нахмурила брови Сакура. Она чувствовала, что разгадка близка.

— Есть, — подтвердил Кабуто. — Около шестидесяти процентов тела каждого шиноби им уже заражены.

Шестьдесят? Много, слишком много, ведь, согласно учебникам биологии, столько в организме было только…

— Это вода! — воскликнула Сакура. Все детали головоломки моментально встали на свои места.

— И, заметь, я ни разу не солгал, — Кабуто взял пробирку из её ослабевших пальцев и беззаботно вылил себе в рот. — Многие шиноби умеют отличать ложь от правды, а вот такие уловки не распознают. Мне уже не раз приходилось шантажировать взрослых, опытных шиноби простой водичкой. Они были в разы сильнее меня, но перед мощью дигидрогена монооксида оказались бессильны.

— Это нечестно, — заявила Сакура. — Это всё равно обман.

Кабуто посмотрел на неё чуть ли не с умилением. Ну да, она и сама понимала, что только что, имея в виду совершенно другое, высказала мнение, которая могла позволить себе только девочка из Конохи, но никак не медик-самоучка.

— А врождённые способности кланов — честно? — медовым голосом осведомился он. — Шаринган, крадущий техники? Умение вселяться в чужие тела или управлять ими? Почему мы вообще говорим о честности в мире, где люди изначально неравны? Почему тебя вообще волнует справедливость на поле боя? Ты что, сказок перечитала?

Сама того не желая, Сакура задела Кабуто. Как бы он ни старался казаться спокойным и хладнокровным, он определённо переживал из-за собственной обыкновенности. Если бы она сравнила его и Рока Ли, то обидела бы их обоих, но не отметить этого сходства было невозможно. Минимум таланта, максимум упорства и сильное желание добиться всего вопреки устройству мира. Сакура поразилась

собственной расчётливости, подумав, что это можно использовать в дальнейшем.

— Я имела в виду, это ложь, пусть и нестандартная, — уточнила Сакура. — Почему её не распознают?

— Я и сам не очень хорошо понимаю, как это работает, — признался Кабуто. — Я предполагаю, что сказанное становится ложью, когда ты сам уверен, что это неправда. То есть если я буду искренне полагать, что дважды два — пять, то это не будет ложью. Однако шиноби привыкли полагаться на своё чутьё, и этим можно воспользоваться.

— Я учту, — серьёзно сказала Сакура. Это и в самом деле был полезный урок. Ей никогда не стать такой сильной, как Саске и Наруто, но, возможно, ей это и не было нужно. Только глупые шиноби презирали хитрость в бою, ведь куда важнее был результат.

— Тогда перейдём к теме урока, — наконец-то произнёс заветные слова Кабуто. — Когда я учился у Сасори, то столкнулся с определёнными трудностями в его понимании. Сасори — тоже своего рода самоучка, так что к классическим обозначениям он не привык. Свои яды он называл как-то так: «синий металлический», «золотистый», «тот, с запахом яблок». Разобраться в том, что он имеет в виду, у меня получалось не всегда. Так что чтобы у нас с тобой не было недопониманий, сперва ты познакомишься с номенклатурой.

— Яблочный яд правда существует? — не удержалась Сакура. Казалось, после обучения она возненавидит любые запахи: миндаль напоминал об Ичиро, корица стойко ассоциировалась с Орочимару и его жаждой убивать, а теперь ещё и аромата яблок стоило начинать опасаться.

— Будешь дурака валять — на тебе его и проверим, — раздражённо закатил глаза Кабуто. — Ты меня вообще слушала? На столе тетрадь, записываешь всё, что я скажу, повторять два раза не буду.

Поначалу Сакура опасалась, что обещанные уроки превратятся в обыкновенные перечисления названий-формулировок-законов с необходимостью их запоминать — это она могла и в книгах прочесть. Но Кабуто непроста провёл много времени с Орочимару: он тоже умел объяснять интересно даже самые заурядные вещи. Многое она уже знала из учебника, прочитанного за время путешествия до Кумо, но теперь это всё сопровождалось пояснениями и наглядными примерами. Это было ещё и экскурсией по лаборатории: теперь она не просто знала, что медный купорос синего цвета, но и могла увидеть его вживую. Большую часть из того, что он ей рассказывал, он почерпнул в университете: именно там знания давали достаточно систематизировано.

— В университете же не было шиноби? — спросила Сакура, заполняя очередную таблицу. Разговор был поводом передохнуть.

— Как знать, — отстранённо ответил Кабуто. Он тоже выглядел слегка утомлённым. — Я-то там был. На месте каге я бы посылал в такие места своих людей. И присваивал бы миссиям подобного рода ранг А минимум: попробовали бы они сдать сессии.

Это было разумно. И в то же время, Сакуре было трудно представить, чтобы Третий хокаге посылал АНБУ на подобные миссии: шиноби слишком ценились, чтобы отсылать их из деревни ради возможной полезной информации. Всё-таки простых людей и их достижения в науке часто недооценивали. А зря. Сакура всё чаще думала о том, что не нужно было обладать большими запасами чакры, чтобы отравить водопровод.

— Ладно, — вдруг выдохнул Кабуто. — Думаю, на сегодня достаточно. С тебя — выучить всё, что ты записала. И подумать, что из этого ты уже можешь применить с пользой для себя, например, в сражении. Свободна.

«Свободна» прозвучало иронично: Сакура больше не могла покинуть убежище и вернуться в Коноху. Однако напоминание об этом не расстроило её. Впервые за долгое время она чувствовала азарт обучения. Требовалось не пытаться придумать план на поле боя, когда тебя пытаются убить, а всего лишь учить, анализировать и очень-очень много думать. Ей это нравилось куда больше. Голова уже полнилась идеями, при этом не стоило бояться, что ими воспользуются Кабуто с Орочимару, как это случилось, когда она вспомнила о Хизаши Хьюге. Она была новичком, поэтому всё, что она могла бы придумать, они наверняка уже использовали.

В подземном убежище не было дневного света, поэтому Сакура поняла, что наступил вечер по часам на стене, выйдя из лаборатории. Занятие длилось четыре часа, но она совсем не устала. Оно и к лучшему — к завтрашнему дню ей требовалось уложить все новые знания у себя в голове.

Услышав отдалённые голоса, Сакура замерла. Высокий принадлежал Таюе, Кидомару наверняка был с ней, стоило ли с ними связываться? Последний раз они вели себя довольно дружелюбно, но обманываться не стоило: у них были свои цели и планы. Если они обнаружат, что она подслушивает, то точно не обрадуются. С другой стороны, что они ей сделают? Её не тронут, пока не получат от Орочимару разрешения на убийство.

— Слышь ты, жирдяй, — Таюя кричала так, что Сакуре даже не приходилось напрягать слух. — Не пытайся отпереться. Это всё из-за тебя.

Жирдяй? Значит, разговаривала она с Джиробо. Таюя обвиняла Джиробо в смерти Укона? Но Кидомару утверждал, что это Джиробо вытащил Сакона из той стычки с отрядом Ино-Шика-Чоу. Что было на самом деле правдой?

Ответа Джиробо Сакура не услышала: его голос был значительно ниже голоса Таюи, и разобрать что-либо было невозможным. Зато Таюю снова было слышно:

— Ты накосячил — ты и исправляй. Мне плевать, как. Если Кидомару сдохнет, последуешь за ним.

Послышался глухой удар — будто чей-то кулак со всей силы врезался в каменную стену. Джиробо нечего было ответить. Затем раздались шаги — быстрые, решительные, злые. Таюя высказала всё, что хотела, и теперь уходила, к счастью, в обратную от Сакуры сторону.

Когда Сакура рискнула заговорить с Джиробо в прошлый раз, ничем хорошим это не закончилось. Да, он не причинил ей вреда, но угрожал, лишь за то, что она попыталась с ним побеседовать. Сейчас он едва ли был готов к разговору, но он был единственным шансом для Сакуры разузнать хоть что-то. Внутренняя Сакура, прежде пробуждавшаяся только чтобы выразить подавленные эмоции, заместо интуиции твердила: скоро грянет гром. Сакон и Укон, шум, Таюя и Кидомару, Джиробо — всё это переплеталось в один клубок, всё это могло привести к большой беде.

— Если надо — я уйду, — с такими словами она подошла к Джиробо, остановившись на расстоянии нескольких метров от него.

Тот стоял, бессильно прислонившись к стене. Его лоб блестел от пота, а костяшки на кулаке левой руки были содраны в кровь — значит, по стене бил именно он. В глазах больше не было злости, только измождение и безграничная усталость.

— Не надо, — бесцветным голосом сказал он. — Уже ничего не надо.

Сакура сделала ещё один осторожный шаг в его сторону.

— Я слышала, как Таюя тебе угрожает. Скажи, я могу чем-то помочь? — она и до этого говорила тихо, а теперь — почти шёпотом. Будто бы слова, произнесённые негромко, не имели большого значения.

— Два года назад, когда Кидомару только-только вступил в четвёрку Звука, господин Орочимару предложил мне убить его. Он не был уверен, что от Кидомару будет больше пользы, чем вреда, поэтому предоставил выбор мне. Я отказался. Это было моей главной ошибкой, после которой уже ничего нельзя было исправить. Никто не может мне помочь, — взгляд Джиробо был устремлён куда-то в пустоту. Он словно не до конца осознавал, что разговаривает с Сакурой — просто высказывал давно наболевшее в никуда.

Откровения Джиробо совсем сбили с толку Сакуру. Он утверждал, что во всём виноват Кидомару, хотя тот с ним даже не разговаривал. Таюя относилась к Кидомару теплее, чем к остальным, может, это он подослал её угрожать Джиробо?

— Почему Кидомару? Что он сделал?

Кидомару произвёл не самое лучшее первое впечатление на Сакуру, да и второе, пожалуй, тоже, но существовали куда более пугающие люди, тот же Орочимару. Почему же Джиробо считал его первопричиной всех бед?

— Он паук, — как само собой разумеющееся произнёс Джиробо. — Ядовитая тварь, уничтожающая всё вокруг не потому, что так надо, а из вредности. И не успокоится, пока не перетравит всех. Надо было его прихлопнуть, пока была возможность. Свернуть шею. Удушить подушкой.

Джиробо выпрямился, и его тень накрыла Сакуру.

— Держись подальше. От него. И от меня. Пока не стало поздно.

* * *

Следующие несколько дней для Сакуры пролетели в мгновение ока. После очередного занятия Сакура сидела за грубой деревянной скамьёй в своей комнатушке, уткнувшись в анатомический атлас. Никаких систем чакры, ничего, связанного с шиноби — этот атлас предназначался для изучения медицины обычными людьми: Кабуто утверждал, что неплохо бы сначала научиться немного лечить без применения дзюцу.

Сакон так и не пришёл в себя. Сакура несколько раз уже дежурила у его постели, но шума не повторялось, ни у неё, ни у остальных. Восстановление тела Укона продолжалось, но, не закончив совсем немного, Сакон почему-то замедлил свою работу. Устав ждать, Орочимару отменил регулярные дежурства. Теперь подходить к Сакону требовалось только раз в несколько часов, а за его неподвижным телом следили через камеры, установленные в госпитале.

Джиробо Сакуру избегал: по крайней мере, она с ним больше не сталкивалась. Таюя и Кидомару с ней тоже разговор начинать не спешили, и Сакуру это полностью устраивало. Кидомару выглядел по-прежнему беспечным, а вот Таюя ходила мрачнее тучи. Пару раз Сакура замечала, как Таюя буквально тащит шестирукого парня в сторону переговорной.

В этом убежище из-за Сакона они задерживались намного дольше обычного, но никто не был против. Здесь даже было электричество, но Сакура так и не разобралась толком, откуда: Кабуто пытался что-то объяснить про геотермальную энергию, но она почти ничего не поняла. Пока что её устраивала лампа на потолке, надёжно горевшая белым светом.

Снаружи, за толщей скалы, бушевала непогода — зима наступила внезапно, и теперь снег толстым слоем покрывал руины, под которыми находилось убежище. Сквозь вентиляционные шахты доносился завывающий ветер, а из щелей в потолке коридора сыпалась ледяная крупа. Несмотря на это, в комнатах было разве что самую малость прохладно — спасибо электричеству и печатям на стенах. Кабуто последние несколько дней провёл без сна и отдыхал, обновляя их и подправляя контуры там, где необходимо. Несмотря на это, Сакура сидела в тёплой вязаной кофте, купленной ещё в Кумо: ей казалось, что тепла много не бывает.

Белый свет над головой Сакуры дрогнул, болезненно моргнул и погас, погрузив комнату в слепящую темноту. Одновременно замолк ровный гул вентиляции, и наступила оглушительная тишина, нарушаемая только воем ветра.

Следующие несколько минут Сакура потратила на то, чтобы в кромешной тьме на ощупь найти свечу и коробок спичек. Глупо получилось, стихией огня она не владела, а без света в этой каменной ловушке чувствовала себя беспомощной, как младенец. Повезло ещё, что спички были неподалёку, ведь свечу она зажигала совсем недавно для одного из уроков с Кабуто.

Сакура вышла в коридор — тоже полностью тёмный. Вне жилой части, в той же лаборатории наверняка были запасные варианты освещения, а здесь ей бы пришлось идти вслепую, не окажись под рукой свечи. Кабуто упоминал, что обладал ночным зрением благодаря каким-то эликсирам — на будущее следовало узнать у него, каким именно.

— Сакура! — стоило подумать о нём, как Кабуто выскочил из-за угла, чуть не сбив её с ног.

Сакура отшатнулась, неловко взмахнув рукой, и свеча тотчас погасла. Теперь они снова стояли в полной темноте.

— Электричество пропало, — ответил Кабуто на незаданный вопрос. — Причину выясним потом, вероятно, из-за бури снаружи. Сейчас важнее другое. Большинство проектов, для которых требуется электроэнергия, подключились к запасным генераторам. Но не все. Пока господин Орочимару пытается вернуть всё на круги своя, моя задача — проследить за Саконом и проверить, что все генераторы действительно включились.

— Проследить. И проверить, — медленно протянула Сакура. В голове всё ещё была анатомия, а остальное воспринималось с трудом. — Подожди, ты должен одновременно следить за Саконом и перемещаться по убежищу?

— А никак, — Кабуто нервно хихикнул. Сакура по-прежнему его не видела, но могла представить, как он поправляет очки — он всегда так делал, когда волновался. — Я тренировался, когда свет погас, у меня чакры не хватит создать устойчивого клона. Я тебе слова господина процитировал, и только. Так что если поможешь мне и приглядишь за Саконом, буду тебе благодарен.

Сакура была совершенна не удивлена пренебрежению Орочимару. Она даже могла представить, как тот торопливо приказывает Кабуто совершить невозможное. Не его делом было размышлять, как именно тот должен разорваться на две части или найти в себе силы на технику клонирования.

Раздался шорох, а затем коридор осветил бледно-голубоватым светом небольшой шар размером с яблоко, который Кабуто, по-видимому, достал из кармана.

— Возьми. А то со свечой и до пожара недалеко.

Взяв в руки шар, Сакура внезапно ощутила приятное тепло. Когда всё закончится, она обязательно узнает у Кабуто, из чего тот сделан.

— Удачи, — вообще это было проявлением вежливости, привычным для Кабуто, но прозвучало оно зловеще.

Идя к Сакону, Сакура раз за разом убеждала себя в том, что бояться ей совершенно нечего. Да, тот шумел, но это случилось только однажды, какова была вероятность столкнуться с этим сейчас? Она уже неоднократно дежурила в госпитале, и ничего страшного не происходило. Кроме того, Сакон был прикован к постели и опутан датчиками. Он не смог бы ей навредить, даже если бы захотел, а захотеть он не мог — для этого ему надо было очнуться… Нет, рассуждения не помогали успокоиться — полумрак коридоров всё равно нагонял тревогу.

Когда Сакура приблизилась к госпиталю, то увидела, что дверь была приоткрыта. По спине пробежали мурашки. Логическая цепочка, наконец, сложилась у неё в голове.

Джиробо спас Сакона. Таюя ругала Джиробо уж точно не за то, что тот не защитил Укона. В тот день Сакон должен был умереть вместе со своим братом, но Джиробо не допустил этого. Сакон был членом его команды. Но и Таюя не была чужой, поэтому Джиробо молчал о случившемся. И жалел, что не убил Кидомару — вероятно, план по убийству близнецов был его рук делом. Паук, судя по его способностям, отвечал за разведку и не доложил о приближающемся отряде Конохи вовремя.

Однако Сакон выжил. Едва ли Кидомару и Таюя страшились мести, но правду мог узнать Орочимару. Они не могли разочаровать своего господина. Сакон не должен был прийти в себя. Поэтому они поначалу даже пытались вести себя дружелюбно с Сакурой — ведь её ставили на дежурства. Но помешало то происшествие с шумом, из-за которого Орочимару решил поставить в госпитале новые камеры, отключение которых не получилось бы оправдать случайностью.

Электричество не отключилось само собой. Непогода снаружи — только оправдание. Генераторы, поддерживающие жизнь Сакона, не перестали работать, зато отключилось менее важное — камеры. Их установили совсем недавно и не успели подключить к резервным генераторам. Что бы ни произошло в госпитале, об этом никто не узнает. Такое решение проблемы было слишком топорным для Кидомару, но вполне в духе Таюи. Та была слишком прямолинейной, её тяготили ложь и недомолвки. Она просто устала ждать.

Первым желанием Сакуры, когда она поняла всё это, было развернуться и бежать. С Таюей она не справится, значит, и Сакона не защитит, так зачем рисковать своей жизнью? Это не было бы трусостью, а только расчётливостью. Не можешь победить — отступи, спрячься.

Нет, не этому учил Кабуто. Не можешь победить — напугай противника так, чтобы тот побоялся с тобой драться. А думать о том, сработает это или нет — некогда.

Сакура ворвалась в госпиталь с громким воплем, размахивая светящимся шаром. Она успела вовремя — Таюя в задумчивости стояла у постели Сакона. Она не собиралась убивать того кинжалом или дзюцу, достаточно было только выключить запасной генератор, чтобы трубки с питательной жидкостью перестали поддерживать в Саконе жизнь.

— Отойди от него или я разломаю шар! — голос Сакуры прозвучал громче, чем она ожидала, и отдался эхом в каменном помещении. — Рванёт так, что к предкам отправимся мы все втроём.

Сакура молилась, чтобы Таюя не оказалась из тех шиноби, которые способны распознать ложь. Она сама не знала, насколько правдиво то, что она говорит. Она всё ещё не имела ни малейшего понятия, что было внутри шара. Скорее всего — какое-то безвредное вещество. Однако главное было излучать уверенность. Оскалить клыки, раздуть капюшон, зашипеть. Вот и вся стратегия.

— Валяй, — неожиданно равнодушно заявила Таюя. — Может, так будет и лучше. Мы взлетим на воздух, а Кидомару будет жить.

Ой. Деталь головоломки, о которой Сакура не подумала. Если Кидомару был тем, кто придумал план, то Таюя его поддерживала не потому, что смерть близнецов была выгодна. Она… любила паука? Безумие, но если в убежище Орочимару и могли зарождаться отношения, то только такие — болезненные, извращённые, безответные. Грубая, жестокая Таюя тоже была Кимимаро, просто её объектом любви оказался Кидомару. Возможно, она даже не была причастна к убийству Укона, но теперь она была готова пойти на всё, чтобы Кидомару не пострадал.

Будь на месте Сакуры кто-то другой, он бы объяснил Таюе, что Кидомару её бросит, что для него она лишь орудие, игрушка, которая однажды надоест. Но Сакура слишком долго была одержима Саске и слишком много времени провела у постели Кимимаро, чтобы не знать, что ответит Таюя. «Я знаю». Она не питала иллюзий на счёт паука.

Таро. Вот на кого походила Таюя — на прыщавого коренастого подростка, стоявшего на краю пропасти. Она винила себя за то, что не испытывала из-за его смерти боли, но не за то, что не смогла его остановить. Она бы и теперь не сумела подобрать слов, чтобы объяснить ему, почему стоит жить. У Таро не было близких людей, не было лёгкого пути к успеху, а чтобы идти по сложному у него не хватало выдержки. Он не видел причин жить в мире, который его отвергал. Таюя — красивая, сильная, смелая — оказалась в той же ловушке. Её мир сузился до одного человека. Никакие слова не помогут. Не существует аргумента против добровольного падения.

— Мне жаль, — оставалось только тянуть время — и всё ещё быть как можно более искренней. — Я уверена, есть другой путь...

— Нету! — яростно выкрикнула Таюя. — Как ты думаешь, что я все эти дни пыталась сделать? Я искала способ, как сделать так, чтобы выжили все — и я, и Кидомару, и даже грёбанный Сакон этот! А сейчас устала — и хочу, чтобы это всё закончилось! Пошло оно всё...

Таюя щёлкнула выключателем генератора, и в тот же миг, как смолкло гудение генератора, раздался шум. Если раньше он был давящей, пепельной пеленой, то теперь он был серым и багровым одновременно. И в нём были чувства: ярость и гнев. Дыхание перехватило, но других неприятных ощущений не было — шум был направлен не на Сакуру. А вот Таюя согнулась пополам от боли. Она закрывала уши руками, но это не помогало — шум был везде.

В госпитале вдруг похолодало — или Сакуре так казалось от страха? Сакон сел на кровати и открыл глаза — белые, с чёрными точками зрачков. Небрежно оторвал от себя трубки — они больше не были ему нужны, сбросил одеяло. Сакура увидела, что из себя представлял Укон возрождённый и пожалела, что благодаря анатомическому атласу понимает в строении человеческого тела чуть больше прежнего. То, что находилось на теле Сакона, не должно было существовать по всем законам природы.

Тело Укона сливалось с телом Сакона, покрытому поджившими ранами и ожогами, но вполне нормальному. Прежде, когда Сакон и Укон были едины, от Укона оставалась только голова, но теперь из Сакона торчала половина туловища брата. Оно не выглядело цельным: части словно были слеплены небрежным скульптором. Рёбра проступали сквозь растянутую, полупрозрачную кожу, мышцы были неестественно бугристыми, срощенными под неправильным углом. Пальцы на одной руке были длинными и тонкими, на другой — короткими и искривлёнными. Лысая голова с оттопыренными ушами и углублениями там, где должны были быть глаза и нос. Вместо рта — тонкая полоска, распахнувшаяся зияющей дырой и прошипевшая:

— Уби-и-ийца...

Оно — Сакон и Укон — встало. Как оно вообще двигалось? Это было нелогично, неправильно! Неудивительно, что Орочимару и представить себе не мог, что Сакон так быстро придёт в себя — этого не должно было существовать!

Тварь медленно подняла свою неправильно собранную руку. Длинные, бледные пальцы вытянулись в сторону Таюи, и воздух снова наполнился тем самым шумом.

Таюя выгнулась дугой, подчиняясь чужой воле. По телу девушки будто пробежала волна — это сокращались и рвались мышцы. Бицепсы, трицепсы, пресс: последовательно, методично, планомерно. Её плоть превращалась в кровавую кашу, запертую под ещё не повреждённой кожей. Кровь хлынула не только изо рта, глаз, ушей, она сочилась и из пор на коже. Затем настал черёд костей. Их Сакура ещё не выучила до конца, поэтому могла только догадываться, какие именно сейчас хрустят, переламываются в труху. Фаланги палец сломались с лёгкостью спичек. Хруст костей и бульканье крови в горле Таюи — вот и все звуки, которые можно было услышать помимо шума. Позвоночник оказался последним. Таюя осела бесформенной кучей плоти и сломанных костей, завёрнутой в кожу.

Укон не просто убил или казнил Таюю — он разобрал её на части. Плоть и кровь — вот и всё, чем они с братом долгое время были для Орочимару, и теперь это обернулось против всех остальных.

И Сакуре вовсе необязательно было обладать смекалкой, чтобы понимать — такая же участь может ждать и её саму. Она не знала, как именно Сакон-Укон-безликая-тварь атакует, но единственным её преимуществом сейчас была скорость. Тварь не способна была передвигаться быстро в своём нынешнем состоянии, а в Конохе Сакура всегда получала отличные оценки за бег.

Шар выскользнул из рук и разлетелся вдребезги, на миг яркой синей вспышкой ослепив Сакона-Укона. Никакого взрыва, разумеется, не произошло, но и этого мгновения Сакуре оказалось достаточно, чтобы сбросить оцепенение и броситься прочь.

Всё было точь-в-точь как в прошлый раз: ошеломляющая тишина коридора, бессилие как после затяжной лихорадки, гул в голове. Только теперь Сакон-Укон следовал за ней следом.

Бежать. Вот и всё, о чём думала Сакура: шевелить ногами и лихорадочно вспоминать план убежища оказалось непростой задачей. Сакон-Укон остался далеко позади, но мог настигнуть её в любой момент, а это значило — останавливаться нельзя. Прежде казавшимся безопасным убежище теперь стало клеткой, и единственным способом выбраться было скорее найти Орочимару или Кабуто, чтобы те разобрались с монстром или хотя бы дали выйти наружу.

Осколки светящегося шара остались в госпитале, и теперь у Сакуры не было возможности осветить себе путь. Она не знала, обладает ли способностью видеть в темноте Сакон-Укон: в зависимости от этого мрак мог как стать спасением, так и гибелью. Запасные генераторы питали малую часть помещений, и находиться на освещённой территории долго она не могла.

Во тьме коридора было страшно, но не страшнее, чем прежде — предел ужаса был достигнут ещё в момент гибели Таюи. Теперь она даже не знала, куда идёт. Она шла наощупь, не отрывая пальцев от стены, и молилась, чтобы Сакон-Укон потерял её, выбился из сил или нашёл себе занятие поинтереснее: как бы подло это ни звучало, сейчас Сакура совсем не возражала, чтобы его задержал кто-то вроде Кидомару. В конце концов, это паук был во всём виноват.

Где она находилась? Что это была за часть убежища? Где были остальные — Саске, Джиробо, Кабуто? Она была бы безумно счастлива встретить даже Орочимару: тот точно знал, как бороться с восставшими недомертвецами.

Раздался громкий треск, а затем монотонное гудение. Сакура испуганно вскрикнула, решив, что это Сакон-Укон подобрался к ней близко в темноте, но это совсем не было похоже на шум. А затем замерцали лампы, и стало ясно: электричество восстановили. Больше всего на свете Сакура боялась, что в появившемся свете увидит уродливую фигуру чудовища. Но коридор был пуст. Свет резал глаза, но дарил облегчение: можно было не бояться, что Сакон-Укон совсем рядом. По крайней мере, она увидит его до того, как услышит.

Вместе со светом парадоксальным образом вернулись спокойствие и умение рассуждать. Саске наверняка не знал о том, что бродит по коридорам, а Сакура не могла позволить себе, чтобы он погиб по её вине. Она вообще никому не желала такой смерти, как у Таюи, даже Орочимару. Но блуждая по убежищу, она рисковала наткнуться на тварь. Может, безопаснее было стоять спокойно и беречь силы? Нет, бездействие точно никогда не было лучшим выходом.

Сакура не понимала природы способностей Сакона-Укона. Они не принадлежали этому миру, были чем-то потусторонним, и в этом и была их главная сила. Чужеродная чакра искажала всё, к чему прикасалась, и убивала одним своим существованием. Сакура знала только одно место, в которое не могла проникнуть ничья сила, вне зависимости от её природы. Комната из мориона поглощала любую энергию. Зная об угрозе, всякий разумный обитатель убежища должен был бежать в переговорную. Конечно, случай Сакона-Укона был особым, и, возможно, переговорная от него не спасала, но стоило рискнуть. Итак, план был прост: продвигаться к переговорной и надеяться встретить Саске или хотя бы Кабуто по дороге.

Не дойдя до переговорной каких-то два лестничных пролёта, Сакура затормозила: шум был поблизости. Неужели чудовище просчитало её дальнейшие действия или то, что оно оказался именно здесь было совпадение? Едва ли Сакон в своём текущем состоянии мог здраво мыслить, но остатки памяти у него оставались.

А затем раздался звук, который Сакура совсем не ожидала услышать. Щебетание стаи птиц означало только одно: Саске был рядом. Вблизи шума Сакура едва могла шевелиться, а он использовал настолько сильное дзюцу. Этому чувству было не время и не место, но Сакура всё равно ощутила гордость за Саске. Даже перед лицом непостижимого ужаса он не сломался, а атаковал.

— Чидори! — прогремело наверху, там, где был Сакон-Укон.

Отбросив лишние мысли и чувства, Сакура взлетела по лестнице наверх, к переговорной. Больше не было трусости и оцепенения. Она должна была хоть как-то помочь Саске, потому что как бы он ни был силён, его храбрость граничила с безрассудством.

До комнаты из мориона оставалось каких-то несколько метров, но слева застыли напротив друг друга на расстоянии нескольких метров Сакон-Укон и Саске. От Сакона веяло потусторонним холодом — теперь Сакура знала, что ей не показалось тогда, в госпитале, он и в самом деле приносил мороз. Несмотря на это, на лбу Саске выступили капельки пота, всё его тело было напряжено. В правой руке он удерживал светящийся сгусток молнии — и не мог его отпустить. Шум всё-таки парализовал его. Чидори не предназначалось для того, чтобы удерживать его продолжительное время. Сакуре не нужно было разбираться в дзюцу или медицине, чтобы понимать: ещё немного — и он сожжёт собственную руку. Всё, что она могла сейчас — это попытаться отвлечь внимание твари.

— Я здесь! — голос должен был прозвучать громко, но вышло что-то вроде мышиного писка.

Этого оказалось достаточно. Сакон-Укон медленно повернул обе головы — нормальную и изуродованную — к Сакуре. Давление шума на Саске ослабло, и Чидори ушло в стену. Теперь весь шум был направлен на Сакуру. В первый раз, когда она столкнулась с шумом, тот проявлялся скорее неосознанно, во второй она лишь наблюдала за атакой на Таюю. Теперь из глаз текли кровавые слёзы, а она даже не могла их утереть. Ощущать, как тело плавится под натиском чужеродной силы, превращаясь в комок боли, было омерзительно и пугающе, но куда хуже было предчувствие скорой смерти. Её постигнет участь Таюи, её разберут на части. Как бы ни был силён Саске, сейчас всё, что он мог — это прижимать обожжённую руку к груди и пытаться не упасть. Она не спасла и его — в таком состоянии он не сумеет убежать даже от медленной твари. Глупо получилось…

А затем мир разлетелся в клочья и наступила тишина.

Некоторое время Сакура была уверена, что умерла, и даже обрадовалась, как ей повезло — это произошло быстро и почти безболезненно. Однако она всё ещё была жива и лежала на очень холодном каменном полу, гладком и чёрном. Морион?

— Очнулась? — голос Кабуто звучал со странной интонацией — то ли недовольство, то ли облегчение, то ли всё сразу.

Сакура резко села, голова тотчас закружилась. Глаза ужасно болели, и ей пришлось заставить себя их открыть, чтобы увидеть Саске, сидящего на полу напротив. Его правая рука была перебинтована, но в целом он выглядел неплохо — по ощущениям, Сакуре досталось куда сильнее.

— Не говори ничего пока, — сказал Кабуто ещё до того, как Сакура открыла рот. — Кивай, если «да». Зрение не пострадало?

Сакура нерешительно склонила голову. Не считая жжения и белых всполохов, глаза видели всё отчётливо.

— Хорошо. Тошнота? Головокружение? — продолжал задавать вопросы Кабуто.

С Сакуры было достаточно. Ей, конечно, хотелось, чтобы её укутали пледом, напоили горячим чаем и оставили в покое, но сейчас было не до её самочувствия.

— Я в порядке. Что произошло? — прохрипела она, игнорируя указания Кабуто.

Тот молча протянул флягу с водой — дигидрогена монооксидом, как Сакура уже привыкла её с недавних пор называть. Вода с металлическим привкусом убежища ещё никогда не казалась ей настолько вкусной — она остановилась, опустошив всю флягу.

— С какого момента начать? — невесело усмехнулся Кабуто. — Если тебя интересуют события последних тридцати минут, то тут всё просто. Едва появилось электричество, как вернулся доступ к камерам и мы с господином узнали о случившемся. Я шёл к переговорной, когда понял, что самостоятельно вы до переговорной не доберётесь, швырнул в Сакона светильник. Шар, который я давал тебе, но мощностью побольше. Мы имеем дело с потусторонней сущностью, так что использовать дзюцу бесполезно, но для шара чакра и не нужна — так, достижение науки. Это выиграло немного времени, и я затащил вас сюда.

Сакура медленно кивнула. Кабуто провернул тот же трюк, что и она в госпитале — ослепил тварь. Это существенно замедлило ту, подарив им ценные секунды, но не остановило. Как вообще победить врага, убивающего одним своим существованием в этом мире?

— Чего он хочет? Убивать без разбору — и только? — задал Саске очевидный вопрос.

— Мести, — в один голос ответили Сакура с Кабуто и удивлённо переглянулись.

Сакура кратко пересказала, что именно произошло в госпитале, а также о словах Джиробо и странном поведении Таюи и Кидомару. Кабуто явно уже о многом догадывался сам, а вот Саске выглядел удивлённым, особенно когда речь зашла о Таюе: не ожидал от девчонки-грубиянки такой способности к жертвенности.

— Это многое объясняет, — помолчав немного, сказал Кабуто. — Чтобы понять, что именно произошло, нам придётся вернуться на пару лет в прошлое. Всё началось с формирования Четвёрки Звука. Первоначально это действительно была четвёрка: Сакон, Укон, Джиробо и Таюя.

Саске раздражённо вздохнул. Несмотря на то, что Кабуто только что спас ему и Сакуре жизнь, он не перестал презирать приспешника Орочимару.

— Не трать наше время зря, лучше скажи, знаешь ты, как нам одолеть эту тварь, или нет.

В свете очередного голубого шара со светом очки Кабуто сверкнули как-то зловеще. В глазах его полыхнул недобрый огонёк. Он был единственным в комнате, кто мог твёрдо стоять на ногах, и не собирался терпеть такое отношение к себе.

— Поскольку мы фактически заперты здесь, ты будешь слушать всё, что я скажу, — прошипел он, на мгновение становясь похожим на змеиного саннина.

Несмотря на всю катастрофичность ситуации, в том, что они оказались в переговорной втроём, были и свои плюсы. Сакура в кои-то веки была рядом с Саске, и его вспыльчивость была направлена не против неё: ещё немного, и он мог бы наброситься на Кабуто. Хоть Саске промолчал на этот раз, его кулаки сжимались и разжимались, а в глазах была такая ярость, что на месте Кабуто, Сакура бы уже давно бы мысленно писала завещание.

— Итак, у первого состава Четвёрки Звука не было лидера, господин Орочимару сам определял, кто будет руководить на той или иной миссии. К ним присоединился Кидомару, и паучку захотелось командовать. Он вскружил голову Таюе, но Сакон и Укон тоже хотели власти. Джиробо сохранял нейтралитет. Так в команде начался разлад. Ещё немного — и они переубивали бы друг друга, — Кабуто говорил так, будто бы ничего и не произошло, напрочь игнорируя бешенство Саске.

Так, собственно, и случилось. Таюя была мертва, Укон и Сакон… лучше бы они были тоже мертвы, жизни Джиробо и Кидомару висели на волоске. Сакура с грустью вспомнила слова Джиробо: тот жалел, что паук вступил в Четвёрку Звука. Было ли бы всё по-другому, если Орочимару не принял Кидомару или взял кого-то вместо него? А может, печальный конец Четвёрки Звука был предрешён?

— Тогда я сообщил господину Орочимару о том, что он может лишиться команды, если не предпримет решительных мер. На счастье, тогда же господин нашёл Кимимаро. Никто не смел оспорить его лидерство. Конфликт был решён. Не так давно Кимимаро умер, и всё вернулось на круги своя. Господин Орочимару назначил Сакона новым лидером Четвёрки, но Кидомару всё ещё жаждал власти. Вероятно, пока мы с Сакурой совершали увеселительную прогулку от Кумо и назад, Кидомару и Таюя подстроили гибель Укона.

— Так Укон всё-таки умер? — нахмурился Саске. — Я думал, та тварь — оба близнеца единовременно.

После шипения Кабуто он притих и даже вопрос задал довольно спокойно, но Сакуре казалось, что он походит на вулкан, который вот-вот взорвётся, стоит только Кабуто сказать что-то не то.

— Не совсем, — покачал головой Кабуто. — Это Сакон и всё. У Сакона и Укона один узор проклятой печати на двоих, чакра идентична и энергии берут начало из одного истока… Не знаю, я не сенсор, чтобы разбираться в таких нюансах. Суть в том, что Укон умер, а Сакон черпает природную энергию из мира, где находится Укон. Сам по себе Сакон жив, но слишком тесно связан с мёртвым братом. Мы не готовы сталкиваться с потусторонним миром, поэтому так плохо и воспринимаем шум.

— Мерзость, — скривился Саске, и Сакура мысленно с ним согласилась. — Игры Орочимару со смертью зашли слишком далеко. Где он, кстати? Пусть сам разбирается с монстром, которого создал.

— Господин совсем недавно сменил тело, очередной раз избежав смерти. Сакон действует не только на физическом уровне, и для господина Орочимару, чья душа ослаблена переходом, это может стать фатальным.

«Было бы неплохо», — подумала Сакура, но из вежливости промолчала. Они с Кабуто были в одной лодке, не стоило им сейчас ссориться. Пока они рисковали жизнями, Орочимару отсиживался где-то в безопасности. На лице Саске она увидела отражение собственных эмоций — брезгливость и отвращение. Кабуто мог сколько угодно называть это расчётливостью — для них это было трусостью.

— Насколько опасен Сакон? Не для нас — для деревень, например, — спросила Сакура, спешно меняя тему.

— Его поддерживают силы брата, но даже так он не проживёт долго. Теоретически он может добраться до деревни Скрытого Листа, но я сомневаюсь, что ему хватит сил, — прикинул Кабуто. — Кроме того, все выходы из убежища господин заблокировал в качестве меры предосторожности ещё при отключении электричества.

Хотя Кабуто и утверждал, что Сакон умрёт быстрее, чем дойдёт до Конохи, Сакура не могла полностью доверять ему. Они с Орочимару уже ошиблись, недооценив Сакона, что если и в этот раз он снова ошибся в расчётах? Следовало приложить все усилия, чтобы Сакон не сумел выбраться на поверхность.

— Первый раз Сакон зашумел вскоре после проведения операции. Полагаю, это произошло непроизвольно, когда он сумел установить связь с Уконом. А потом его пробудила Таюя — одна из убийц Укона. На Саске он первым и не нападал, если я всё правильно понял, — начал рассуждать вслух Кабуто.

— А я? — спросила Сакура. — Он хотел меня убить.

— Ты — светловолосая девочка из Конохи. Не забывай, Сакон сейчас не способен мыслить здраво.

Сакура хотела возразить, машинально проведя рукой по волосам, а потом вспомнила — волосы и в самом деле больше не были розовыми. Она покрасила их перед миссией в Кумо. Теперь корни уже отрасли, но большая часть волос всё ещё была почти белой. Когда она стала так редко смотреть в отражение? Сакон путал её с Ино — убийцей Укона. Он хотел убить Таюю и Кидомару, но ещё он хотел отомстить Конохе. Если он вырвется на свободу, то направится прямиком в Коноху — убивать ИноШикаЧоу.

— Судя по твоему рассказу, Таюю Сакон убил довольно быстро. А с нами — медлил. Почему? Игрался? Или не был уверен, что нас стоило трогать? — Саске вовсе не вспоминал о Конохе, делая вид, что проблемы деревни его не касаются.

— Не знаю. Может, устал? Для того, чтобы направить на человека концентрированный шум, он тратит силы, — предположила Сакура.

— Звучит разумно, — одобрил Кабуто. — Но мы не можем ждать, что Сакону действительно требуется время для восстановления сил, равно как не можем ожидать и обратного.

Сакура закрыла глаза. Переговорная ощущалась единственным островком безопасности, и это давало странное ощущение уюта. После шума тишина камня не могла не успокаивать. Мерцающий шар был чем-то похож на ночник, и полумрак переговорной убаюкивал. Единственным, что мешало задремать, был лютый мороз — в комнате из мориона ожидаемо не работали согревающие печати. Даже эта небольшая беседа утомила её. Сил спасать — убежище ли, деревню ли, мир ли — совсем не было. Может, стоило посидеть в переговорной, подождать, пока Сакон помрёт сам? Но выходы блокировал Орочимару — последний, кому Сакура могла бы доверять. Представить, как тот «случайно» выпустит Сакона на Коноху, она могла легко.

Сакон уже должен был обнаружить, что не может покинуть убежище. Здесь у него оставались две цели: Кидомару и Сакура. До Сакуры он добраться не мог, сторожить под дверью было не в его духе, значит, он разыскивал паука. Если тот был жив, то наверняка сумел столкнуться с Саконом и бежать. Но в переговорную не пошёл — знал, что там уже будут те, кто потребует объяснений. Пожалуй, он мог забаррикадироваться в одной из комнат и надеяться, что Сакону не хватит сил проломить стену — Орочимару точно поступил подобным образом. Но Кидомару не видел смерти Таюи, и вполне мог бояться расправы от Орочимару сильнее Сакона. У него оставался только один путь — бежать. И когда он откроет дверь наружу — а в отличие от полуразумного Сакона, для него это не составит труда — едва ли он потрудится её запереть.

— Мы должны помешать Кидомару покинуть убежище, — вслух произнесла Сакура свой вывод. — Иначе Сакон последует за ним, а затем направится к Конохе.

— Коноха сама в состоянии себя защитить, — отрезал Саске. — Разберутся и без нас.

— Прости, Сакура, но я впервые согласен с Учихой, — виновато вздохнул Кабуто. — Помогать Конохе — последнее, что входит в мои планы.

Возможно, если бы не морион, Саске с Кабуто бы ощутили намерение убийства, исходящее от Сакуры — она теперь понимала, что чувствует Орочимару, когда источает ту зловещую ауру. В Конохе действительно было много сильных шиноби, и Сакон не мог нанести деревне непоправимый ущерб. Однако могли погибнуть люди, более того — близкие Сакуры. Ино была в опасности, и ей нужна была помощь. Сакура всё не могла привыкнуть, что для подобных естественных вещей ей всё равно надо было находить причину — не идущую от сердца и Воли Огня, а противно-рациональную и разумную. Впрочем, здесь была и такая.

Сакура поднялась на ноги. Её даже не шатало. Чем бы ни был шум, в себя после него удавалось прийти довольно быстро, пусть тело всё ещё и болело.

— Я в порядке. Уверена, Орочимару будет в восторге, когда Коноха получит в руки ценнейший образец его экспериментов, — стараясь вложить в голос как можно больше яда, произнесла она. — Саске, не думаю, что ты хочешь лишиться учителя раньше времени.

Кабуто лично она ничего не сказала — напоминать о преданности господину было излишне. Она и Саске могла не проговаривать очевидных вещей, но не удержалась от повода обратить на себя его внимание, пересечься взглядом и увидеть понимание. Дело было далеко не в том, что деревни угрожали Орочимару. В случае, если Саске откажется ей помогать, она готова была сама идти останавливать Кидомару. Она могла бы умереть, а он — пробудить мангекё шаринган. Если во время последнего их разговора он был искренен, то не хотел, чтобы это произошло.

— Хорошо, ты права, — первым сдался Кабуто. — Я пойду с тобой, а Учиха останется здесь.

Саске открыл было рот в возмущении, но не успел произнести и звука. Рука Кабуто, всё это время мирно покоившаяся на сумке, метнула кунай. Как бы быстр ни был Саске, в замкнутом пространстве тесной комнаты у него не было и шанса увернуться. Кунай поцарапал его левую руку, но этого было достаточно — двигаться он не мог. С ним происходило то же, что и когда-то с Ичиро и Сакурой: оцепенение быстро охватывало всё его тело, а он мог лишь смотреть на Кабуто взглядом, полным немой злобы.

— Кабуто! — вырвалось у Сакуры инстинктивно. В выкрике смешались шок и упрек. Она вскочила, сделала шаг к Саске и застыла на полпути. Он жив, просто обездвижен, а с этим помочь ему она никак не могла.

— Какая всё-таки прелесть эти парализующие кунаи, всегда ношу их с собой, — промурлыкал себе под нос Кабуто. — Никакие стены из из чёрного кварца их не остановят. На Сакона, правда, вряд ли подействуют — в его крови сейчас бушует настоящий коктейль из различных поддерживающих препаратов. К сожалению, Саске — ценный сосуд для господина Орочимару. Мы с тобой можем рисковать своими жизнями, а он — нет. Идём?

Последнее слово было сказано с такой будничной интонацией, словно он предлагал Сакуре выйти прогуляться, а не отправиться блуждать по коридорам, в которых бродит монстр.

Сакура бросила последний взгляд на Саске. Ей предстояло идти рисковать жизнью с человеком, который только что обездвижил её друга, не желая затруднять себя долгими уговорами. Нет, не так — Кабуто даже не пытался убедить Саске остаться в переговорной, он просто решил метнуть кунай, потому что так будет проще. Если они встретят Сакона и не смогут убежать, то она погибнет страшной смертью ради Ино, которая об этом и не узнает. Сомневаться не приходилось: выбирая между ней и собой, Кабуто выберет себя. Спасая от чудовища, в комнату из мориона он затащил её заодно с Саске, а значит, всё это он делал, как и всегда, ради Орочимару.

— Идём, — процедила сквозь зубы она.

Их единственным оружием был последний шар со светом, поэтому шли они тихо, украдкой, боясь пропустить малейшие признаки приближения шума. Поначалу Сакура думала, что они будут двигаться к одному из выходов, но Кабуто повёл её на верхние этажи, к камерам. Разумно: там они могли не только узнать, где ходит Сакон, но и отследить перемещения Кидомару. Сакура даже надеялась найти там Джиробо: после всего случившегося она сочувствовала тому: тот видел, как его команда разваливается и не мог ничего с этим сделать, а теперь его друзья были мертвы.

Дверь в комнату наблюдения была распахнута настежь, а внутри их ждали лишь осколки камер. Кабуто со свистом выдохнул воздух — он всегда так делал, когда хотел выругаться, но маска вечно вежливого слуги не позволяла. Сакура могла представить, сколько не самых приличных слов он произнёс мысленно.

— Опоздали, — констатировал он.

— Сакон был здесь? — Сакура заозиралась, ей казалось, что монстр вот-вот внезапно выпрыгнет из-за угла.

Кабуто злобно пнул стекло на полу — обломки одного из мониторов.

— Если бы. Сакон разрушает только живых существ. Это работа Кидомару. Значит, он уже знает, что мы пошли его искать. Плохо.

— Что тогда? Идём к выходам? — спросила Сакура и тотчас поняла, что к выходам им идти точно не стоит. Этого ожидал Кидомару, и тому бы хватило ума, чтобы не придумать другой план.

У Сакона были две цели — Кидомару, как предатель, и Сакура, похожая на Ино. Вероятно, убить их он хотел одинаково сильно. У Кидомару было преимущество — он последним смотрел на камеры и знал, где находится монстр. Зато у Сакуры был Кабуто — ну, союзники никогда не бывают лишними, даже ненадёжные. Силы были равны и все это понимали.

— Нет. Бездумно продолжать бродить по коридорам, рискуя нарваться на Сакона, мы не можем. У нас остался один шар со светом, но он слабый и может не помочь. Зайдём на склад со свитками. Мне кажется, я знаю, что может его остановить.

В который раз за сегодня Внутренняя Сакура захотела придушить Кабуто. Почему он говорил о способе победить Сакона так поздно? И вообще, на того не работали никакие дзюцу — так чего он хотел?

— На самом деле этот план пришёл мне в голову только что, иначе я бы предложил его раньше, — поспешил оправдаться Кабуто. — Существует также вероятность, при попытке использовать нужный свиток, мы умрём. Но это лучше, чем ничего. Не теряем времени понапрасну, идём.

— Так ты расскажешь мне, что это за печати на этом свитке? — спросила Сакура, стараясь угнаться за Кабуто. Они и прежде шли быстро, но теперь почти бежали. Неизвестно было, сколько времени понадобится Кидомару, чтобы придумать, как покинуть убежище. На всех выходах были мощные печати, но паук был хитёр.

— Не скажу. Это тайна господина Орочимару. Если свиток нам не пригодится, я предпочту, чтобы ни одна живая душа не узнала о том, что там, — слово «живая» Кабуто произнёс с особенной интонацией, давая подсказку.

Сакура знала, что Орочимару одержим идеей бессмертия, но не знала, насколько далеко тот зашёл. Со смертью мало кто решал играть — все дзюцу, хоть как-то связанные с ней, относились к запретным. Она читала, что Второй хокаге Тобирама Сенджу умел возвращать людей к жизни, и тела восставших нельзя было уничтожить, только запечатать. Однако эта техника была давным-давно утрачена. Неужели Орочимару удалось её восстановить? Это объясняло, как ему удалось убить Третьего хокаге: что именно произошло во время того поединка, никто так и не знал. Но как восставшие мертвецы могли победить живого мертвеца-Сакона? Нет, это точно не могло быть то запретное дзюцу.

— Пришли.

Кабуто поднёс руку к дверной скважине и дверь с лёгким щелчком отворилась. Едва ли её можно было открыть другим способом: она принимала лишь чакру Кабуто и его господина.

Сакура ещё никогда не была в этом помещении. Чем-то оно было похоже на архивы хранилища в Кумо: свитки едва умещались на полках, но если в Кумо те были в основном бесполезным барахлом, здесь каждый был ценным сокровищем, за которое любое из деревень многое бы отдала.

Судя по всему, именно Кабуто размещал свитки здесь, потому что на то, чтобы найти нужный, он потратил несколько секунд. Выглядел тот абсолютно заурядно: понять по внешнему виду, что скрывается за символами, мог бы опытный шиноби, но Сакура в этом пока ещё не разбиралась.

— Подержи, — он бросил свиток ей в руки, легко, будто тот ничего не значил. — Мне надо закрыть склад.

Кабуто сложил несколько печатей, так быстро, что Сакура, хоть и старалась, всё равно не смогла распознать все. Тигр-бык-коза и… что там было ещё?

— Вот и всё. Теперь можем уходить, — ничего объяснять Кабуто так и не собирался.

— Не можете, — раздался за спиной ледяной голос.

Сакура обернулась. Кидомару спрыгнул с потолка — он всегда умел там прятаться незаметно — держа в руках натянутый лук. Он был не похож на себя прежнего: стал намного крупнее, прежде смуглая кожа стала совсем тёмной. Сакура уже видела его таким, когда Четвёрка Звука сражалась против дзёнинов Конохи. Она бы не справилась с ним и в его обычной форме, а второй уровень проклятой печати делал его равным Саске.

— Я знал, что вы сюда пойдёте, — сказал он, очевидно, гордясь своей смекалкой. — Вы же без Орочимару и его свитков ничего не можете.

— Мне напомнить, чьей силой ты пользуешься прямо сейчас через печать? — медовым голосом осведомился Кабуто.

Кидомару закатил глаза — все три, включая открывший на лбу — крыть было нечем, и его хвастовство не нашло должного отклика.

— Хочешь, чтобы я не пристрелил тебя прямо сейчас — идёшь со мной, — бросил он Сакуре и затем обратился к Кабуто. — А ты — не мешайся под ногами.

Сакура с опозданием поняла, что всё ещё держит в руке свиток, и стоит так, что Кидомару этого не видит. Стараясь двигаться как можно медленней, она вложила свиток в широкий рукав — повезло же ей надеть кофту.

— Без проблем, — покорно кивнул Кабуто, и в этом показном смирении было больше бунта, чем в открытом сопротивлении. — Сакура, отвечая на твой последний вопрос — для того дзюцу нужна ДНК цели.

Вопрос? Но Сакура же ничего не спрашивала. Что именно пытался донести Кабуто так, чтобы Кидомару ничего не понял? Чьё ДНК она должна была добыть? Паука? Но ведь свиток не предназначался для него, это было оружием против Сакона.

— Что ты сейчас ей сказал? — вскинулся Кидомару. Он понимал двусмысленность разговора, и это его бесило.

— Мы с ней разговаривали, когда ты нас прервал. Вдруг она умрёт, так и не узнав, как работает одно из самых элегантных дзюцу господина, — Кабуто старательно изображал безумного учёного, подражая Орочимару. Он не надеялся, что Кидомару в это поверит: просто знал, что у того не хватит терпения во всём разбираться. — Если хочешь, я и тебе расскажу.

Последняя фраза была гарантией того, что Кидомару не станет спрашивать. Так и произошло:

— Заткнись. Последуешь за нами — убью. Ты всего лишь жалкий медик, это будет несложно.

Сакура не видела лица Кабуто, но была уверена, что тот скривился в презрительной гримасе. Будучи типичным представителем мира шиноби, Кидомару недооценивал целителей. Конечно, в открытом бою он бы победил Кабуто, но ведь в чистом поле обычно никто и не бился. Жаль, что отравленные кунаи едва ли могли подействовать на человека со вторым уровнем печати, но у Кабуто были и другие способы победить. По крайней мере, Сакура надеялась на это, пока шла вперёд под прицелом Кидомару. Кабуто остался далеко позади, можно было только догадываться, что он будет делать.

— Ты знаешь, что Таюя умерла? — поинтересовалась Сакура и её голос дрогнул. Рыжая девушка никогда не была ей близка, но в последние минуты жизни той она увидела в ней себя.

Разговаривать с кем-то позади себя было странно, а представлять, что он целится в спину — ещё чуднее. Сакура продолжала идти, волевым усилием заставляя себя не поворачивать голову назад.

— Видел по камерам, — хладнокровно отозвался Кидомару.

Сакуре предполагала, что среди приспешников Орочимару полно ему подобных бесчувственных психопатов, но даже для неё это было слишком. Таюя была способна злиться, радоваться, удивляться — она была живой. Неспособный даже на каплю сострадания Кидомару был всё равно что мертвец.

— Как ты можешь? — с горечью спросила она, понимая, что совершенно напрасно задаёт этот вопрос. — Таюя любила тебя. Она на всё это пошла, только чтобы тебе помочь.

Наконечник стрелы упёрся Сакуре в спину, и она замерла. Возможно, она преступила грань, желая, чтобы тот сказал хоть что-то хорошее о Таюе?

— И где я сейчас? Бегу из места, которое с натяжкой мог назвать домом, спасаясь от чудовища, которое идёт за мной по пятам. Потому что одна дура не сумела выполнить свою работу. Что ж, это был её выбор — вот так умереть.

Это прозвучало как мрачное пророчество. Однажды Сакура вполне может услышать те же слова от Саске. Она видела его — повзрослевшего, с новым узором в алых глазах и жутковатой ухмылкой. Если он поддастся соблазну обрести мангекё шаринган, она будет обречена умереть, а он — стать подобным Кидомару. Неизвестно ещё, что хуже.

Когда-то она поклялась себе, что будет рядом с Саске до конца жизни. Потом решила, что ни за что не станет для него Кимимаро — безмолвным слугой, желающим умереть ради прихоти хозяина. Затем поняла, что будет сопротивляться, если Саске нападёт на неё. Теперь же она давала себе новое обещание: выжить несмотря ни на что и не допустить, чтобы Саске даже в голову пришла мысль о том, что он мог бы пробудить мангекё шаринган за её счёт.

— Чего ты добиваешься? — сменила Сакура тему. — У тебя не получится покинуть убежище через выходы. Если бы ты знал, как обойти печати Орочимару, то уже был бы далеко отсюда.

Не то, что бы Сакура надеялась услышать внятный ответ. Для Кидомару она была заложницей, врагом, бесполезной девчонкой — никак не тем, с кем стоит откровенничать. И всё же если Кидомару хотел вскрыть печати, ему следовало брать в заложники Кабуто — тот мог знать хоть что-то, правда, он бы ни за что не предал своего господина и, скорее всего, отказался бы говорить.

— Увидишь, — зловеще произнёс Кидомару. — Или, точнее, услышишь.

От последнего слова по спине у Сакуры мурашки пробежали. Кидомару ожидал, что они столкнутся с Саконом? Он увидел это по камерам, но почему тогда не сделал ничего, чтобы обойти монстра? Жизнями они рисковали одинаково. Или у него было что-то, способное успокоить, остановить монстра? Но тогда почему он не воспользовался этим раньше? Что-то определённо менялось с её появлением. А что, если Кидомару не просто предполагал встречу с Саконом, но и ждал её? Ему надо было открыть дверь, мог ли это сделать Сакон…

Мог. И если бы не Кидомару и Сакура, уже давно бы это сделал. Сакура вспомнила холод, который шёл от Сакона, когда тот шумел. Прежде она считала это очередным проявлением сверхъестественной силы, но не находила этому никаких объяснений. А разгадка-то была куда проще: Сакон одной своей потусторонней чакрой подавлял другую чакру. Чидори Саске смог создать, потому что находился достаточно далеко от монстра. А вот хлипкие печати в стенах не выдерживали и переставали давать тепло. Это мог заметить и Кидомару. Значит, всё, что ему нужно было — приманить Сакона к заблокированному выходу и задержать, чтобы даже самые сильные печати Орочимару пали под действием шума. Был ли способ задержать Сакона без риска для собственной жизни? Кидомару точно не стал бы действовать необдуманно.

Ожидаемо они вышли к одному из выходов. Не понимая, что Кидомару планирует делать дальше, Сакура остановилась. А затем что-то тяжёлое больно ударило её по лопаткам, отбросив на пол. Барахтаясь в липкой жёлтой паутине, Сакура догадалась: Кидомару выстрелил стрелой с тупым наконечником обмотанным липкими нитями. Ему не нужна была её смерть, для того, чтобы привлечь внимание Сакона она была нужна живой. С трудом перевернувшись на спину, Сакура с ненавистью уставилась на Кидомару. Должно быть, так же чувствовал себя Саске, когда его обездвижил Кабуто, только вот её не берегли, а собирались принести в жертву монстру.

— Это из-за тебя погиб Укон, значит, он будет мстить тебе! — выкрикнула она. — С чего ты взял, что именно меня он захочет убить в первую очередь?

— Финальный штрих, — Кидомару снял с пояса фиолетовую верёвку — традиционный пояс, который носили практически все жители убежища — и бросил на барахтающуюся в путах Сакуру. — Видишь ли, это не мой пояс. Я одолжил его в комнате, где жили Сакон с Уконом. Сакон придёт в бешенство от одного вида. Я же буду наблюдать за этим из первых рядов.

При помощи липких нитей он подтянулся наверх, сливаясь с тенями наверху. Лёгкое гудение шума раздалось неподалёку. У Сакуры оставались считаные минуты, чтобы что-то придумать. Она не могла сдвинуться и на сантиметр. Печати в таком положении сложить не получится, да и что бы она могла? Пальцы, прижатые к боку, судорожно сжали свиток, назначение которого она так и не знала.

Кабуто сказал: «Нужна ДНК цели». Он хоть догадывался, в каком положении она окажется? Мог ли он просчитать план паука? Ведь и Сакуре удалось его разгадать, пусть и не до конца. Изначальной целью был не Кидомару, а Сакон. Получить его ДНК, не встречаясь с ним, было нельзя, а встреча закончилась бы её гибелью. На что тогда надеялся Кабуто?

Верёвка! Кабуто выдавал одежду Сакуре, он же когда-то подбирал её и для четвёрки Звука. Он мог с самого начала понять, что Кидомару надел пояс Укона. И, судя по всему, Кидомару не утруждал себя стиркой — на поясе красовалась россыпь багровых пятнышек. Крови должно было хватить.

С трудом высвободив левую руку из-под паутины, Сакура подтянула к себе пояс. Кидомару наверняка наблюдал за ней, но ничего не предпринимал. Любые движения были слишком медленными: то ли дело было в паутине, то ли ей так казалось, потому что шум приближался.

Прижав подбородок к груди, Сакура наблюдала, как в конце коридора появляется Сакон. Он двигался медленно, подволакивая ноги, но оттого был не менее неотвратимым. У Сакуры был только один шанс — одна надежда.

Свиток раскрылся с тихим шелестом и соприкоснулся с поясом — через паутину, но этого хватило. А затем посреди коридора раскрылась огромная печать. Чёрными узорами она растеклась по полу и поползла вверх по стенам. Закричал Кидомару. Он рухнул вниз, и странные белые листки облепили всё его тело. Мгновение — и всё стихло: и Кидомару, и Сакон.

Паутина перестала облеплять тело Сакуры, лишившись своего владельца. Сакура приподнялась на локтях и ахнула: вместо Кидомару перед ней стоял Укон — не тот, ужасающий, а вполне себе обыкновенный, неизуродованный, только глаза стали полностью серыми.

— Спасибо, — прошептал он Сакуре. — Ты помогла мне встретиться с братом.

Сакон подошёл к брату, но он больше не источал прежней угрозы. Без шума он казался не жутким, а жалким. Не дойдя до Укона каких-то пол метра, он рухнул на пол. Потусторонняя сила окончательно оставила его.

— Мы скоро встретимся, — просипел он брату. — Скоро...

Кабуто вышел из бокового прохода незаметно, его лицо было бесстрастным. Руки складывали печати — быстро и точно. Когда он закончил, словно ветер подул — вновь превратившись в листки, Укон рассыпался пеплом. У выхода из убежища остались только Кабуто, Сакура и окончательно мёртвое тело Сакона.

— Ты, наверное, спросишь меня, что же произошло, — самодовольно заявил слуга Орочимару.

Сакура смотрела в пустоту. Ей было холодно. Хотелось поесть и лечь спать. И не просыпаться.

— Я убила Кидомару, — отстранённо прошептала она.

Кабуто потом рассказал ей, что произошло. Техника Эдо Тенсей призывала души умерших из загробного мира, для этого достаточно было ДНК воскрешаемого и сосуда — любого живого человека. Сакура была тем, кто использовал запретное дзюцу, поэтому техника выбрала ближайшего в радиусе досягаемости — и им оказался Кидомару. Когда Укон, пусть и временно, вернулся к жизни, связь между братьями больше не связывала потусторонний и этот мир. Шум, воплощённая ненависть братьев, убивал не столько потому, что был из другого мира, а сколько за счёт перепада чакрового потенциала — так, во всяком случае, сформулировал это Кабуто. Чакра в Чистом мире работала совсем по другим законам, чем в мире живых. Воссоединение братьев, пусть и при помощи некромантии, решило эту проблему.

Кидомару с самого начала был обречён: именно его Кабуто изначально и планировал использовать как сосуд для призыва Укона. Нашёл он Кабуто с Сакурой чуть раньше, чем планировалось, но это ничего не меняло. Пока Сакура и Кидомару шли к выходу, Кабуто следовал за ними. Даже если бы Сакура не сумела самостоятельно развернуть свиток, он бы сделал это за неё. Правда, возможно, к тому моменту она была бы мертва из-за встречи с Саконом. А дальше требовалось дождаться естественной смерти Сакона, который бы уже не питался потусторонней связью с братом и развеять Эдо Тенсей.

Сакуре в общем-то на всё это было наплевать. Она слушала это лишь потому, что у неё недоставало сил заткнуть уши. Да и не хотелось. Ей уже вообще ничего не хотелось.

«Убийца. Убийца. Убийца», — набатом звенело у неё в голове. Она осуждала Саске за мысли о пробуждении мангекё шарингана, а сама своими руками убила человека. Не лучшего, но человека. Это произошло случайно, она не знала, как именно сработает свиток, только догадывалась. Это ничего не меняло. Её руки были в крови.

Кабуто говорил что-то ещё, пытался её растормошить, сдвинуться с места, но безуспешно. Его голос, обычно такой убедительный, теперь звучал как назойливое жужжание мухи где-то на периферии сознания. Затем ушёл: то ли докладывать своему господину об успешной ликвидации угрозы, то ли куда-то ещё.

Сакура продолжала сидеть на полу, обхватив колени руками. Можно было бы лечь и не просыпаться, но на полу оставался пепел от Кидомару, а она не хотела его касаться. Камень высасывал из неё тепло, но этого было недостаточно.

Джиробо подошёл незаметно. Вообще, габариты Джиробо не подходили для того, чтобы делать что-то незаметно, так что в любой другой раз Сакура услышала бы его шаги задолго до того, как он подошёл к ней. Он что-то сказал, затем помахал у неё перед глазами рукой — даже не моргнула. Внимание ему удалось привлечь одним-единственным способом: он схватил её за шкирку, прямо за кофту, и легко оторвал от пола. Сакура сопротивляться не стала: если он хотел отомстить за товарищей, она была готова принять заслуженное наказание. Однако Джиробо, подержав её в воздухе несколько секунд, со вздохом прислонил её к стене. Покачнувшись, Сакура удержалась на ногах. Разница в росте была велика, и чтобы видеть лицо толстяка, ей бы пришлось задрать голову вверх. Так что она стояла, почти утыкаясь носом ему в грудь. Джиробо выругался, но до Таюи в богатстве лексикона ему было далеко. Мысль о погибшей девушке болью отозвалась в голове у Сакуры.

Кулак последнего выжившего члена четвёрки Звука врезался в стену в каких-то сантиметрах от лица Сакуры. Камень рядом с её виском с сухим хрустом осыпался, царапая щёку. По лицу пробежала тёплая струйка крови и на какое-то время к Сакуре вернулась возможность слышать.

—… Кидомару заслужил смерть. Я понимаю, что у вас в деревне, такое произносить не принято, вы же там все добрые и светлые, но так бывает. Кидомару предал своих же, и ему повезло, что он не так долго мучился перед смертью, как этого бы хотел я, — вероятно, Джиробо смирился с тем, что Сакура не станет его слушать и снова использовал её, как способ выговориться. — И всё, ради чего я пришёл — это сказать тебе спасибо за то, что ты убила эту тварь. И я сейчас вовсе не о Саконе говорю.

Джиробо был… благодарен? Сакура ожидала чего угодно, но только не этого. Более того, в своеобразной манере он пытался её утешить, убедить, что она поступила абсолютно верно. Голос, беспрерывно провозглашавший «убийца» стих. Внутренняя Сакура — та яростная часть, которую Сакура привыкла подавлять — была солидарна с Джиробо. Она сделала то, что должна была.

Положа руку на сердце, Сакуре не было жалко Кидомару. Не потому, что он хотел её смерти, не потому, что он подстроил гибель Укона. В Кидомару не было ничего человеческого, и это было вовсе не о шести руках. Самые ужасные люди умели иногда сострадать и любить: пусть и выборочно, пусть и плохо — но любить. Кидомару на это не был способен — просто хищник, вечно голодный до власти.

Дело было не в том, что Кидомару погиб, а в том, что сделала Сакура. Воля Огня не запрещала убийства, тем более, в качестве защиты. Это было какое-то более глубокое внутреннее убеждение. Жизнь священна. На войне, да и просто на миссиях, случается всякое — Сакура знала, что рано или поздно, ей придётся лишить кого-то жизни. Она была не готова, что это произойдёт так рано. Оправданность убийства не избавляла от тяжести на душе.

Джиробо одобрительно хмыкнул — видимо, мысли Сакуры отражались на её лице.

— Тебе надо отдохнуть, так что я отнесу тебя в комнату.

— Зачем? — тихо спросила Сакура, всё ещё поражённая неожиданной добротой.

— Нечего тебе тут сидеть. Если верить Кабуто, долго на камне сидеть будешь — цистит заработаешь, — отрезал Джиробо. — А лекарства у нас на исходе, а до ближайших деревень мы в метель можем и не дойти.

Цистит. Лекарства. Метель. Всё это звучало слишком буднично и обычно. Сакура не успела это обдумать — Джиробо снова поднял её, закинул на плечо, как мешок с провизией, и взвалил на плечо. Мир перевернулся с ног на голову.

Разглядывая мелькающие перед глазами пол и стены, и стараясь не думать об осевшем на них пепле от Кидомару, Сакура запоздало поняла, что последние слова не принадлежали Джиробо. Они были цитатой Кабуто, направившего Джиробо за ней. Едва ли лучший шпион Орочимару когда-либо испытывал муки совести из-за убийства. Вероятно, он просто не знал, что ей сказать.

* * *

После пережитого кошмара Сакуре удалось каким-то чудом заснуть и подремать пару часов. Ей ничего не снилось, и она испытала странное чувство вины за то, что тело никак не реагировало на пережитое. Её должно было быть плохо, очень плохо из-за убийства. Она ведь не какой-то бесчувственный приспешник Орочимару!

Сакуру разбудил стук в дверь — негромкий, но настойчивый. Она даже не успела толком проснуться и ответить, как дверь открылась. На пороге стоял Саске. Если бы не произошедшее, она была бы безумно счастлива его видеть, тем более, что он сам пришёл к ней, проявил инициативу. Сейчас Сакура ощущала только недоумение.

Рука у Саске всё ещё была забинтована, но аккуратнее, чем прежде, когда это делалось в спешке — кто-то совершил перевязку. Едва ли это был Кабуто: после парализующего куная Саске бы не подпустил того к себе ни на шаг. Джиробо? Сакура отбросила эту мысль. Нет, Джиробо был слишком неуклюж. Орочимару? Смешно. Могли ли в убежище прибыть ещё люди? Пожалуй. Лишившись разом большей части четвёрки Звука, змеиный саннин вызвал из других убежищ новых бойцов.

— Привет, — неловко поздоровалась Сакура, потому что Саске начинать разговор не хотел. — Как ты? Как руки?

Сказала и осеклась. Напоминание о левой руке — той, которую Кабуто оцарапал кунаем — было лишним. Зачем она испортила их встречу в первую же минуту? Но Саске сделал вид, что не услышал неуместного вопроса:

— Я в норме. А ты? Не ранена?

Забота тронула Сакуру даже сильнее доброты Джиробо. Саске зашёл к ней только чтобы узнать об её самочувствии. Не было никаких секретов, недомолвок, загадок, к которым она привыкла, общаясь с Кабуто. Насколько же проще с ним было!

— Я в порядке, — сказала Сакура и разрыдалась.

Что-то сломалось в ней в этот момент. Ей казалось, слёзы она выплакала ещё к смерти Кимимаро и вот уже месяц прекрасно обходилась без них, хотя в Конохе могла позволить себе реветь по пустякам. Всё это время она так старалась быть храброй сильной. Да, иногда её накрывала паника, в основном из-за чувства вины и тревоги за других, да, когда это происходило, она теряла рассудок. И всё же она не плакала. Ей было стыдно, что Саске это видит, но она ничего не могла с этим поделать. Сакура приказывала себе успокоиться раз за разом, но безуспешно. Её словно разломило на части, ни одна из которых не была привычной Внутренней Сакурой. Одна была той, кем она хотела бы стать — холодной, решительной и невозмутимой, вторая — обыкновенной тринадцатилетней девочкой, и вторая больше не подчинялась первой.

Саске так и остался стоять в дверях, не решаясь зайти. Глупо было ждать от него утешений — на такое он никогда не был способен.

— Ты знала, на что тебя ждёт, когда шла сюда, — наконец, заявил он. — Если не способна убивать — уходи, пока ещё не поздно. Тебе нечего здесь делать.

Сакура знала, зачем Саске всё это говорит. С того момента, когда он решил, что не станет пробуждать мангекё шаринган, его целью стало вернуть Сакуру в Коноху во что бы то ни стало. В том числе если это бы означало причинение ей невозможных страданий — понимание было ещё более мучительным.

— Я не уйду, Саске, — выдавила она из себя. — И буду готова убить ещё раз, если потребуется. Но это не означает, что мне не будет больно всякий раз, когда я…

Сакура прервалась: к горлу снова подкатил комок. Сказано было достаточно, чтобы Саске услышал остальное. Хочет, чтобы с ним был безучастный союзник, способный лишь выполнять приказы — пусть обращается к Орочимару, только вот змей ему противен именно поэтому. А она будет плакать не потому, что осознанно разрешила себе, а потому, что по-другому не может.

— Как скажешь, — по непроницаемому лицу Саске было трудно понять, о чём тот думает. — Я хотел предупредить: я разговаривал с Орочимару. Он утверждал, что нашёл способ сделать гарантировать, что, предав его доверие, ты умрёшь. Когда он осуществит свои планы, ни я, ни Коноха — никто не сможет тебя защитить.

Исследование тела Хьюги дало свои плоды. Через три года Сакуре надо будет не просто сделать так, чтобы Орочимару не захватил тело Саске, но и придумать, как защитить саму себя. Должно было стать страшно, но сейчас «три года» казались слишком далёким сроком.

— Хорошо. Если Орочимару убьёт меня — хотя бы пробудишь себе мангекё, — попыталась пошутить она. — Но не старайся получить его раньше времени.

— Как скажешь, — отстранённо повторил Саске, смирившись с её упрямством.

И ушёл, аккуратно закрыв за собой дверь, оставив Сакуру наедине с бурей эмоций и тысячью мыслей. Сакура была не в силах обдумывать ни одну из них. Она вспомнила, как в одной из книжек, выданных Кабуто ещё до миссии в Кумо, прочла глупый факт: плачущий человек задействует сорок три мышцы лица. Должно быть поэтому Сакура, несмотря на недавний сон, чувствовала сильную усталость.

Орочимару где-то в лаборатории прямо сейчас готовил её погибель. А ей снова задремать мешала только вновь появившаяся резь в глазах, хотя прежде последствия шума не проявлялись. Сакура испугалась, что в дальнейшем симптомы могут и усилиться, а она и зрячей бороться против змеиного саннина не сумела бы. Так она и лежала, снедаемая тревогой и болью, пока дверь в комнату не открылась снова.

Сакура замерла, мысленно готовясь к худшему: Кабуто с новыми заданиями или, что было бы ещё страшнее, Орочимару, готовый поставить на ней печать. Но в проёме стояла незнакомая девушка. Она была ровесницей Сакуры, но возраст больше не внушал доверия — четвёрка Звука тоже была не сильно её старше. Ярко-красные волосы были коротко острижены, малиновые глаза за тёмной оправой очков смотрели оценивающе: в них не было ни злобы, ни тепла. Одета она была в слегка поношенную простую одежду — рубашку и брюки, а руке держала кожаную сумку — тоже потрёпанную. Иными словами, она производила впечатление практичного человека, который не обращает на свою внешность ни малейшего внимания.

— Я — Карин, — представилась девушка. — Меня прислали осмотреть тебя.

Значит, предположение Сакуры оказалось верно — в убежище действительно прибыли новые люди. Был ли кто-то, кроме Карин? Это она перевязывала Саске? Задавать вопросы странной девушке пока было задавать рано.

Сакура думала, что сейчас та откроет сумку и достанет оттуда какой-нибудь жуткий хирургический эксперимент, но Карин просто подошла к ней и села рядом на кровать.

— Я — сенсор, — объяснила она. — Моя задача — изучить твою чакру.

Сакура ждала боли, зуда и других неприятных ощущений, но ничего не почувствовала. Спустя каких-то несколько секунд, Карин широко распахнула глаза и воскликнула:

— Ничего не понимаю!

С этими словами положено оглашать самые жуткие диагнозы, поэтому после Сакура была готова услышать что угодно: что она умрёт через пару дней или что у неё отрастут рога. Но Карин заговорила, увлечённо и быстро, походя на Орочимару, расписывающего очередной грандиозный эксперимент:

— Конечно, лучше было бы, если бы я знала, как выглядела твоя чакра до происшествия, тогда я бы смогла оценить разницу. Но сейчас твоя чакра абсолютно обычная!

— Это же хорошо, нет? — неуверенно спросила Сакура.

— У тебя разве нет улучшенного генома? Других особенностей на генетическом уровне, либо приобретённых? Проклятой печати или её модификаций? — перечислила Карин.

— Нет.

— Тогда что ты делаешь в убежище? — искренне изумилась Карин.

В вопросе не было злобы и намерения обидеть, лишь искреннее, почти детское любопытство. Орочимару подбирал для себя лучших, находил людей с потенциалом и делал их сильнее — Сакура не вписывалась в это описание. Стоило ли доверять незнакомке и вообще объяснять что-либо? Карин не походила на четвёрку Звука, но первое впечатление могло быть обманчивым: Кидомару тоже, когда хотел, был довольно милым. С другой стороны, лгать не имело смысла. Если Карин задержится, то рано или поздно узнает всё от Кабуто или Орочимару.

— Я пришла сюда учиться, — уклончиво ответила Сакура. — Я хочу стать сильнее.

— Понятно, — протянула Карин, но её недоумённый вид говорил об обратном. — В общем, необратимых повреждений нет. На чакре есть рубцы и царапины, но они затянутся через пару дней. Но это не точно — сама понимаешь, я с таким впервые сталкиваюсь. Так что буду проверять тебя каждый день.

— Спасибо, — поблагодарила Сакура, чувствуя небывалое облегчение. «Рубцы» на чакре не говорили ей ничего, но раз Карин сказала, что ничего страшного, значит, так оно и было.

— Ты странная, — констатировала Карин. Прозвучало, как диагноз. — Меня об этом попросил господин Орочимару, вот и всё.

Сакура усмехнулась. В убежище, где каждый второй был полоумным маньяком, а каждый первый имел скелеты в шкафу (некоторые, вероятно, буквально), быть странной значило быть нормальной. А что скрывала Карин?

— Буду ждать нашей следующей встречи, — это было правдой. Она совсем не знала Карин, но ей казалось, что они сумеют найти общий язык.

— А, чуть не забыла, — спохватилась Карин уже у выхода. — Четырёхглазый, как там его, забыла, просил передать.

На пол полетела сумка — с ней девушка обращалась на удивление небрежно. Рылась в ней Карин с минуту, а затем на тумбочку рядом с кроватью поставила небольшой флакончик с бледно-золотистой жидкостью.

— Капать в глаза раз в три часа.

— Спасибо, — снова, не думая, сказала Сакура.

Кабуто избегал её? Вот уже второй человек так или иначе передавал ей его помощь, но сам он появляться не решался. В чём было дело?

— Прекращай, — раздражённо бросила Карин. — Вежливость тут не в почёте.

Наверное, она была права. Орочимару всегда говорил то, что думал, и его приспешники брали с него пример. Ныне покойная Таюя ругалась через слово, да и остальная четвёрка Звука никогда церемоний не разводила. Разве что Кабуто зачем-то пытался иногда изобразить из себя интеллигента. Но раз это злило Карин, у этого должна была быть причина.

— Тебе правда не нравится, когда тебя благодарят, или ты просто к этому не привыкла? — рискнула предположить Сакура.

Разбираться в чужих душах она не умела. Это было даже труднее, чем понять, о чём человек думает. Так что это был выпад наугад, но ей неожиданно повезло.

— Привыкнешь тут, — буркнула Карин, вновь присаживаясь рядом с ней. — Орочимару — первый, кто не только отбирает мои силы, но и даёт мне хоть что-то.

Из сумки помимо флакончика был извлечён термос и пара бутербродов — Карин производила впечатление человека, который носил с собой всё, что только могло пригодиться.

А затем они разговаривали ещё часа два. Карин, как на духу, выложила о себе всё. В родной деревне её чуть не загрызли до смерти в буквальном смысле — через укус она передавала чакру. Она была целителем, но не тем, которым стремилась стать Сакура: лечила интуитивно и тратила на это уйму сил. Орочимару для исследований хотя бы брал её кровь шприцом, так что в убежище никто не пытался покуситься на её силы.

Всё это развязало язык и Сакуре. Она рассказала о Конохе: о том, что не во всех деревнях в уникумах вроде Карин видят только инструменты, о воле Огня и о тех, кто остался в деревне — Наруто, Ино, Какаши. Нет, о сроке в три года и её любви к Саске Карин так и не узнала, конечно. И почему Сакура покинула Коноху, так и не спросила — понимала, что не ответит.

Сакура и Карин были похожи и различны одновременно. Они обе выросли в деревнях, обе покинули их и пришли к Орочимару по доброй воле, обе были связаны с целительством. Но насколько разными были их пути! И всё же Сакура чувствовала: Карин — один из двух людей, от которых она могла не опасаться получить нож в спину. Вторым таким человеком был, как ни смешно, Орочимару: тому было проще убить её в открытую, чем плести интриги. Змеиный саннин, как и Карин, был прямолинеен. Саске был слишком непредсказуем: Сакура никогда не могла предположить, что он выкинет в следующий момент. Он мог быть милосерден, заботлив, дружелюбен, а в следующую минуту что-то выводило его из себя и он пугал одним своим взглядом. Иногда казалось, что он —единственный, на кого можно положиться, но порой Сакура боялась с ним даже заговорить. Даже с Кабуто было проще. Не было вопроса: «Предаст он или нет?», — итак было ясно, что предаст, если потребуется. Кабуто был намного надёжнее: он предавал не из-за корысти, а исключительно из любви к интригам и сложным, запутанным планам. Эта предсказуемость успокаивала. Вспоминая миссию в Кумо, Сакура могла сказать, что ей даже нравилось с ним работать в атмосфере взаимного недоверия и полного уважения.

Ещё Карин была без ума от Саске. Ей хватило не взгляда, но вида его чакры. Она старалась это скрыть, но получалось неуклюже. Рассказывая о том, как она перевязывала ему руку, Карин сияла — и с гордостью демонстрировала укус на запястье. Она противоречила себе, ведь прежде утверждала, что больше не потерпит чьих-либо зубов на своей коже, и была полностью счастлива. Пожалуй, это было хорошо — влюблённость в Саске делала Карин ещё более надёжным союзником. А что касается ревности, то Сакуре было не привлекать: ещё в Конохе по Саске сходила с ума большая часть девчонок.

Лекарство от Кабуто помогло быстро: резь в глазах прекратилась после первого их закапывания. Засыпая, Сакура чувствовала странное чувство умиротворения. Как бы то ни было, знакомство с Карин было мало того что полезным, но и приятным. В один из их первых разговоров Кабуто сказал, что в убежище мало нормальных людей, но лишь теперь Сакура понимала его. Пусть и сам он нормальным являлся исключительно для себя самого.

* * *

Время пробуждения Сакура определила по часам — в убежище не проникал солнечный свет и без часов нельзя было определить даже день или ночь снаружи. Пять часов вечера — ничего удивительного: после вчерашних приключений она легла спать под утро. Глаза больше не болели, но на всякий случай она закапала их ещё раз. Она почувствовала голод — последний раз она ела больше суток назад. Пришлось плестись на кухню. Странно было понимать, что ещё несколько дней назад там хозяйничал Кидомару, а Таюя ждала, пока он приготовит поесть, а теперь они оба мертвы, и в смерти первого виновата Сакура.

По пути Сакура сделала небольшой крюк. Ноги сами привели её к выходу из убежища — туда, где она использовала свиток, а точнее — убила Кидомару. За прошедшее время кто-то уже успел убраться — пепла на полу больше не было. Легче от этого не стало — она всё равно никогда его не забудет.

Ещё не доходя до кухни, Сакура почувствовала резкий запах гари. В голове сразу вспыхнуло множество предположений, и в большей части из них следовало бежать, куда глаза глядят. Тревогу удалось подавить лишь мыслью о том, что пахло не горелой плотью или чем-то подобным: больше всего это походило на запах горелой выпечки. Не то, что бы Сакура часто ошибалась, когда готовила, наоборот, у неё был талант к кулинарии — не чета Кидомару, но всё же. А вот каждая попытка Мебуки, матери Сакуры, состряпать ужин, заканчивалась неудачей, так что аромат подгоревшей выпечки Сакура узнала легко.

Сакура осторожно выглянула в дверной проём. На столе лежал противень с булочками — оплывшими, утратившими форму, с угольно-чёрным низом. Всё было не так плохо, как могло быть — у Мебуки получалось намного хуже. В конце концов, булочки наверняка были съедобными, а возможно, и вкусными, но в любой пекарне их бы сочли браком. У стола стоял Кабуто, задумчиво разглядывая своё творение. Он не выглядел расстроенным, скорее, результат оказался ожидаемым. Поймав взгляд Сакуры, он слегка смутился:

— После гибели Кидомару у нас не осталось поваров. Найдём кого-нибудь быстро, а пока что… вот так.

Интересно, как Кабуто собрался искать повара? Если он, как и Карин, считал, что всякий, кто живёт в убежище, должен обладать уникальными способностями, то найти такого, умеющего готовить, было нереально. Можно сказать, им повезло с Кидомару. А если он собирался искать среди не-шиноби, то как будет выглядеть объявление? «Требуется повар в зловещее подземное убежище, без боязни змей, за риск умереть страшной смертью доплачиваем отдельно»?

— Судя по всему, получается не очень, — осторожно заметила Сакура. Похвалить результат усилий Кабуто она всё равно бы не смогла, да и тот ценил честность.

— Прощу прощения, — саркастически извинился Кабуто. — Я шпион, отравитель, медик и тот, на ком держится всё убежище. Не повар. Я могу сделать что угодно, следуя инструкции, но к сожалению, в огромной библиотеке господина Орочимару не нашлось ни одной кулинарной книги — те, что об искусстве приготовления ядов мы в расчёт не берём.

Сакура испытала удовлетворение от мысли, что нашлось хоть что-то, в чём она изначально была намного лучше Кабуто. Но упиваться этой мыслью просто так было мало — необходимо было доказать своё превосходство.

— Я умею печь, — предложила Сакура. — Вижу, у тебя осталось ещё тесто. Сделаем ещё одну порцию.

— Было бы здорово, — не стал отказываться от помощи Кабуто. — Заодно, когда приготовим, отнесёшь их с кофе господину Орочимару — он хотел, чтобы ты зашла к нему сегодня.

Нет, Кабуто не нравилось признавать поражение — в качестве мелкой мести одной своей фразой он испортил Сакуре настроение. Она со вчерашнего дня не вспоминала о змеином саннине и предпочла бы не думать о нём вовсе. Сейчас ей предстояло испечь для него булочки — вот сюр — и добровольно отправиться в логово зверя.

Аппетит пропал, но Сакура всё равно отломила себе кусок лепёшки и заставила прожевать — силы ей ещё были нужны — а затем принялась за дело.

Следующие два часа были потрачены не столько на готовку, сколько на объяснение Кабуто того, что именно она делает. Тот оказался неугомонным учеником и засыпал её вопросами о каждой мелочи. О большинстве нюансов Сакура и не задумывалась, действуя интуитивно, а теперь ей самой приходилось размышлять о причинах тех или иных действий. Почему нужно именно тёплое молоко? Можно ли было выбрать другую муку? И самое главное — что такое «солить по вкусу»?

— Зачем тебе это? — в конце концов, не вытерпела она. — Ты ведь не собираешься, пока не найдут повара, готовить здесь каждый день.

Кабуто, взбивая яйца с сахаром для начинки, настолько увлёкся процессом, что ответил не сразу.

— Господин Орочимару считает, что познание мира — вот единственная стоящая цель в жизни, — не отвлекаясь от миски с яйцами, объяснил Кабуто. — Однако его больше интересуют дзюцу, я же хочу рассмотреть мир во всех деталях.

— Зачем? — повторила Сакура, неудовлетворившись ответом.

Кабуто вздохнул, понимая, что коротким ответом здесь не обойтись. Взбитую начинку он поставил на стол и присоединился к Сакуре, которая с нажимом раскатывала тесто по столу, словно вымещая на нём всё раздражение.

— Как бы мы с тобой ни пытались, нам никогда не угнаться за сильными мира всего. Хьюги, Учихи, Сенджу, Узумаки, — от последней фамилии Сакура вздрогнула, так неожиданно она прозвучала, — всегда будут на шаг впереди, но лишь в той области, для которой они рождены. Это их слабость и сила одновременно. Раз уж ты рождён в клане Нара — изволь научиться управляться тенями. Учиха без шарингана — никто. А в другие искусства, не фамильные, они не лезут — там они окажутся слабее. Только вот и мы там блистать не будем: всегда найдётся гений, который будет лучше. Так что не стоит быть лучше всех в чём-то одном. Единственный путь — уметь всё, познать этот мир целиком и сразу.

— Это невозможно, — возразила Сакура. Она разделила тесто на равные части — оставалось придать им форму.

— Поэтому господин Орочимару и хочет жить вечно — чтобы сделать невозможное возможным, — в голосе Кабуто зазвучало восхищение. Он вылепил первую булочку — Сакура завидовала тому, как он быстро учился. — Но у меня действительно нет тысяч лет жизни впереди, поэтому я хочу решить проблему неравенства иначе. Шиноби ограничивают свои способности кланом, в котором были рождены, но обычные люди поступают точно так же. Они загоняют себя в рамки одной личности и всю жизнь боятся выходить за её рамки. Тех, кто способен мыслить одновременно и по-разному, называют безумцами.

Сакура отчасти была согласна. Она никому не рассказывала про Внутреннюю Сакуру — часть личности, в которую она вкладывала все сильные эмоции, которые подавляла: гнев, раздражение, обиду. С детства она понимала, что делить сознание на части считается чем-то нездоровым. И всё же на экзамене на чуунине именно Внутренняя Сакура смогла победить Ино, вторгшуюся в её разум. Так ли плохо было иметь несколько слоёв сознания?

— Чем слабее и беспомощнее человек, тем он способней к развитию противоречий к себе, — продолжал Кабуто. Перед ним на столе лежали уже три булочки. — Тиран-самодур казнит подданных за неосторожные слова, а придворные и рады воспевать его мудрость — вполне искренне. Едва его свергнут, они вознесут хвалу новому правителю и проклянут прежнего. Это механизм выживания, не больше.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурилась Сакура. Она ускорилась — не хватало только, чтобы Кабуто победил её в соревновании, которое она выдумала для себя только что — она должна была сделать больше булочек. — Как это связано с твоей целью?

— Представь, что ты соединишь в себе не две личности, а дюжину. Я научился этому ещё до встречи с господином Орочимару. Когда мне это необходимо, я просто становлюсь одной из своих личностей, меняя их по своей воле, как змея кожу, — Кабуто обмазал каждую из булочек глазурью.

Ещё во время вылазки из убежища в ближайшее селение Сакура поразилась тому, как Кабуто удавалось меняться в мгновение ока. Она думала, дело в опыте и умениях, а выходит, он перевоплощался по-разному?

— Так можно и с ума сойти, — Сакура с трудом уживалась с одной Внутренней собой, а чтобы их было больше? От одной мысли об этом голова начинала болеть. Она отметила, что булочек у неё получилось на одну больше, чем у Кабуто — маленькая победа.

— Можно. Поэтому нужен якорь — те основы, которые остаются неизменными. Мне ставить противень в печь?

Сакура машинально кивнула. Что могло быть якорем у Кабуто? Ответ напрашивался сам собой — преданность Орочимару. Даже вживаясь в роль лекаря-простака, он был готов защищать своего господина ценой своей жизни. Но были и другие мелочи: он ложился спать в девять вечера, любил лечить и фразу: «Я всё ещё не хочу умирать». На взгляд Сакуры, эти детали описывали Кабуто ничуть не хуже верности змеиному саннину.

— Однажды, — мечтательно прикрыл глаза Кабуто. По кухне расползался сладкий аромат булочек. — Когда личностей станет так много, что они будут описывать собой всех существующих в мире людей, я отброшу якорь. И тогда я стану всем и ничем одновременно. Уже поэтому я буду выше любого шиноби — мне не будет дела до их мелочных склок. Это будет полное забвение и совершенное познание всего мира.

Сакуру ничему не учила жизнь — она продолжала задавать вопросы, не думая, хочет ли знать на них ответ. Вот и теперь она не знала, хорошо или плохо, что она узнала цели Кабуто. такого она точно не ожидала. Кабуто всегда казался практичным: казалось, его интересовали выживание и выгода в целом. А выходит, он стремился к тому, от чего всякий разумный шиноби пришёл бы в ужас. Цель Орочимару требовала ужасных, неоправданных жертв, но она была несравнимо проще. Но что останется от личности, разделённой на части и неспособной собраться воедино? Кабуто что, хотел самолично уничтожить себя? Нет, случай с Таро показал, что самоубийц он презирал. В потере якоря он видел переход на новый уровень существования.

— И поэтому ты хочешь научиться печь булочки, — свела всё в шутку Сакура.

— Да-да, — улыбнулся Кабуто так невинно, будто всё это время они обсуждали готовку. — Это будет основа для ещё одного «меня». Ну что, долго ждать?

— Минут десять.

Сакура боялась, что всё это время Кабуто продолжит задавать ей вопросы, но опасения не оправдались. Он вспомнил об её глазах, посмотрел их и обнадёжил — день-два и они восстановятся полностью. Карин вчера тоже прислал он и находил девушку чрезвычайно забавной — так он о ней выразился, а Сакура не поняла, что именно он имел в виду.

Булочки получились идеальными — такими, какие не каждый раз выходили у Сакуры в Конохе. Радость портило только осознание, что с ними ей предстояло идти к Орочимару.

— Господин сейчас в своих покоях, — на поднос Кабуто поставил полный кофейник. — Знаешь, как туда идти?

Сакура отчего-то думала, что Орочимару поджидает её в лаборатории или, на худой конец, операционной. Он ассоциировался у неё лишь с исследованиями, и мысль о том, что он иногда отдыхает, не приходила ей в голову, несмотря на очевидность.

— Я провожу, — понял всё по её взгляду Кабуто.

— Спасибо, — если бы Сакура шла одна, то на пол пути могла бы передумать и убежать — по крайней мере, ей так сейчас казалось.

«Вот и всё», — думала она, механически переставляя ноги, тяжёлые, будто налившиеся свинцом. — «Прощай, свобода, здравствуй, рабство у змея. Рабство, которое выбрала я сама».

Эссе Катобу Кияши, студента 1 курса государственного университета страны Воды

Примечание: по личным обстоятельствам я не смог присутствовать на ваших лекциях по философии, поэтому изучал предмет самостоятельно. Насколько я знаю, качественное эссе — один из способов компенсировать пробелы в посещаемости и быть допущенным к экзамену.

Организованное, развивающееся общество невозможно без идеологии. Совершенная анархия — утопическая мечта, не имеющая ничего общего с реальностью. Идеология может быть примитивной или сложной, может быть задокументирована на тысячах свитках, а может оставаться лишь в умах тех, кто ей следует — так или иначе, она должна быть. Доверие возможно лишь тогда, когда рядом — единомышленники.

Существуют две крайности. Первая заключается в том, чтобы расписать все постулаты, возвести каждое требование в абсолют и и создать жесткую, незыблемую систему, которую правильнее было бы назвать догмой. Догма оставляет мало пространства для манёвра, зато обеспечивает предсказуемость и сплочённость. Она строится на чёрном и белом, на чётком разделении «своих» и «чужих», «правильного» и «неправильного». Общество с подобной идеологией едино, но хрупко. Самое малое нарушение, исключение из правил, влечёт за собой хаос. Приводить примеры здесь излишне — история не раз преподавала странам жестокий урок.

Есть и вторая крайность — принять в качестве идеологии некую «волю», расплывчатого набора ценностей, которые каждый волен трактовать по-своему. Когда нет чётких критериев, слова «предатель» или «герой» становятся оружием в руках того, у кого больше власти или красноречия. Доверие в таком обществе зыбко, ибо никогда нельзя быть до конца уверенным, разделяет ли твой сосед те же принципы, что и ты, или понимает их совершенно иначе. Воля Огня — философия Конохагакуре — классический пример подобной идеологии. Шиноби с малых лет учат: «Деревня превыше всего. Защити свой дом и свою семью». Но что кроется за этим «защити»? Как быть шиноби, если конфликт возникнет внутри деревни? Конохогакуре — сильная деревня, но одна гражданская война угрожает погубить то, что её основатели строили десятилетиями. Полагаю, если этот факт очевиден и мне, то руководству деревни Скрытого Листа он очевиден тем более, и любые попытки свергнуть текущую власть подавляются на корню, однако это не является решением проблемы в долгосрочной перспективе.

Среднестатистический человек принимает ту идеологию, в которой он был воспитан. Более того, тот, кто выберет другой путь, будет назван предателем. Рождение заранее определяет то, во что необходимо верить, чтобы тебя не осудили окружающие. Изначальная верность тем, кто тебя воспитал — базовая добродетель в большинстве обществ. Это, с одной стороны, абсолютно логично, ведь преданные граждане — залог стабильности, а с другой стороны, нарушение свободы воли — того, что было дано каждому от природы. Большинство людей не выбирают идеологию и почти ничего не знают об альтернативных взглядах на жизнь, что, впрочем, не мешает им испытывать гордость за государство или деревню.

Представим человека-нуля — изначально освобождённого от предрассудков и обязательств. У него нет ни родных, ни близких, более того, у него нет памяти — чистый лист. Может показаться, что этот человек-нуль — существо совершенно фантастическое, но все мы были им, едва появившись на свет. Разница только в том, что человек-нуль — это взрослая, способная принимать самостоятельные решения личность. Чем он заполнит внутреннюю пустоту, и так ли это необходимо? Его выбор будет определяться чередой случайных встреч и обстоятельств. Человек-нуль — идеально свободен, но неприкаян и опасен для любого социума, так как его ценности непредсказуемы. Человек-нуль подлежит уничтожению. Он может изменить свои взгляды на те, которые от него ожидает общество, и умереть, как конструкт, либо как индивид — даже в этом случае выбор за ним.

Однако теперь вообразим невозможное стечение обстоятельств — человек-нуль выживает, не примыкая ни к одной из существующих в мире идеологий. Он мог бы попытаться сконструировать что-то своё, то, что кажется ему естественным и правильным. В этом случае его философия будет лишь удачной компиляцией того, что уже существует в этом мире. Идеи не рождаются в вакууме. Даже бунт против системы формируется её же языком и в контексте её же противоречий. Свобода, которую обретает человек-нуль, оказывается иллюзорной: его сознание — это сосуд, который наполняется случайным содержимым окружающего мира. Он может выбрать комбинацию, но не может создать принципиально новый элемент. Его «собственная» идеология будет мозаикой из обломков догм, воль, философских тезисов и личных впечатлений, собранных под влиянием сиюминутных потребностей и обстоятельств. Абсолютная свобода от идеологии — это мираж. Сознание не терпит пустоты. Оно немедленно начинает структурировать опыт, искать закономерности, выстраивать иерархию ценностей — то есть создавать идеологию, пусть и примитивную.

Единственный выход для человека-нуля остаться собой, как бы парадоксально это не звучало — познать все идеологии сразу, возвысившись над ними. Узнать каждую, понять их механику, их сильные и слабые стороны. Его лояльность условна и ситуативна, а само понятие морали он отвергает как устаревшее. Это вариация сверхчеловека, но в отличие от понятия сверхчеловека, уже выведенного философами до меня, он не порождает новые, совершенные идеи, и не отвергает старые — он уже находится над самим понятием «идеи». Такой человек-нуль, достигший мета-позиции, становится чем-то вроде чистого разума, лишённого врождённых предпочтений.

И вот эта финальная стадия развития уже по-настоящему опасна для общества. Не потому, что человек-нуль опасен сам по себе — едва ли в его планах примитивное уничтожение мира. Однако его идеи — заразительны. И если появление одного человека-нуля практически невозможно, то появление последователей неизбежно. Эти последователи не будут людьми-нулями в полном смысле этого слова: так или иначе, они придут к своему состоянию, испытав чужое влияние, поэтому будут ещё опаснее. Не пройдя всего пути, они будут лишь карикатурно копировать внешние проявления — цинизм, беспринципность, тактическую гибкость. Заразившись идеей свободы от идеологий, они превратятся в орду конформистов нового типа. Их лояльность будет не просто ситуативна — она будет хаотична. Их отвержение морали будет не философским выводом, а оправданием для сиюминутных слабостей и жестокости. Они создадут не новую идеологию, а анти-идеологию, которая, по иронии судьбы, немедленно обретёт все черты самой примитивной догмы: нетерпимость к «верующим» (то есть ко всем, кто ещё во что-то верит), слепое поклонение риторике «просвещённого цинизма» и железную убеждённость в собственном превосходстве над «стадом». Следовательно, финальная опасность от человека-нуля — это не его собственные действия, а неконтролируемая мутация его идей при передаче. Он сеет семена абсолютной свободы разума, а прорастают плевелы абсолютного безразличия и вседозволенности.

Мы приходим к печальному заключению: абсолютная интеллектуальная свобода, достигнутая человеком-нулём, является социально бесплодной и этически тупиковой. Идеология — необходимый фундамент общества, в котором всякий разумный человек с уверенностью скажет: человек-нуль должен умереть.

Примечание профессора. Со стороны студента допускается слишком много допущений. Человек-нуль — концепция, не имеющая ничего общего с реальностью. Студент не допущен к экзаменационной сессии.

Покои Орочимару разочаровывали. Они должны были выглядеть зловеще, но были слишком обыденными. Заспиртованные пресмыкающиеся в банках, конечно, добавляли колорита, а оплывшие свечи вместо электричества погружали комнату в таинственный полумрак, но этого было недостаточно. Сакура поймала себя на мысли, что слишком привыкла к безумствам и ужасам убежища, настолько, что удивить её было непросто.

Сам Орочимару расположился в кресле за деревянным столом. Оно не было похоже на кресло-трон, изящное и грозное, которое Сакура видела при их первой встрече, напротив, оно было уютным и мягким на вид. Видимо, и Орочимару порой требовался отдых. И всё же Сакура не могла отделаться от ощущения, что она — полевая мышка, по глупости залезшая в змеиную нору.

— Добрый вечер, господин, — Кабуто слегка наклонил голову в знак почтения. — Булочки и Сакура успешно доставлены.

— Можешь идти, — Орочимару небрежно махнул рукой и обратился к Сакуре. — А ты не стой на пороге. Нам с тобой многое предстоит обсудить.

Итак, они остались совсем одни. В жёлтых змеиных глазах не было намерения убийства, лишь любопытство и лёгкая насмешка. Орочимару прекрасно понимал, что вызывает страх одним только своим видом, и наслаждался этим. Сакура бы и рада была бы казаться храброй, но получалось плохо. Она заставила себя пройти вперёд, водрузить поднос с кофе и булочками на стол и замерла. Даже эти простые действия отняли у неё немало сил.

— Сядь, девочка, не стой как на допросе, это раздражает, — прошипел Орочимару. Это было не предложение, а приказ — он вообще по-другому едва ли умел — так что Сакура подчинилась, опустившись на стул напротив.

Он отпил кофе и сморщился.

— Пережжён. Кабуто перестарался. Он вообще часто тратит на мелочи больше сил, чем требуется, ты заметила?

Змеиный саннин пытался завести непринуждённую беседу, и Сакура не могла не оценить его попытки. Но что отвечать? Едва ли слова будут иметь последствия, но говорить следовало осторожно и расплывчато. Чем быстрее Орочимару поймёт, что ничего дельного он на отвлечённые темы не услышит, тем быстрее он перейдёт к делу.

— Мне кажется, лучше лишний раз приложить больше усердия, чем наоборот, — заметила она, силясь избегать прямого взгляда Орочимару.

Орочимару театрально захлопал в ладоши.

— Дипломатично. На лицо влияние Кабуто. Совсем скоро ты отучишься говорить прямо и будешь лгать всем — врагам, союзникам, любимым, себе — потому что забудешь, каково это — говорить правду.

Змеиный саннин озвучивал потаённые страхи Сакуры. Кабуто рассказал ей, чего действительно хочет — раствориться в своих личностях — и этого она желала для себя всего на свете. Однако никто не мешал следовать ей своим путём. Наставник направлял, делился знаниями, но ни в одной деревне и стране ученик не был обязан следовать путём наставника. И определённо умение лгать и недоговаривать не было лишним — всё лучше смертоносной прямоты Орочимару. Хотя… погодите-ка, он сейчас и сам не был честен!

— Первым лгать начали вы, — Сакура дивилась собственной наглости. — Вам стоило сразу объяснить, зачем вы меня позвали, а не заводить бессмысленный разговор о кофе.

Кажется, после этих слов её должны были убить. Но Орочимару молча потянулся за булочкой. Он выглядел довольным, и Сакура поняла, что попалась на крючок. Разговаривать с дрожащей от страха девочкой ему было скучно, поэтому он спровоцировал её, добавив в беседу красок.

— Это не было обманом. Меня действительно интересует, что ты думаешь о Кабуто. Разве ты не хотела, чтобы он обучал тебя?

Сакура задумалась. О Кабуто она думала слишком много. Одна часть её впечатлений противоречила другой, а цельного образа собрать не получалось, и теперь она знала почему.

— Из него выйдет хороший учитель: он знает много полезного и умеет доходчиво объяснять. Он бесконечно вам верен. Он немного сумасшедший, как и все в этом убежище, — в трёх предложениях сформулировала свои мысли Сакура.

— Верно, девочка. Все мы немного сумасшедшие, и не только здесь — Коноха полнится безумцами. Поздравляю, ты прошла испытание.

Испытание? Сакура подозревала, что Орочимару просто-напросто проверяет её, но не ожидала, что он обозначит это настолько конкретно. Следовало привыкать к его прямоте.

— При нашей первой встрече ты произвела на меня не самое лучшее впечатление, — ну да, Сакура прекрасно помнила, как впервые назвал её Орочимару — «обуза». — У тебя нет ни уникальных талантов, ни умений. Брось я тебя на арену сражаться с заключёнными, ты не продержишься и минуты, а перспективных бойцов я отбираю именно так. Однако по словам Кабуто на миссии в Кумо ты работала неплохо, да и с Кидомару догадалась, как справиться. Ты умеешь рассуждать и делать выводы, а это порой ценнее врождённых способностей. Мне интересно, что из тебя получится за эти три года.

Орочимару говорил намеренно ровно и безразлично. Сакура не убедила его в собственной полезности — она лишь доказала, что за ней будет забавно наблюдать. Это должно было расстроить, но Сакура с удивлением обнаружила, что ей всё равно, что о ней думает змеиный саннин. Он не собирался её убивать, у неё было время — те самые три года — чтобы подготовиться.

— К тому же, ты готовишь просто невероятные булочки, — подытожил Орочимару, опустошая поднос. — Итак, к делу.

Прежде практически сливавшийся с креслом Орочимару по-змеиному гладко и мгновенно подался вперёд — теперь из разделяло меньше полуметра. Усилием воли Сакура подавила желание броситься прочь.

— Тело Хизаши меня обрадовало и разочаровало одновременно, — ленивый тон тут же сменился деловым. — Восстановить бьякуган, уничтоженный печатью, теоретически возможно. Но это займет годы кропотливой работы, а у меня, как ты понимаешь, есть проекты поважнее. А вот при изучении печати возникло досадное затруднение.

Сакура нутром почувствовала, что сейчас-то она и услышит самое неприятное.

— Я полагал, что через печать можно будет контролировать человека, от его действий до мыслей. Однако техника оказалась крайне специфичной: тяжеловесной, грубой, предназначенной исключительно для клана Хьюг… Иными словами, я, конечно, могу поставить на тебя печать, но при этом ты умрёшь, тем самым обесценив мою работу. Ни я, ни ты, этого не хотим.

— И что теперь? — спросила Сакура, облегчённо выдыхая.

Всё складывалось как нельзя лучше — Кабуто мог учить её целительству, а Орочимару никак не мог контролировать. Вместе с тем, она испытывала противоречивое чувство разочарования. Неужели их миссия в Кумо была практически бесполезна? Столько страхов, рисков, событий — и напрасно?

— В Кумо ты рисковала жизнью, чтобы получить печать на лоб и перестать быть свободной — не могу лишать тебя такой возможности, — в глазах Орочимару засверкали искорки злого веселья. — С этого дня ты полноправный житель этого Убежища, ученица Кабуто и моя подчинённая. Встань, подойди к комоду напротив кровати и открой ящик, который на нём стоит — там тебя ждёт подарок.

На ватных ногах Сакура направилась к комоду. Она ещё не оправилась от неожиданного облегчения, а теперь её надежды и мечты вновь разбились вдребезги. Ничего хорошего там быть не могло. Небольшой деревянный ящик, резной, со множеством завитушек, скорее шкатулку, она открывала медленно, ожидая внутри чего угодно — от пустоты до ядовитых гадов.

На чёрной бархатной подушечке покоилась широкая лента бирюзового цвета. Сакура взяла её в руки, и та оказалась неожиданной тяжёлой для простого куска ткани.

— Под цвет глаз подбирал, — с садистским удовольствием заявил Орочимару. — Надень её.

Судя по длине, лента походила на чокер, но у неё не было ни застёжек, ни завязок, ничего, чтобы закрепить её. Сакура озадачено поднесла её к голове, и лента, как живая, сама обвилась вокруг шеи. Дышать стало чуть труднее, а затем лента сама расслабилась и неприятные ощущения ушли.

— Отравленные лезвия пронзят твои артерии, и даже если тебе каким-то чудом удастся это пережить, ты умрёшь от потери крови. Всё очень просто. Можешь думать и говорить, что хочешь — тут я над тобой не властен. Однако если ты попытаешься предать меня или выйти из-под контроля, то умрёшь. Кстати, если Саске попытается убить меня, вне зависимости от того, будешь ли ты ему помогать, тебя ждёт та же участь.

Сакура вздрогнула всем телом, её рука невольно потянулась к шее. Лента казалась невесомой, почти неощутимой, но теперь она чувствовала её как удавку. Ну да, у Орочимару было своеобразное чувство юмора — он считал, что Сакура отказалась от свободы и поэтому дарил ей рабский ошейник. Было бы унизительно в ответ подарить ему столь желанной зрелище собственной паники.

— Эта лента ведь работает, используя вашу чакру? — уточнила она, стараясь сохранить хладнокровие.

— Хочешь вызнать, какие печати наложены на ленту, чтобы её снять? Не выйдет, девочка, — Орочимару в третий раз за разговор демонстративно не назвал Сакуру по имени. А может, он его и вовсе не запомнил?

— Не хочу умереть из-за недоразумения. Даже здесь есть место, блокирующее чакру. Я могу столкнуться с противником, который будет поглощать чакру. Как вы поймёте, предала я вас и пытаюсь сбежать или нет?

Вопрос был настолько практичным и лишённым паники, что во взгляде Орочимару что-то изменилось. Теперь он смотрел на неё почти с уважением.

— Я не думал об этом, — признался он. — Лента сработает тогда, когда я этого пожелаю, либо в случае, если связь со мной будет утеряна. В бою это вряд ли произойдёт — враг будет пытаться высосать всю силу из тебя, а не из ленты. А вот в комнату из кварца тебе путь отныне заказан, увы.

Это было ожидаемо — в комнате можно было говорить с кем угодно и о чём угодно. Это подходило под понятие «свободы», которой Сакура была отныне начисто лишена. Бирюзовая лента была гладкой, чуть прохладной, и на ощупь не отличалась от обычного шёлка, но под подушечками пальцев она теперь воображала тонкие лезвия, смазанные смертоносным ядом. Стоит ей ошибиться или просто надоесть Орочимару — её жизнь закончится.

Опускать руки было рано. Проклятый срок в три года превращался в благословение. У Сакуры было время, чтобы разобраться в работе ленты. Орочимару ведь делал её наспех, значит, могли быть какие-то лазейки, которые он не учёл, и которые работали бы в её пользу. Яд? Обучение у Кабуто могло подсказать, как с ним справиться, возможно, разработать противоядие. Этого было всё ещё недостаточно, чтобы выжить, но первый шаг к освобождению был ясен. Да и сожалеть было уже поздно. У неё были шансы отказаться от попыток помочь Саске, вернуться в Коноху, и каждый раз она отвергала их осознанно.

— Благодарю за подарок, — в духе Кабуто сказала Сакура, наконец. Она не знала, сколько молчала, пытаясь свыкнуться с непривычными ощущениями, но всё это время Орочимару сидел, не шевелясь, наблюдая за её реакцией.

— Рад, что тебе понравилось, Сакура, — Орочимару впервые назвал её по имени. — Можешь идти.

* * *

Завтра они должны были перемещаться в другое убежище, и это не могло не расстраивать: Сакура едва разобралась, как ориентироваться здесь. Утешало то, что многие убежища походили друг на друга, так что адаптация не должна была занять много времени.

Разумеется, после визита к Орочимару Сакура сразу же направилась к Карин. Та вовсю обживалась в своей комнате, несмотря на то, что точно знала о необходимости скорого переселения. У неё было не так много своих вещей — сумка, термос, несколько книг, но всё это было настолько хаотично разбросано, что комната казалась заполненной вещами. Всё кричало о принадлежности этого места Карин, а та этого и добивалась. По рассказам Карин, та никогда не имела не то что своего дома или комнаты, но даже своего угла, и теперь выглядела исключительно довольной.

Изменений в чакре со вчерашнего дня Карин так и не обнаружила. А на ошейник отреагировала неожиданно восторженно:

— Здорово! Значит, ты теперь — точно на нашей стороне, а Саске не придётся выбирать между тобой и обучением у господина Орочимару!

Казалось, Карин куда больше радовалась за Саске, чем за Сакуру. Ну, конечно, Карин ведь совсем ничего не знала. Когда придёт время, Сакура обязательно ей всё расскажет, но пока это было слишком опасным. Карин была импульсивна и будто бы не слишком привыкла находиться в обществе. С неё бы сталось, узнай она правду, прямо сейчас, натворить каких-нибудь глупостей. Например, как-нибудь незаметно убить Сакуру до того, как та станет проблемой для Саске. Без Сакуры Саске сможет, не колеблясь, пойти сражаться с Орочимару. Мангекё шаринган, который он вполне может обрести, даст ему невиданную силу. Сакуре нравилась Карин, но умирать от рук той никак не хотелось.

— У тебя случайно нет идей, как снять этот ошейник? — перешла Сакура к тому, ради чего на самом деле пришла к Карин.

Способности девушки были не до конца понятны. Она называла себя сенсором, но это было довольно обширное понятие. Диапазон возможностей сенсоров — от простого ощущения присутствия чакры до способностей улавливать мельчайшие изменения эмоций окружающих. Карин совершенно точно была талантлива, иначе бы не считала, что в убежище только носители уникальных улучшенных геномов, но в чём конкретно заключался её дар? Однако если у кого-то Сакура и смела просить помощи, то у неё.

— Снять? Зачем? — в изумлении округлила глаза Карин.

Она правда играла в дурочку или проверяла Сакуру? Нет, не в характере Карин было лгать и манипулировать — она искренне не понимала, зачем избавляться от знака доверия со стороны Орочимару, того, ради чего Сакура так упорно работала. Это очередной раз демонстрировало различия между ней и Карин. Определённо, Кабуто был прав — Сакура была единственным нормальным человеком во всём убежище.

— Мне не нравится носить на себе то, что может меня убить в любую минуту, — терпеливо пояснила Сакура. — Например, если я столкнусь со врагом, который заблокирует мою чакру. Хотелось бы иметь запасной выход.

— Угу, — хмыкнула Карин недоверчиво.

Сакура упрашивала Карин подсказать хоть что-нибудь ещё несколько минут, растянувшихся на целую вечность, прежде чем та сдалась. Способности Карин позволяли видеть как бы сквозь ошейник. Механизм внутри оказался точь-в-точь такой, как описывал его Орочимару: отравленные лезвия, активирующиеся от его чакры. Сакура могла сколько угодно теребить его, пытаться снять силой или дзюцу — это не помогало, но и не представляло смертельной опасности. Изрезать ленту случайно бы не получалось, а при намеренной попытке как-либо повредить ошейник иглы активировались. Об этом Орочимару не упоминал, видимо, считая это и без того очевидным.

Дар Карин был интуитивным. Она собиралась его развивать, но детально описать принцип работы ошейника не могла — не хватало знаний. Всё, что получилось узнать — едва ли Сакура за три года поймёт, как обойти дзюцу Орочимару, многократно превосходящего её и по силе, и по опыту. Пусть лента была для него минутной забавой, для неё работа с ошейником сразу означала шанс умереть. Оставалось то, о чём Сакура уже думала раньше — не пытаться освободиться, а сделать так, чтобы отравленные лезвия не были ей угрозой. Найти противоядие и какой-то способ пережить колоссальную потерю крови.

* * *

В поисках Кабуто Сакура заглянула в каждую комнатушку минимум по паре раз. Она уже почти привыкла к ощущению удавки, а в скором времени и сама мысль о ленте на шее должна была стать обыденной. В который раз Сакура поблагодарила богов за свою способность быстро привыкать к любым изменениям в жизни: иначе бы она в убежище долго и не продержалась. Иногда этот дар был ценней любых улучшенных геномов.

Сдавшись, Сакура пошла в комнату наблюдений — было бессмысленно бродить по коридорам, вместо того, чтобы изучать спешно восстановленные записи с камер. Взгляд зацепился за одинокую фигурку Саске в тренировочном зале — он отрабатывал какие-то неизвестные ей огненные заклятия. Раз за разом, раз за разом — было видно, что он едва стоит на ногах, но Саске продолжал. Через три года он должен будет не только уметь использовать множество приёмов, но и обладать стальной волей. Сейчас Сакура не была готова с ним говорить. Она позже скажет ему всё об ошейнике, чем вызовет его гнев на Орочимару, судьбу и её саму. Что-либо изменить в любом случае было нельзя — и Сакура об этом не жалела.

Сакуре пришлось искать Кабуто довольно долго, прежде чем в записи получасовой давности она заметила его выходящим из убежища. Понадеявшись, что тот не ушёл далеко, Сакура поспешила следом. Ей просто необходимо было поговорить с тем, кто был похож на Саске меньше всего. Неважно о чём, Кабуто вполне был способен поддерживать беседу о любой ерунде. Конечно, шпион Орочимару никогда не станет предавать своего господина, но она и не собиралась от него это требовать.

Вьюга снаружи давно улеглась. В Конохе Сакура никогда не видела столько снега — то ли зима была снежной, то ли убежище было достаточно далеко на севере. Несмотря на поздний час, холодно не было, а свежесть морозного воздуха успокаивала. Полная луна и чистое небо, полное звёзд, давали достаточно освещения, чтобы Сакура могла оглядеться. Стоило чаще выходить наружу, даже без веской причины — отныне она имела на это полное право.

Кабуто не уходил далеко. Выход из убежища скрывался в развалинах сгоревшего дома, от которого осталось две с половиной стены да остов. Он сидел на высоте третьего этажа, на слегка дрожащей от ветра балке, беззаботно свесив ноги вниз. Сакуру он заметил сразу. Его взгляд на мгновение задержался на её шее, и Сакура поняла: он знал о планах своего господина с самого начала. Ей стало обидно. Не то, что бы от Кабуто ожидалось что-то, кроме предательства, а это-то и предательством не было, но в глубине души она ждала, что он если не предупредит её в деталях, то хотя бы намекнёт ей на то, что будет происходить на встрече с Орочимару.

Кабуто не двигался, поэтому Сакура решила сама подняться к нему. Взбежала вверх по вертикальной стене, почти не касаясь её ногами — малейшее давление могло обрушить хрупкую конструкцию из кирпичей. Она давно не бегала вот так при помощи чакры — последний раз ей приходилось это делать ещё в Конохе. А до этого — в стране Волн. Тогда она впервые превзошла и Наруто, и Саске, и почувствовала себя чем-то большим, чем просто маленькой девочкой. Какое-то время она только и думала о том, как бы затмить собой команду — и не находила способа. Всё это казалось бесконечно далёким, сейчас бы она всё отдала за полную безызвестность и забвение, только бы все, кто был ей дорог, и она сама остались живы.

Она приземлилась на балку напротив, сохраняя баланс на узкой, покачивающейся под ногами древесине. Она не могла не вспомнить о Таро — одно неловкое движение грозило падением, но страх высоты был сейчас последним в списке её страхов. Ветер здесь, наверху, был сильнее. Кабуто был одет легко, но совсем не замерзал, как и когда-то на миссии в Кумо. Сакура отметила про себя — надо будет поинтересоваться рецептом согревающих зелий.

— В том, что господин Орочимару может убить тебя одной силой мысли, есть и плюсы, — оптимистично заявил Кабуто вместо приветствия. — Я могу рассказывать тебе что угодно, не опасаясь, что ты используешь эти знания против него.

Можно было подумать, что раньше у Сакуры были хоть какие-то шансы победить змеиного саннина. Было непонятно, издевается Кабуто или в самом деле ищет преимущества в её незавидном положении.

— Например? — без особого энтузиазма поинтересовалась она.

— Например, попробую изменить твой взгляд на жизнь. Я расскажу тебе о самых страшных угрозах, способных в мгновение ока погубить мир, — с явным удовольствием начал Кабуто.

Кабуто спрыгнул на землю и Сакура последовала за ним. Щепкой от бревна он начертал на снегу два символа, стандартные печати — взрыв и копия. В них не было ничего сложного, они были частью обязательной программой академии, так что не запомнить их мог только кто-то вроде Наруто. Сакура с немым вопросом в глазах уставилась на Кабуто — тешить его вопросами: «зачем» и «что это» было ниже её достоинства.

— Второй хокаге Тобирама Сенджу в своё время придумал занимательную, ныне забытую технику. Он совмещал эти две печати — задача нетривиальная, но сильному шиноби вроде него вполне посильная — а затем давал воскрешённым мертвецам. Те активировали свитки, они множились и взрывались, взрывались и множились… Просто и гениально.

Сакура никогда не слышала об этом раньше. В Конохе вообще не любили говорить об Эдо Тенсей и об её первооткрывателе, во всяком случае, с детьми. На войне все средства хороши — это все прекрасно понимали, но как-то неловко было обсуждать то, что самое жуткое полумифическое дзюцу было придумано именно Вторым. А вот идею бесконечных бомб Сакура бы не отказалась услышать ещё в академии — это был способ для каждого, вне зависимости от врождённых способностей и талантов.

— Чтобы печати работали, им нужно поглощать чакру. Рано или поздно процесс завершится, — возразила она, понимая, на что намекает Кабуто.

— А если дать печатям неиссякаемый источник? Проклятые печати господина — далеко не единственный способ использовать природную энергию. Совместим технику поглощения природной энергии, печати клона и взрыва — и получим неостановимую мощь. Когда огненная волна прокатится по всему миру, это переживут немногие — те, кто укроются в подземельях и обладатели сильной защиты. Но и они будут обречены: всё будет разрушено, не останется ни пищи, ни даже воды — всё поглотит пламя.

Звучало логично: всё, что требовалось для уничтожения мира, было не так уж и трудно достать. Однако хоть картины, которые рисовал Кабуто, и завораживали, верить в них не получалось — Сакура чувствовала какой-то подвох.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Изучив множество дзюцу, господин Орочимару выдвинул грандиозную теорию, — лица Кабуто в полумраке не было видно, но Сакура была уверена — его глаза сияюли, как и всегда, когда он говорил об открытиях змеиного саннина. — Чем бы ни была чакра — она не принадлежит нашему миру изначально. Слишком легко с её помощью можно погубить всё и вся. То, что может сотворить даже один человек, знающий необходимые дзюцу, ужасает. Как ты понимаешь, существует бесчисленное множество других способов превратить мир в выжженную пустыню. Возня деревень, кланов, месть — всё это бессмысленно, ведь один сумасшедший гений, один неудачный эксперимент, одна найденная в древнем свитке комбинация — и всё это исчезнет. Мир держится лишь на том, что пока ещё не нашлось безумца, который бы довёл до конца его уничтожение.

Наверное, правильной, ожидаемой реакцией на такие откровения была паника. Но Сакура то ли слишком много боялась в последнее время, то ли могла рассуждать о таких глобальных вещах исключительно теоретически. В последней Кабуто выделил «до конца», что подразумевало, что какие-то безумцы были, о чём она не смогла не поинтересоваться.

— Ирония в том, что сколько бы деревни не грызлись между собой, они легко объединяются против тех, кто угрожает всем, — с непонятной горечью усмехнулся Кабуто. — Около тринадцати лет назад группа учёных искала способ объединить печати в грандиозном соединении. Они не были шиноби, простые, увлечённые своим делом люди. Более того, они даже не желали никому зла, но учёный — это диагноз. Им было интересно, что получится… Коноха вырезала их всех, данные об экспериментах — уничтожила, а о произошедшем я знаю исключительно из рассказов господина. Неизвестно, сколько таких проектов было успешно задавлено в зародыше разведками других держав. Возможно, прямо сейчас в какой-нибудь подземной лаборатории кто-то на шаг ближе к финальной формуле, чем мы думаем. И мы даже не узнаем об этом, пока небо не окрасится в багряный цвет. Мир существует до сих пор только по удачному стечению обстоятельств.

— И что делать? — сдавленно произнесла Сакура. С опозданием, но она начала понимать жуткость ситуации, поразительно контрастирующую с бодрым тоном Кабуто.

— Что делать? — повторил эхом Кабуто. — Ничего. Жить. На самом деле, здорово, что мы все можем так взять и умереть — это делает нас равными. Неважно, селянин ты или прославленный шиноби знаменитого клана, преступник или хокаге — в случае гибели мира тебя ждёт ровно та же судьба, что и остальных.

Сакура всегда ценила в людях способность видеть хорошее даже в самых безвыходных ситуациях. Нытики, заведомо признающие своё поражение, бесили её до зубовного скрежета. Но взгляд Кабуто на мир был определённо слишком оптимистичным даже для неё.

— Как бы то ни было, я предпочту избежать такого конца, — заметила Сакура, надеясь, что хотя бы в этом они с Кабуто сходятся.

— Так и я тоже, — к её облегчению заявил тот. — Но если мир сгинет таким образом, то это хотя бы будет красиво.

Сакура и прежде к любым печатям относилась бережно, а сейчас и вовсе не могла отделаться от мысли, что перед ней начертана сама смерть. Она провела ногой по снегу носком ботинка, стирая символы. Это не решало проблему, но почему-то от этого простого действия стало легче.

— Ты говорил об угрозах, — напомнила она. — Это первая. Есть ещё что-то, о чём мне надо знать?

Кабуто лёг на снег. Поколебавшись, Сакура присоединилась, упав рядом. Она так делала только в детстве, и то её вечно ругали родители — боялись, что простудится. Забавно, что это её чуть не остановило. Вчера она стала убийцей, а сегодня боялась упасть в сугроб. Теперь перед глазами было только небо. Она бы не отказалась поваляться вот так с Саске, что уж там — было бы здорово, если бы вся Команда №7 могла бы однажды так собраться и разглядывать звёзды. Несмотря на холод, это было уютно и как-то… трогательно?

— Господин Орочимару много лет изучает Эдо Тенсей, — голос Кабуто убаюкивал, он словно рассказывал сказку. — В представлении Тобирамы Сенджу Эдо Тенсей было лишь военной техникой. Я участвовал в десятках, нет, сотнях экспериментах, связанных с воскрешением людей. В архивах убежищ ты найдёшь копии записей — крайне советую ознакомиться. Однако вот что не даёт мне покоя: ни один воскрешённый не рассказывал нам о посмертии.

В сравнении с печатями, которые могли не оставить и камня на камне, это звучало довольно безобидно. Да, некромантия пугала, но она всё ещё была чем-то на уровне страшилок, а не глобальных мировых угроз.

— Сакура, — мягко спросил Кабуто. Он понимал, что звучит пока что отнюдь не впечатляюще. — Когда ты жила в Конохе, как часто ты ходила в храм?

— Как и все, — недоумённо ответила Сакура, не понимая, к чему тот клонит. — По праздникам.

— И молилась? Просила у богов удачи, здоровья, любви?

— Да, — Сакура уже начала уставать от наводящих вопросов и испытывала лёгкое раздражение.

— А что заставляет тебя верить в то, что боги существуют? Что, если воскрешённые ничего не рассказывают о посмертии, потому что там — за гранью — ничего нет?

Вопрос повис в воздухе. Сакура пыталась ответить, но не находила слов. Вера не требовала доказательств — в этом и был её смысл. И всё же вопрос существования богов был настолько очевиден, что прежде Сакура над ним не задумывалась. Она вспомнила запах благовоний, от которых кружилась голова, деревянные фигурки божеств, как складывала ладони и шептала что-то заветное. Это было естественно, это было правильно, в конце концов, так делали все! Ну, почти все. В коленопреклонённого Орочимару в храме что-то не верилось.

— Деревни держатся на идеологии. Работай, не покладая рук, заботься о деревне, как о семье, будь готов отдать жизнь за близких — и в смерти ты обретёшь покой. Что останется от Конохи, когда её жители поймут, что их вера — ложна? Что тогда удержит шиноби от того, чтобы брать всё, что хочется, здесь и сейчас? Зачем жертвовать собой, если после тебя — лишь пустота, ничто? Если богов нет — то всё дозволено.

Теперь-то Сакура понимала мысль Кабуто. Если печати угрожали разрушить мир напрямую, то революционная мысль об отсутствии небес подорвала сами основы, на которых мир стоял. Однако не слишком ли легко Кабуто пришёл к выводу об отсутствии посмертия на основании одного лишь довода? Предполагать можно было всё, что угодно, но он был чересчур уверен в собственных словах.

Это не походило на привычный научный метод. «Если богов нет — то всё дозволено»? Он не отринул мораль, поскольку считал, что она не имела смысла, напротив: сперва он отказался от Воли Огня и любых других идеологий, а затем выдумал якобы разумное обоснование для своего поступка, и, вот ирония, поверил в него.

Удобно для Орочимару. Если за смертью — ничто, то его погоня за бессмертием — единственный разумный путь. Удобно для Кабуто. Если нет высшего суда, нет вечных ценностей, то его служение Орочимару — не рабство, а свободный выбор разумного существа в абсурдной вселенной. Попытки стать всем так и вовсе делали его равным несуществующим богам.

— Связь Сакона и Укона сохранялась и после смерти одного из близнецов, — сказала Сакура, не желая напрямую обвинять Кабуто в нелогичности.

— Это ничего не доказывает, — упрямо парировал Кабуто. — Связь близнецов — уникальный феномен, порождённый их биологической идентичностью и специфической чакрой. Там не было души, так, имитация личности.

Этот спор можно было продолжать бесконечно. Сакура даже могла бы предположить, почему воскрешённые Эдо Тенсей ничего не рассказывают. Например, они теряют воспоминания перед переходом в мир живых. Или их души «выдёргивают» из момента сразу после смерти, но до начала посмертия. Причин могло быть множество, но на каждый аргумент Кабуто бы выдвинул свой контраргумент.

Она продолжала рассматривать небо. Говорили, боги обитают где-то там, высоко, но Сакуре всегда это казалось красивой метафорой. Ей хотелось верить, что они рядом, готовые всегда прийти на помощь. Это помогало не чувствовать себя одинокой. Но и она видела в небесах определённый символ — знак того, что всегда есть нечто большее, чем ты сам. Что твоя жизнь — часть чего-то огромного, даже если ты не можешь этого постичь. Кабуто видел то же, что и она, но для него небо было просто частью пустой, холодной вселенной.

— Выходит, ты отвергаешь Волю Огня, потому что она отчасти — о будущем, в котором тебя может и не быть? — с горечью спросила Сакура. Не то, что бы она рассчитывала когда-либо изменить его мнение, просто различие между ними оказалось куда более фундаментальным, чем ей казалось прежде.

— Не только. Есть… довольно много причин, — туманно ответил Кабуто, намекая, что не хочет продолжать развивать эту тему. — Даже если бы боги существовали, это ничего бы не изменило. Ты знала, что в каждой стране есть множество сект, и каждая из них утверждает, что путь к спасению — только у них? Любая надежда на посмертие бессмысленна — вероятность угадать истинную религию ничтожно мала. Представь, сколько людей целые дни прославляет своих несуществующих богов, чтит бессмысленные заповеди и налагает на себя жестокие ограничения, только чтобы, умерев, узнать, что всё это — фальшь!

— Поэтому ничего не выбирать — самый безопасный путь?

— Считай, что это мой Путь Воды, заместо Воли Огня — гибкий, извилистый, без оглядки на людей и богов. Вода принимает форму любого сосуда, вода может быть чем угодно, она незаметна, но незаменима, так или иначе — это тот самый смертоносный дигидрогена моноксид.

Это было не просто беседой о вере и взглядах на жизнь. Кабуто повернул голову, прислонившись щекой к снегу. Теперь он смотрел на Сакуру пристально, почти не мигая, предлагая… разделить смысл жизни? О нет, это звучало хуже, чем было, почти с романтическим подтекстом. Сакура думала, что Орочимару будет пытаться переманить на свою сторону Саске — до того как узнала про три года — но совсем не ожидала, что это коснётся её. Кабуто и вправду пытался вербовать её? Надо было понять это ещё с того странного рассказа о личностях, когда они пекли булочки — кому попало о таком не говорят.

До прибытия из Кумо Сакура неоднократно размышляла о растущей пропасти между ней и Кабуто. Три года — и они враги. Ни о каком доверии в такой обстановке и речи идти не могло в её представлении, но Кабуто, безумный Кабуто, мыслил иначе. Чтобы не разорвать связь, он попытался стать с ней так близок, как только мог. Он и Орочимару едва ли рассказывал всё, что только что вывалил на неё, впрочем, сомнительно, что его господину было до этого дело. Он не просто делился знаниями: он делился самим собой — тем, существование которого так отчаянно пытался отменить.

И вот теперь Сакура должна была что-то сказать, и либо разрушить ту хрупкую недодружбу-недонаставничество, либо принять совершенно чуждую ей философию. Погодите-ка, разве Кабуто нужно было, чтобы она поддержала его мысли? Или куда важнее было, чтобы она понимала его и признавала право его идей на существование? «Одиночество — ужасная боль», — сказал когда-то Саске, и это было правдой для всех — и потомков великих кланов, и безродных сирот. А боль часто заставляет людей совершать безрассудные поступки. Именно это и двигало Кабуто сейчас — иначе он бы не стал раскрывать свои мотивы Сакуре настолько явно.

Молчание затягивалось. Сакура начинала замерзать — она надела тёплый плащ, но тающий снег постепенно проникал сквозь него. Кабуто ждал.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказала Сакура, наконец, подобрав слова. — Возможно, дело в твоём методе познания, он чересчур… теоретический. Жители Конохи выбирают Волю Огня не потому, что ждут воздаяния на небесах, и уж точно не потому, что страшатся наказания. Они жертвуют собой ради близких, потому что знают, что поступают правильно, и это чувство «правильности» никак не связано с идеологией. Сколько ни говори о нём на уроках, это лишь бессмысленное сотрясание воздуха. Это просто то, что дано нам с рождения. Не знаю кем — богами ли или иными высшими силами.

— Ты говоришь о совести, — голос Кабуто звучал устало. Он отвернулся и снова смотрел на звёзды. — Если бы мир был устроен так, как ты говоришь, жить было бы куда проще. Я не хотел говорить об этом, но причина, по которой мне бесконечно далека Воля Огня в том, что именно руководствуясь совестью и заботой о благе шиноби, меня чуть не убили в детстве, когда я ещё работал на Коноху.

Кабуто? Работал на Коноху? Да, даже Орочимару когда-то верой и правдой служил деревне, но представить, что Кабуто не всегда был предан Орочимару, было невозможно. Хотя, должно было быть что-то и до змеиного саннина? Теперь, когда он сказал об этом, Сакура удивлялась, что ей и самой это в голову не приходило. Неприязнь Кабуто к Воле Огня не была случайна, а его поразительная осведомлённость об устройстве деревни не могла объясняться простым шпионажем.

— Я был ценным шпионом, лучшим в своём поколении, одна беда — в какой-то момент выяснилось, что я знаю не просто много, а преступно много. Мои способности в ментальной защите в то время были весьма ограничены, попади я в руки к врагу — те получили бы козыри для борьбы с деревней. В Конохе есть один человек… не чета мягкотелым хокаге. Он принял лучшее для деревни решение: убить меня.

Сакура зачерпнула рукой снег. Уколы холода и онемение совсем не помогали справиться с душевной болью. Она знала, что деревня неидеальна, и предполагала, что те же АНБУ порой занимаются грязной работой, о которой ей не хотелось бы знать. Кабуто работал на Орочимару минимум семь лет — ровно столько он «пытался» сдать экзамен на чуунина. Если всё, что он рассказывал, правда, выходит, он был тогда ребёнком, даже младше неё?

— Ты его не осуждаешь. Того, кто приказал тебя убить, — с утвердительной интонацией проговорила Сакура. Уже одно это казалось ей немыслимым.

— Воля Огня утверждает, что он прав. Жизнь ребёнка — ничто, когда речь идёт о благе тысяч. Я уважаю того человека за то, что он честен перед собой и другими людьми, и никогда не изменит своим взглядам. Он не обманывает себя, как это делает большинство. Но я не могу принять идеологию, которая утверждает, что я должен быть мёртв.

«И ты бы, будь на моём месте, не приняла бы», — не стал договаривать Кабуто, но Сакура и так это прекрасно услышала. Несмотря на все свои убеждения, веру, принципы — она и в самом деле не знала, как бы поступила на его месте. Смирилась бы и приняла смерть, как должное? Нет, ни за что. Этот парадокс она познала совсем недавно. Она была готова отдать жизнь за Саске, если потребуется, но если бы он сам потребовал от неё самопожертвования — она бы отказалась. Сопротивлялась ему до конца, если бы он, окончательно обезумев, захотел заполучить мангекё шаринган. То же было и с Конохой: она ещё с академии знала, что однажды отдаст жизнь за деревню. Но умереть вот так, из-за чьего-то подозрения и призрачной опасности? Нет, дело было не в причинах — она не желала умирать, как преступница, приговорённая к смерти, даже если потом её оплачут и поставят хоть тысячу памятников.

— Как ты выжил? — Сакуре нужно знать всю историю целиком, чтобы понять хоть что-нибудь.

Она надеялась, что у истории будет счастливый конец, который её удовлетворит. Например, что того человека, приказавшего убить ребёнка, остановили и он больше никому не причинит вреда. Или Кабуто спасли генины из Конохи, решившие не исполнять приказ. Ответ разочаровал.

— Меня спас господин Орочимару, — это всё объясняло. — Правда, при этом погибла моя мать, но это уже совсем другая история…

Какой бы трагичной ни была ситуация, но Сакура еле удержалась от того, чтобы нервно захихикать. Кабуто издевался над ней. Зная, какую реакцию у неё вызовут рассказы о тёмной стороне Конохи, он решил её добить. Упоминание матери было нарочито безмятежным, как бы вскользь — не потому ли, что Кабуто сам пока не был готов делиться этим? Какую реакцию он от неё ждал? И почему считал, что она поверит во всё им сказанное?

Сакура окончательно замёрзла. Пора было уходить. Она поднялась и принялась отряхивать плащ. Кабуто не шевельнулся. Ну да, по его заверениям, простудиться он не рисковал.

— Ты ждёшь от меня сострадания, потому что я — из Конохи, — с каждым словом Сакура ссыпала с плаща всё больше снега. — И если ты мне не солгал, то мне правда жаль, что так вышло. Знаю, что это не поможет ни тебе, ни мне, но я бы многое отдала за то, чтобы дети и вообще невинные люди не страдали от действий деревень, особенно Конохи. Но окажись на моём месте кто-то другой, он бы ощутил то же самое. Наруто, Ино, Какаши, Саске — он бы в этом ни за что не признался, но так бы подумал. Воля Огня — это не список законов и убеждений, а нечто большее. И кем бы ни был тот человек, о котором ты рассказывал, как бы он себя не оправдывал, что бы он не думал по поводу своих поступков — он нарушил саму её суть. Так что твой пример не работает. Воля Огня никогда не говорила тебе умереть. Сомневаешься — спроси у Пятой хокаге, если доведётся встретиться.

Кабуто неожиданно громко, почти истерически рассмеялся. Сакура слегка увлеклась и заставила его вообразить крайне абсурдную ситуацию.

— Да что уж там, надо будет отправить письмо: «Любезная Цунаде Сенджу, мне срочно необходимо ваше экспертное мнение — насколько этично убивать детей во благо вашей деревни. Господин Орочимару передаёт привет. С уважением, лучший нынешний подчинённый вашего бывшего лучшего друга», — с искренним весельем в голосе произнёс он.

Сакура зажала рот ладонью, но плечи её тряслись. Слёзы — от смеха или от чего-то ещё — выступили на глазах. Она честно пыталась держаться — из уважения к Пятой, пусть она ту почти и не знала — но на последней фразе и её прорвало. Как, ну как они от мировых угроз дошли до этого?

— Я боюсь, она сожжёт это письмо, ещё прочитав обращение «Любезная», — чуть успокоившись, пробормотала Сакура.

— Не переживай, письмо до неё даже не дойдёт. Тот человек, о котором я говорил, скорее всего, его перехватит, — Кабуто пытался говорить серьёзно, но искорки смеха всё ещё плясали в его глазах. — И подаст в отставку, решив, что раз уж в его рутину врывается сюрреализм таких масштабов, значит, мир окончательно сошёл с ума и работа — пустая трата времени, ведь все мы обречены.

Они снова, уже тише, рассмеялись. А потом замолчали — и не произносили ни слова минут десять. Сакура стояла, рассматривая во мраке силуэт обгоревшего остова здания, а Кабуто лежал, всё так же рассматривая звёзды. Эта тишина была ценнее тысяч слов.

— Надо возвращаться, — Сакуре совестно было нарушать эту внезапно возникшую гармонию, но она понемногу переставала чувствовать пальцы ног.

Кабуто не ответил сразу. Он ещё несколько секунд смотрел вверх, словто прощаясь с безмолвным диалогом со звёздами, а потом плавно, без усилия поднялся. Снег почти не прилип к его плащу — Сакура задумалась, было ли это удачей или отточенным умением. Она бы не удивилась и второму варианту.

— Идём. Завтра нам предстоит много дел. Послезавтра, впрочем, тоже. И в течение нескольких следующих лет, — Кабуто деликатно не стал произносить осточертевшее «три года».

Вместе они дошли до жилых комнат в убежище. Прежде чем Сакура зашла к себе, Кабуто остановил её, легонько коснувшись руки.

— Спасибо за беседу. Мне будет о чём подумать, — эту скупую похвалу уже можно было считать победой. — Спокойной ночи.

Кабуто не был бы собой, если бы не вложил иронию в свою последнюю фразу. В ближайшие часы никакой речи о сне и не шло. Сакуре нужно было обдумать слишком многое. Ошейник, Орочимару, Саске, Карин, Кабуто, Коноха и её тёмная сторона — и смех, громкий и искренний. Пожалуй, выжить в убежище можно было только с чувством юмора. Правда, у местных обитателей оно было весьма специфичным, но Сакура почти начинала привыкать.

— Спокойной ночи, — сказала она отстранённо, как в полусне.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Плащ, отсыревший от снега, тяжело повис на плечах. Сакура стянула его, машинально повесила сушиться. Можно было бы использовать дзюцу — контролировать стихию воды у Сакура получалось довольно неплохо — но к утру он должен был высохнуть и сам.

Она подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене, чтобы закапать снова начинающие болеть глаза. В тусклом свете убежища её отражение казалось призрачным. Волосы понемногу отрастали: розовые корни уже на пару сантиметров перекрыли бледный цвет, в который она красилась перед миссией. Взгляд почти нехотя сместился на бирюзовую полосу на шее. Лента не блестела, она была матовой, как кожа змеи. Сакура осторожно провела пальцами по шёлковой поверхности. Если не знать предназначения ленты, она казалась совершенно безобидной.

Три года. Орочимару недооценивал её, если думал, что она будет сидеть, сложа руки, ожидая времени своей кончины. Она спасёт Саске, а потом… она не знала, что дальше, но до этого «потом» надо было ещё дожить. Саске не оставит мечты отомстить брату, но вернётся ли он после в Коноху? А она? И как быть с Кабуто?

Кабуто никогда не пойдёт против воли наставника, и не станет снимать ошейник. И всё же сегодня, на снегу, под звёздами, ей показалось, что она поняла его даже чуть больше, чем этого хотел он сам. Не было смысла переубеждать его в чём-либо, и всё же они могли быть не просто наставником и ученицей, а союзниками. То, о чём она думала раньше исключительно в теоретическом плане, предлагая изначально. Один целитель уже был ценен, но два сработавшихся в паре медика были редкостью, которую не могли не оценить деревни. Если бы только существовал шанс переманить его на свою сторону… Но эту детскую мечту следовало отбросить. Вне зависимости от того, кто победит — Саске или Орочимару — после этого сражения их пути разойдутся навсегда. И всё же ей бы хотелось хотя бы эти три года провести в его компании, хотя бы потому, что он был единственным, с кем в убежище она могла беззаботно смеяться.

Три года. Начинался обратный отсчёт.

Складывалось впечатление, что Джиробо был никому не нужен. Он никогда не был незаменим, но с гибели почти всей Четвёрки Звука прошло два месяца, и за всё это время Орочимару не дал ему ни одного поручения. Что уж там, он был бы рад, даже если бы его попросил о чём-то Кабуто, хотя терпеть не мог этого скользкого ублюдка. Однако день шёл за днём, а никто так и не подходил к нему.

Джиробо делал то, что считал должным и привычным — тренировался в тайдзюцу до изнеможения. Иногда бродил по пустым коридорам, завидя кого-то — сворачивал или молча обходил стороной. Он настолько отвык от общения, что не знал, как поведёт себя, если с ним заговорят. Может, ударит, а может, убежит. Перед сном он зажигал свечи и в душной комнате читал молитву о Таюе, Сакконе, Уконе и даже Кидомару. В конце концов, те были его семьёй, ему и надлежало о них заботиться. В углу стояла урна с прахом: он сжёг остатки тел Таюи и Саккона и ссыпал их туда вместе с пеплом от Кидомару. Можно было сказать, что Джиробо жил прошлым, но он был готов и жить дальше. Просто будущего ему никто не давал, а сам он его искать не привык.

Поэтому, когда Кабуто вежливо попросил Джиробо сходить в поселение за едой, он обрадовался, хотя прежде бы только с презрением сплюнул бы на землю, услышав такое. Он, элитный боец лучшего отряда Орочимару, должен заниматься унизительной рутиной? А сейчас и эта рутина была ему по душе.

Без Кидомару вопрос продовольствия в убежище стал особенно важным. Прежде готовкой руководил паук, еду часто добывал Кабуто. Однако теперь Кидомару был мёртв, а Кабуто уж слишком много времени тратил на свою новую ученицу Сакуру. Он утверждал, что ничего сложного Джиробо делать не нужно. В небольшом городке жил торговец, снабжающий их едой уже несколько лет — всякий раз, когда они прибывают в ближайшее убежище. Торговец догадывался, что поставляет провизию не совсем законопослушным гражданам, но в подробности посвящён не был. Джиробо должен был прийти, взять мешки с зерном, и уйти.

Глаза за время в полумраке отвыкли от яркого света, и Джиробо щурился на солнце всю дорогу. Кроме того, его мучил голод, несмотря на то, что он плотно позавтракал. Желание есть вообще часто не было связано с приёмами пищи. Он слегка волновался, а тревога всегда усиливала голод — никогда не проходящее чувство.

* * *

Сколько Джиробо себя помнил, он всегда хотел есть. Первое, что было в его жизни — запах плесени, грязи и сточных канав с помоями. Чернота переулков, серые стены, побелевшие от холода ладони. Мышиный писк, грубые слова и завывания ветра. Казалось, он провёл в этом мире вечность. Он был ничем, пылью под ногами тех, кто хоть что-то умел — им он отчаянно завидовал. Всё, что у него получалось, это просить милостыню, и делал он это из вон рук плохо. Он был крупным ребёнком, смотрел враждебно, изподлобья, по-другому не знал как. Мелкие монеты были скорее удачей, чем заслуженной наградой за его старания. И всё равно он бы помер без деда. Он не знал, были ли он родным, но ближе деда у Джиробо всё равно не было. О прошлом деда Джиробо почти ничего не знал: только то, что тот был когда-то шиноби, но покалечился на войне и ушёл из деревни, чтобы не быть там обузой. Деду тоже мало подавали, но он всё равно делился с Джиробо. Монетки тот обменивал на хлеб, чёрствый и горчащий, но если размочить его в дождевой воде, то вполне съедобный. Джиробо не знал, что можно есть вдоволь, каково это — чувствовать сытость. Наверное, в неведении было лучше.

* * *

— Вы к папе? Проходите, проходите, не стойте на пороге!

Джиробо с любопытством разглядывал стоящую перед ним девушку. Взгляд из-под насупленных бровей так и остался с ним с детства, но девушка будто бы не испытывала перед ним страха, хотя он был выше неё на две головы. Золотистые волосы были заплетены в сложную причёску, одежда довольно дорогая, роскошная: либо дела у её отца-торговца шли очень хорошо, либо тот до безумия баловал дочь.

— Папа задерживается, но будет через час. Вы, наверное, устали с дороги? Давайте я угощу вас ужином, — продолжала тараторить девушка, не отрывая взгляда светлых глаз от Джиробо.

Тот продолжил смотреть на неё. Должно быть, он слишком отвык от того, чтобы разговаривать с людьми в принципе. Она была слишком шумной и невыносимо яркой во всём — в том, как себя вела, говорила, даже глядела.

— Ох, какая же я грубая! — всплеснула руками девушка, по-своему поняв молчание Джиробо. — Совсем забыла представиться! Меня зовут Акико.

— Джиробо, — даже имя удалось произнести с трудом.

А дальше всё было как в тумане. Акико, не прекращая болтать о каких-то пустяках, накрыла стол. Запахи горячей пищи совершенно вскружили голову Джиробо. Он ел медленно, почти церемонно, чувствуя вкус каждого куска. Конечно, он уже давно не голодал, но и еду, приготовленную с такими заботой и усердиями, он ел редко.

Оказалось, Акико и не нужно было, чтобы он говорил. Ей достаточно было того, что он слушал. А ему… того, что вечный голод понемногу отступал, когда он ел то, что готовила она.

* * *

Великий глад начался внезапно. Наверное, для взрослых он был более предсказуемым: они-то знали и про заморозки, сгубившие посевы, и про конфликты на границах, из-за которых почти перестали ездить торговцы. Джиробо понял, что что-то не так, только когда прошёл день, второй, а ему не подали ни единой монетки. Тогда же по улицам стали ходить странные люди. Они были дружелюбны и приветливы, это-то и пугало: Джиробо раньше таких не видел. Они искали детей — сирот и тех, кого не могли прокормить родители-бедняки. Их забирали в приюты, где обещали обеспечить сытую жизнь, даже лучше, чем на улицах. Хотелось в это верить, но дед Джиробо не пустил: только наградил крепким подзатыльником за одну мысль о том, чтобы пойти за теми людьми. «Хотя бы умри человеком», — сказал он, и Джиробо тогда ничего не понял. Годами позже, Джиробо узнал от Кабуто, что это были люди Корня. Возможно, ему стоило пойти с ними, но сожалеть о прошлом было бессмысленно.

* * *

Сухо распрощавшись с пришедшим торговцем, Джиробо вышел из дома, пообещав себе обязательно вернуться как можно скорее. И это обещание он сдержал: он приходил в тот дом каждую неделю, к радости Кабуто беря на себя всю возню с продуктами. Всё было лишь ради того, чтобы сидеть, есть стряпню Акико и слушать её. Джиробо не запомнил ни одной из её историй, попроси она повторить, он бы и это не смог. Куда важнее была её улыбка, то, как она то и дело широко раскрывала глаза и сводила брови. Ей было за двадцать, а ему — всего пятнадцать, но он не задумывался об этой разнице. Ему ведь от неё ничего было не нужно: только, чтобы она была рядом. Он с тоской думал о том, что они вот-вот опять поменяют убежище, и ему придётся надолго расстаться с Акико.

Однажды что-то поменялось. Акико открыла дверь опечаленная и осунувшаяся, молча накрыла стол и ушла наверх, в свою комнату. Тогда Джиробо поднялся к ней и сказал, наверное, одни из первых своих слов ей:

— Что случилось?

Акико рассказала: отец договорился о помолвке. Он любил дочь, но в этом вопросе не допускал никаких пререканий. Акико жених ни в коем случае не устраивал: как минимум потому, что это был бы его третий брак. Акико фантазировала о побеге, но ей было некуда идти. Это было не больше, чем пустые рассуждения о том, чему никогда не бывать.

Джиробо еле сдержался, чтобы не предложить Акико пойти с ним. Кабуто давно намекал, что им нужен был кто-то на замену Кидомару. Не воин, не учёный, а просто человек, благодаря которому в убежище всегда будет что-то съедобное. Но как сказать об этом Акико? «Пойдём со мной туда, где в подземельях томятся узники, в лабораториях живьём режут людей, а мёртвые восстают из могил — там ты будешь счастлива»? А если утаить правду, чем он будет отличаться от агентов Корня, заманивающих детей в свою организацию?

* * *

Дед умер то ли от голода, то ли от старости, Джиробо так и не понял. Без него стало совсем худо. Тогда Джиробо начал есть землю. Оказалось, что она была разной: где-то чуть солоноватой, а где-то похожей на сухари. От земли болел живот и тошнило, но это помогало заполнить желудок. Иногда он ловил крыс. Дед говорил, есть их ни в коем случае нельзя, но Джиробо было уже всё равно. Пару раз везло, и он натыкался на собачие трупы. Собаки хватало надолго, но голод всё не уходил. Однажды он наткнулся на мертвеца: судя по одежде богатого, статного блондина. От чего он умер? Джиробо перевернул того и увидел перерезанное горло. С собой у мертвеца ничего не было: если он и держал при себе деньги, то их забрали убийцы. А затем у Джиробо потемнело в глазах, а когда помутнение ушло, Джиробо понял, что почти наелся. Богач был вкусным, и от осознания этого факта Джиробо стошнило. Он был бы рад почувствовать стыд, но все чувства внутри умерли, оставив только голод. Позже, когда господин Орочимару всё-таки подобрал его, он поражался, как Джиробо выжил: он ел столько дряни, что должен был непременно отравиться. Непримиримая жажда к жизни и выносливость — вот что привлекло Орочимару. И голод — никогда не утихающее чувство. К тому моменту Джиробо был готов перестать быть человеком — уже перестал — но от него это и не требовалось.

* * *

На следующий день Джиробо принёс Акико все свои деньги. Они у него, как ни странно, были — символические, их Орочимару иногда выдавал за выполнение поручений. Джиробо никогда не тратил их — ему просто не на что было. Одежду выдавали, еда была в убежище, о других радостях жизни он не знал и не мечтал.

— Это тебе, — два слова дались ему с трудом. Он долго думал, стоит ли их говорить, но это было всем, что он мог предложить Акико.

— А... — впервые Акико потеряла дар речи. — А как же ты?

Джиробо покачал головой, как бы говоря: "Мне не нужно".

— Уезжай.

Его сбережений должно было хватить, чтобы Акико уехала из города и обжилась на новом месте. Не то, что бы там было целое состояние, но Акико была смышлёной. Она сумеет правильно распорядиться деньгами.

— А ты? Ты мог бы поехать со мной?

Сердце, казалось, на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что звенело в ушах. Акико произнесла то, о чём он не смел и думать. Убежать. Быть с Акико. Интересно, она вообще знает, что он младше? Он ведь больше её... Глупые мысли лезли в голову одна за другой.

— Не могу, — выдавил он.

Проклятая печать — это не просто метка, это судьба, которую он выбрал, и от которой нельзя отказаться. Когда-то господин Орочимару спас его. Его могли звать чудовищем, монстром, демоном, но он сделал то, чего не сделали холёные шиноби деревень — спас умирающего ребёнка. И пусть он требовал за это цену — верную службу — Джиробо был готов её заплатить. Он останется в убежище до тех пор, пока от него там может быть хоть какая-то польза.

Акико резко поднялась навстречу и обняла его. Для этого ей пришлось встать на цыпочки, а ему — слегка наклониться.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала она ему, обдавая ухо горячим дыханием, хотя никто не мог подслушать их диалог.

Казалось бы, Джиробо должен был испытывать тоску или хотя бы печаль от расставания, но, возвращаясь в убежище с последними мешками зерна — они наконец-то переселялись — он испытывал только странное облегчение. Голод внутри него наконец-то затих, когда Акико обняла его. Может быть, всё это время его мучил не голод. но жажда человеческого тепла? Что бы ни ждало его дальше, он знал, что сделал правильный выбор.

…У каждого человека существует свой запас чакры. Здесь я оговариваюсь: человека, а не «шиноби». Да, способности какого-нибудь крестьянина ничтожны в сравнении с рождёнными в кланах, где столетия практики и селекции отточили силу, передающуюся по наследию. Известно, что чакра рождается из объединения физической (F) и духовной (D) энергии. Будем считать генерирующийся объём чакры функцией с двумя аргументами:

C_g = Ф (F, D)

Ф положительна, монотонна (чем больше каждый из аргументов, тем больше объём чакры). Функция индивидуальна для каждого человека, однако можно сделать предположить её мультипликативность: при отсутствии той или иной энергии C_g = 0.

Разберём подробнее, как именно формируются F и D. Обе переменные не постоянны и зависят от множества факторов, например, запаса сил и здоровья. Кроме того, в процессе выполнения дзюцу тратится чакра, а на её восстановление требуется время. Таким образом, и F и D будут зависеть от времени t. Обе энергии имеют свой предел, обозначим его F_max и D_max(он также индивидуален для каждого). Проклятая печать значительно повышает F_max и D_max, за счёт чего C возрастает многократно. Цель исследования — понять, как оптимизировать расход чакры. Для этого необходимо понять, от чего зависят J и K — скорости восстановления F и D соответственно. Экспериментально (с малой выборкой, необходимо увеличить для точного результата), было проверено, что скорость не коррелирует ни с объёмом чакры, ни с чем-либо ещё, и также является индивидуальной переменной. Чем ближе F и D к максимуму, тем медленнее прирост. Таким образом:

dF/dt = J * (1 — F/F_max)

dD/dt = K * (1 — D/D_max)

Рассмотрим подробнее функцию объёма чакры. Изменение запаса чакры вычисляется как разность генерации новой чакры и расхода её на дзюцу. Таким образом, общий объём чакры вычисляется по формуле:

dC/dt = C_g(t) — R(t),

где R(t) — расход чакры, управляемый параметр. C > 0…

* * *

Орочимару отложил записи и поднял голову.

— И это всё написала Сакура? — на всякий случай уточнил он у Кабуто.

Нет, он, конечно, знал, что Кабуто учит Сакуру не только медицине. Он сам мог часами жаловаться на позорное образование Конохи. Юные «гении» из кланов заканчивали своё обучение в академии в семь-восемь лет, а затем, при всей своей одарённости не могли решить простейшее квадратное уравнение. Не то, что бы дискриминант нужен был тем для выполнения заданий, но Орочимару считал, что интеллектуальной ограниченностью большинство шиноби отчасти обязаны именно такому фрагментарному обучению.

Поэтому Кабуто, взявшись стать наставником Сакуры, учил её всему, что знал сам, а это, помимо базовых навыков шпионажа и целительства, включало в себя и естественные, и точные науки. И всё же… дифференциальные уравнения? Орочимару сам, конечно, знал о них в свои четырнадцать, но от Сакуры он таких успехов не ожидал.

— Сакура говорит, что ей всегда нравилась физика, — пожал плечами Кабуто. — Она ещё в Конохе на спор с подругой прочла ваш учебник.

Орочимару недоверчиво хмыкнул. Времена, когда он пытался принести свет знания в неразумные головы жителей Конохи, давно прошли. Несколько десятков лет назад он и в самом деле написал учебник для академии, на его взгляд, достаточно понятный, и, самое главное — полезный. В нём ненавязчиво и постепенно вводились производные и интегралы, потому что физика без них была бледным подобием самой себя. С его точки зрения, не способным осознать всех масштабов науки, не стоило подниматься по званию выше генина.

С учебником обошлись по-свински. Хирузен категорически отказался рекомендовать его в программу академии, но с этим Орочимару мог смириться. Самым возмутительным было то, что циники из Конохи включили вопросы из него в тест на чуунина — тот самый, проверяющий умения учеников незаметно списать. Кабуто шутил, что одно лишь это могло служить оправданием нападения на Коноху, и в этом была своя часть правды.

— Она, конечно, мало что поняла, — продолжил Кабуто, глядя, как лицо его господина освещает редкая улыбка, больше похожая на оскал. — Ну, я и объяснил, что смог.

— Оптимизация расхода чакры, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс Орочимару. — Пока что всё примитивно, но давай представим, что будет, если Сакура преуспеет в своих научных изысканиях? Использовать чакру станут не только те, у кого её много, но и те, кто научатся регулировать её…

— И тогда количество шиноби многократно возрастёт, — подхватил мысль Кабуто. — Что приведёт к эскалации всевозможных конфликтов. Это как вручить каждому острый меч. И тогда четвёртая мировая война будет неизбежна, так что мы все умрём. Ой.

«Ой» он произнёс совершенно безмятежно, то ли не веря в картинку, которую рисовал ему господин, то ли безразлично относясь к концу мира — Орочимару и сам не до конца понимал Кабуто.

— Забегаешь вперёд. Не думаю, что всё закончится так печально. Пока что всё это очень похоже на утопические мечты о всеобщем равенстве. Думается мне, Сакура вдохновлялась чем-то подобным.

Кабуто подробно рассказывал о произошедшем на миссии в Кумо. Тогда Сакура сдружилась с простой девушкой, как её там, Ичиро? Орочимару, при всей прагматичности, по своей натуре был крайне сентиментален. Научные изыскания Сакуры, представляющие из себя пока что совершенно наивные попытки переложить знания о чакре на базовые знания дифференциальных уравнений, умиляли. Особенно, если учесть, что жить девочке оставалось меньше двух лет, а она для души занималась подобным! Всё-таки она была похожа на него самого куда больше, чем ей бы хотелось.

— Как мало времени порой отпущено одарённым, — с издёвкой не над Сакурой, но над собственными мыслями заявил Орочимару. — Однако всё к лучшему. Если она хочет чего-то добиться, то она будет торопиться. Вести работу опрометчиво, в спешке, копать там, где мы с тобой даже не подумали бы. Так что продолжай обучать её, Кабуто, помогай, если потребуется. Нужны будут подопытные для исследований — можете использовать, хотя, думаю, Сакура пока к такому не готова. Мне любопытно, к чему она всё-таки успеет прийти.

Кабуто поклонился и вышел из кабинета, оставляя Орочимару наедине с листами, исписанными формулами и революционными рассуждениями. У него были века впереди. У неё — месяцы. Наверное, ему будет даже грустно, когда Сакура умрёт. В конце концов, плакал же он, убивая старика Хирузена? Как там говорят, крокодильи слёзы? Ну, а у него змеиные. Хотя змеи плакать не должны — чисто биологически. Лучшее, что он сможет сделать для Сакуры — это увековечить её труды. Своеобразное бессмертие в памяти потомков.

У него было много своих дел, но всё это могло подождать. Орочимару взял перо — новомодными ручками он не пользовался принципиально — и принялся за работу. В работе Сакуры было слишком много недочётов, допущенных из-за недостатка информации, и он намеревался это исправить. Орочимару знал, что не всё из этого Сакура поймёт ни с первой, ни с десятой попытки, но для того ей и дан был в наставники Кабуто, чтобы разбираться в этом с ней. Он добавил соображения о нелинейности функции Ф вблизи нуля, сделал пометки о возможном влиянии эмоционального состояния на параметр K, набросал схему эксперимента по проверке гипотезы о мультипликативности. Сухие строчки формул обрамлялись язвительными замечаниями на полях: «Готов предоставить подопытных для большей выборки в любых количествах», или «Интересно, как скажется на J хроническое недосыпание? Спроси у Кабуто, он эксперт».

Глаза слипались: даже великому змеиному саннину требовался сон. Он отложил листы, намереваясь утром передать их Сакуре через Кабуто, а затем, тут же, на кресле, провалился в дрёму.

И снилось ему нападение на Коноху, всё, как было в тот день. Только теперь целью было не разрушение. Стоя перед Третьим хокаге, Орочимару провозглашал: «Я пришёл к вам за тем, что вы скрываете от других деревень! Раскройте мне доказательство теоремы о неявной функции!»

Базовые личности:

Крыса

Триггеры для активации: слежка, необходимость спрятаться, оценка рисков.

Черты: сверхбдительность, параноидальная осторожность, пессимистичный расчёт, минимизация присутствия.

Функционал: невидимость в толпе, работа в режиме "серой мыши".

Бык

Триггеры для активации: задача на выносливость.

Черты: концентрация на одной цели, вынужденная ограниченность работы мозга, упорство.

Функционал: выполнение изматывающей физической работы, противостояние пыткам.

Тигр

Триггеры для активации: прямая угроза.

Черты: жестокость, работа на инстинктах.

Функционал: молниеносная атака.

Кролик

Триггеры для активации: переговоры с целью заключения союза, необходимость расположить к себе.

Черты: дружелюбие, умение слушать, льстивость, "мимикрия" под собеседника.

Функционал: добыча информации, налаживание связей.

Дракон

Триггеры для активации: переговоры с целью запугивания

Черты: непоколебимая уверенность, ощущение превосходства, "взгляд свысока".

Функционал: ведение переговоры с позиции силы.

Змея

Триггеры для активации: подготовка долгосрочного плана.

Черты: холодный рассудок, педантичность, терпение.

Функционал: разработка сложных стратегий.

Субличности:

Лошадь

Триггеры для активации: сильный стресс, чувство загнанности в угол.

Черты: гиперактивность, нервное возбуждение, болтливость.

Функционал: -

Овца

Триггеры для активации: переутомление, сенсорная перегрузка.

Черты: рассеянность, полная погруженность в себя, отрыв от реальности.

Функционал: экономия умственной энергии

Обезьяна

Триггеры для активации: подавленные эмоции.

Черты: полная хаотичность, непредсказуемость, лёгкое безумие.

Функционал: -

Птица

Триггеры для активации: чувство превосходства, возможность покрасоваться.

Черты: нарциссизм, потребность "впечатлить".

Функционал: -

Собака

Триггеры для активации: появление господина Орочимару. Необходимость принимать важные решения, связанные с ним.

Черты: отключение критического мышления.

Функционал: иногда полезен для того, чтобы впечатлить хозяина и внушить ему доверие.

Кабан

Триггеры для активации: непреодолимое препятствие, экстремальная ситуация.

Черты: экономия сил, переключение на другие личности затруднено, поглощающее состояние.

Функционал: режим выживания.

Я крыска в поисках пути

В том лабиринте, где никто

Не может выхода найти давным-давно,

И хорошо, что я не знаю точных фаз

С которых начинают бег,

Ведь крыской можно просто быть,

Она совсем не человек.

Ясвена, "Крыска"

Один год и девять месяцев спустя

— А я вам в десятый раз повторяю — я не могу рассказать вам ничего о наших постояльцах.

— А я вам в десятый раз отвечаю — мне необходимо знать, останавливался мой друг у вас или нет.

Кабуто устало потёр пальцами переносицу. День был и без того напряжённым, но по-настоящему вымотанным он чувствовал себя только сейчас, после пятнадцати минут препирательств с хозяином трактира. Тот представлял собой мужчину средних лет, с залысинами, пивным животом и отсутствием смысла в крохотных поросячьих глазках. Ему всегда было тяжело общаться с такими людьми. Их не то, что тяжело было переубедить — Кабуто уважал принципиальных. Хозяин трактира просто не понимал, что вообще происходит. Вонзи в него Кабуто кинжал или просто проведи по горлу скальпелем чакры — тот бы так ничего и не понял. Но нет, надо было терпеть. Для этого идеально подходил бык. Любая другая личность бы не выдержала беседы, а бык мог заниматься монотонной работой столько, сколько было необходимо.

— Просто скажите — да или нет. И я отстану.

С пальца постепенно сползало кольцо — специально подобранное для таких случаев. С тихим стуком, будто бы совершенно случайно, оно упало на стойку. Безделушка — крохотный нефрит по меркам деревень не был дорогим, но здесь, в захолустной деревушке, это что-то да должно было значить. Предоставь Кабуто вещицу поценнее, у хозяина бы возникли вопросы. Золото и драгоценные камни значили бы, что информация действительно имеет вес, а так Кабуто как бы говорил: «Ваши знания не так уж и важны». Весь предыдущий разговор был для этого же. Шантаж, угрозы — всё это бы заставило хозяина воспринимать его всерьёз.

В глазах хозяина мелькнула долгожданная жадность. Минимальные риски, приятная, пусть и небольшая выгода, и главное — этот странный тихоня наконец отстанет.

— Да, — буркнул он, хватая кольцо и быстро пряча его в карман, будто боясь, что Кабуто передумает. — Ваш друг здесь. Должен вернуться к вечеру.

— Он один?

— Это уже другой вопрос, — ощерился хозяин. Кольцо пробудило в нём неутолимую жажду наживы.

Ну и ладно. Кабуто задал вопрос скорее интереса ради, и повышать ставки ради такой мелочи не был намерен. Один ли или с компанией — он разберётся с Ринджи. Тот ему не ровня и никогда ею не был.

Он заказал комнату на ночь — снаружи лил дождь, и не было никакого смысла искать иное убежище взамен трактира. Он выглядел вполне надёжным: с одной стороны, здесь было полно подозрительных личностей, с другой стороны — он не слышал об этом месте раньше. Это значило, что оно не столь популярно среди крупных разбойничьих банд, и какой-никакой, а порядок здесь имелся. Теперь оставалось только ждать.

Сесть за столик у двери значило объявить, что ты ожидаешь угроз. Сесть в дальнем углу, спиной к стене, напротив входа — было признаком профессиональной осторожности, но и это привлекало ненужное внимание. Кабуто выбрал золотую середину — столик в центре общего зала, рядом с массивной опорной балкой. Она давала частичное укрытие, но не делало его похожим на параноика.

Он заказал тарелку тушёной рыбы с овощами и кувшин воды — непримечательный, сытный ужин путника. В воду незаметно всыпал порошок. Рецепт он разрабатывал сам, подбирая каждый ингредиент под себя. Это была не просто бодрящая смесь, напротив, она не дарила энергию и не снимала усталость. Полная концентрация на происходящем, возможность охватить всё и сразу. Ему не приходилось сосредотачиваться на чём-то одном, напротив — он наблюдал весь трактир целиком, с равным вниманием ко всем деталям. Бык думал слишком медлительно, и Кабуто легко переключился на крысу. Тихую, незаметную, внимательно следившую за всем, что происходит, готовую в любой момент увидеть опасность и бежать.

Справа спорили два торговца. Тонкий и толстый — как из банальной комедии, а ведь и в реальности такое встречается. У тонкого внешность изящная, модная причёска, изящные усы, тонкие губы, толстый чем-то похож на хозяина трактира. Родственник? Тонкий говорил с презрительной снисходительностью, а толстый кивал, но в его маленьких глазках читалось глухое раздражение. Толстый, судя по загорелой шее и рукам, часто бывал в дороге. Возможно, он занимался логистикой, а тонкий — продажами в городе. Конфликт интересов: тонкий хочет больше маржи, сокращая издержки на транспортировку, толстый знает, что это невозможно без риска.

Ещё дальше, у стены, сидел пьяный наёмник. Чёрные спутанные патлы свисали так, что был видна только нижняя часть лица, красная от выпитого. Дела у него шли так себе, да и плохой из него воин, раз позволил себе дойти до такого состояния. Ворвись в трактир его враги, и он бы не смог себя защитить. Свитки с атакующими печатями, если такие и были — в сумке у ног, а дрожащими пальцами печати не сложишь. Нож у пояса в засаленных потёртых ножнах наверняка тоже особым качеством не отличался. Не угроза — если, разумеется, не притворяется безобидным.

Чуть впереди расположились путники победнее — они намеренно сели поближе к камину, чтобы скорее отогреться. Серые невзрачные плащи, тихая речь. Селяне. Их было трое: мужчина, женщина и подросток, возможно, их сын. Они ели простую похлёбку, не разговаривая, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами о пути и погоде. Их лица было не различить, но разговор они вели куда более полезный. Обсуждали разбойников на дороге и то, как рискованно нынче ехать без каравана, одним. Можно подумать, когда-то было по-другому. И всё же знание о бандитах было полезным. Поговаривали, появились они месяц назад, а грабят они одиноких путников, а местные шиноби закрывают на это глаза за солидную сумму денег. Кабуто не знал, стоит ли верить этим слухам. Деревня Скрытого Тумана действительно нуждалась в деньгах, но, если всё вскроется, это может грозить им дипломатическим скандалом — нападали ведь и на торговцев из других деревень.

А вот и шиноби Тумана — расположились в центре зала, нагло и демонстративно. Выходит, и вправду в сговоре с местным сбродом? Иначе бы не сидели здесь так уверенно. Пятеро парней — едва ли высокого ранга, шумные, заказывают много еды и пьют. Они явно были завсегдатаями таверны.

Ускоренный пульс, холодный пот на спине, легкая дрожь в кончиках пальцев — всё это были знакомые симптомы. Наблюдение пришлось прервать. Крыса внутри него зашевелилась. Порошок давал ясность, но расплатой была повышенная тревожность, маскирующаяся под инстинктивную бдительность. Разница была в том, что настоящая опасность приходила извне, а эта — булькала в собственной крови, искажая восприятие. Обычно крысе это только помогало, доводило её способности до предела, но сейчас скорее мешало. Он тратил слишком много сил на борьбу с надуманными страхами. Знание того, что все опасения — лишь выдумка, не помогало. Он всё равно вздрагивал, когда рассеянный взгляд путников останавливался на нём. В звоне посуды ему чудилось бряцканье оружейного металла. Плохо, он-то рассчитывал продержаться в крысе чуть подольше, но, выходит, придётся оставить её сосредоточенность до лучших времён.

Теперь Кабуто был кроликом. Мир не стал безопаснее, но теперь он был гостеприимнее. Улучшенное восприятие осталось с ним, но тревога отступила. Любезность и желание подружиться со всеми и каждым были сейчас не лишними, по крайней мере, они казались более уместными, чем агрессия тигра или апатия кабана. Этот облик всегда ему был по душе. Его не приходилось развивать и намеренно взращивать в себе, подобно терпеливому быку и жутковатому дракону. Это была естественная часть его изначальной личности, неудивительно, что с ней было так легко.

Кролику не пришлось искать собеседника долго — к нему самому уже подошла девушка-подавальщица лет двадцати. Красивая — золотые волосы заплетены в тугую косу, голубые глаза, яркая, нарочито широкая улыбка. Но обострённое напитком зелье позволяло рассмотреть и другое: тонкие морщинки усталости у глаз, лёгкую дрожь в руках, когда она ставила перед ним свежую кружку воды, и взгляд, который слишком часто скользил в сторону шиноби, полный затаённого страха.

— Ещё чего-то изволите? — в нарочито звонком голосе слышалась еле сдерживаемая истерика.

Её место было не здесь. Походка, прямые плечи и манера говорить — всё выдавало в ней человека, не привыкшего кому-либо прислуживать. Знатной красавице в такой глуши было взяться неоткуда.

Кабуто улыбнулся ей тепло и одобряюще.

— Спасибо, не нужно. Тяжёлый выдался день, — он вздохнул, делая вид, что разминает затекшую шею. — Народу у вас сегодня… многовато. Все такие серьёзные. Даже страшно стало, — он произнёс это с лёгкой, самоуничижительной шуткой в голосе, как бы извиняясь за свою слабость. Это значило: «Я тоже боюсь, раскройся мне».

— Да уж, — нервно хихикнула девушка. — Сколько помню, всегда так.

— И давно ты здесь работаешь? — поинтересовался Кабуто, будто бы из интереса, а на деле — желая подтвердить свою догадку.

Девушка смутилась.

— Около месяца, — тогда же и появились разбойники на дорогах. Это не было совпадением.

— Присядь, — Кабуто похлопал ладонью по спинке стула напротив. — Отдохни, всё равно ты сейчас особенно не нужна этим ребятам, — он едва заметно кивнул в сторону шумной компании шиноби, которые, судя по всему, погрязли в споре о достоинствах разных сакэ.

Подавальщица заколебалась, бросив взгляд на хозяина. Тот, увлечённый подсчётом выручки, лишь махнул рукой — мол, делай что хочешь. Она осторожно опустилась на стул, будто боялась, что он развалится под ней, или что её позу сочтут неподобающей.

— Знаешь, один мой друг совсем недавно рассказывал мне о своей невесте, — Кабуто мечтательно прикрыл глаза. — Волосы, что злато, глаза, подобные сапфирам и прочая лирика. Ютака вообще крайне склонен к лирике, заниматься бы ему поэзией, а не печати складывать…

Девушка застыла, будто её окатили ледяной водой. Каждое слово било точно в цель, заставляя кровь отливать от лица.

— Вы — друг Ютаки? — прошептала она. — Как он? С ним всё хорошо?

Знатное происхождение не мешало подавальщице быть полной дурой. Кабуто только произнёс имя её возлюбленного, а она уже была готова ему поверить. Поразительно, что она дожила до своих лет: нельзя было быть настолько наивной. А зная род деятельности Ютаки, легко было понять, как именно с ним мог познакомиться Кабуто. Или всё дело было в дружелюбии кролика? Сакура даже в свои тринадцать не позволяла чувствам к Саске настолько затуманить себе рассудок.

— Ютака в порядке, Хиоти, — мягко сказал Кабуто, имя девушки прозвучало естественно, будто бы он знал его всегда. — По крайней мере, сегодня был.

Кабуто умолчал о том, что несколько часов назад Ютака вместе со своей разбойничьей бандой пытался его убить. О фонтанах крови, бивших из горл тех, кто подошёл к нему слишком близко. О животном страхе в глазах парализованного Ютаки, когда Кабуто подошёл к нему с кунаем в руке.

— Он беспокоится о тебе, — продолжил Кабуто, подбирая ключи к её сердцу. — Говорил, что это место… не для тебя. Что ты заслуживаешь большего. Его слова, — он сделал небольшую паузу, давая ей прочувствовать, — были полны боли. И вины.

Слёзы снова навернулись на глаза Хиоти, но теперь в них читалась не только тоска, но и странное облегчение — её чувства, её жертва были озвучены посторонним.

— Я… я не жалуюсь. Лишь бы у него всё получилось.

Ютака и Хиоти — два сапога пара — идиоты, мнившие себя самыми умными. Кабуто слышал о них задолго до встречи с Ютакой. Дочь одного из богатеев стране Воды должна была выйти замуж за какого-то дальнего родственника феодала, а в итоге сбежала с шиноби из древнего клана, спровоцировав этим дипломатический скандал. Клан от Ютаки спешно отрёкся, а сами влюблённые исчезли. Удивительно, но Кабуто удалось их найти первым, а может, их и не искали вовсе? Кому нужен шиноби без чести и девушка-беглянка? Хорошо, очень красивая девушка, но сути это не меняло.

— У Ютаки всё получится, — солгал Кабуто.

Обделённый интеллектом Ютака придумал гениальный план, как вымолить у деревни прощение, не расставаясь с Хиоти. Подробности Кабуто не знал, но догадаться было нетрудно. Телеги с товаром шли в обход опасной тропы, по землям, которые охраняли шиноби Тумана, разумеется, взимая пошлину. Принципиальный Ютака едва ли грабил своих, вероятно, рассчитывая отдать всю выручку мизукаге лично. Что ждало влюблённых на самом деле, Кабуто предполагать не мог. В лучшем случае Пятая мизукаге бы отвергла дары, а в худшем приказала бы повесить Ютаку у ворот деревни в назидание другим. Понаслышке зная буйный нрав Пятой и порядки в деревне Скрытого Тумана, последнее было более вероятно.

Всё это Кабуто объяснял Ютаке с усердием быка. Любые другие личности для такой примитивной работы не годились. Он верил в прощение от мизукаге, отвергая все рациональные аргументы. То, что даже Кабуто легко раскидал его шайку, его тоже не впечатлило — он мнил себя непобедимым и верил, что если за ним придут, то они с Хиоти просто и легко скроются. Невеста и спасла Ютаку от трагичной судьбы — Кабуто понял, что взывать стоит не к разуму, а к чувствам. Мысль о том, что Хиоти без него долго не протянет, остудила Ютаку и вынудила к сотрудничеству. Правда, Хиоти он так и не выдал — пришлось самому складывать детали головоломки. Обеспечить себя крышей над головой было проще всего именно в трактире, а значит, Хиоти наверняка обреталась где-нибудь здесь. Но и тут влюблённые не удержались от того, чтобы совершить глупость. Хиоти могла бы изображать от себя знатную даму, вынужденно ожидавшую чего-то в трактире, а вместо этого совершенно неудачно изображала из себя деревенскую простушку.

Переубеждать ещё и Хиоти у него не было ни сил, ни желания, ни времени. Кабуто нашёл её — это, безусловно, к лучшему, но пока и этого довольно.

— Тебе знаком Ринджи? Смуглый, лет тридцати, волосы каштановые, — почти наугад спросил Кабуто, скорее желая поддержать разговор.

Хиоти отрицательно покачала головой. Это ничего не значило. Ринджи мог быть здесь, а она его не рассмотреть. От неё было странно ожидать наблюдательности и осторожности.

— Я могу как-то ещё помочь? — прошептала Хиоти, заглядывая Кабуто в глаза.

Прямой глазной контакт — не самый лучший способ завоевать его симпатию. Кабуто знал, что многим людям такое нравится — это показывает искренность и открытость, но он воспринимал это как вторжение, нарушение его границ. Даже для кролика это было пока чересчур.

— Я скажу, если ты вдруг понадобишься, — ласково, как будто разговаривая с ребёнком, сказал он. — А теперь иди. Если кто-то спросит, о чём мы говорили, то я с тобой флиртовал. Ты очаровательна, Хиоти.

Хиоти покраснела. Она не была создана для лжи, но теперь хотя бы правдопободно и вполне честно смутится, если кто-то спросит о нём. Следовало беречь её и Ютаку — они могут быть полезными, но долго сами по себе не выживут. Пожалуй, пока он сохранит их тайну.

Время текло медленно. Дождь за окном усиливался, и шуму трактира больше не удавалось заглушить бренчание капель о кровлю. В трактире стало душно, а запахи еды и выпивки становились всё невыносимее. Кабуто сидел неподвижно, лишь изредка поднося ко рту кружку. Действие напитка надо было регулярно обновлять — если Ринджи не обрадуется встрече и захочет его убить, надо быть к этому готовым.

Кабуто просидел за столиком с час, прежде чем дверь трактира открылась, впустив порыв влажного холодного воздуха и фигуру в длинном плаще. Каштановые вьющиеся волосы, собранные в хвост, смуглая кожа, скуластое лицо и… почти заживший шрам на щеке — неужели и у неуловимого Ринджи, Ринджи-невидимки, самого незаметного из слуг господина Орочимару случались промашки? Хоть кролик был склонен к эмпатии, Кабуто всё равно ощутил злорадство.

Ринджи бросил взгляд на Кабуто, но, если и удивился, то виду не подал. Завёл разговор с трактирщиком, и лишь благодаря действию зелья Кабуто слышал каждое слово. Это была простая светская беседа — что-то там о ливне и о блюдах, которые в трактире были столь вкусны, что лучше Ринджи нигде и не пробовал. Дешёвая лесть и ложь — мясо здесь было пересоленным, жилистым и принадлежало, вероятно, самому дряхлому барану, которого можно было найти в здешних краях. И зачем было так выделываться? Хозяин трактира всё равно не верил ни единому его слову. Ну, Ринджи хотя бы не пытался разузнать ничего о Кабуто — это было бы уже наглостью с его стороны.

Когда Ринджи будто бы совершенно случайно подсел к Кабуто, перед ним уже был не кролик, а дракон. Мягкости и деликатности кролика Ринджи не заслуживал: единственным способом договориться с ним было сперва внушить страх. Ринджи ценил только силу и власть и теперь расплачивался за это.

Кабуто ничего не стоило бы активировать простенькое гендзюцу, чтобы скрыть себя и Ринджи от окружающих, но в присутствии шиноби это было бессмысленным риском. Двое шепчущихся путников не привлекали внимание, но завеса иллюзии, если кому-то удастся её заметить? Она вызывала подозрения, тем более что в исполнении Кабуто была довольно простенькой — всё-таки в этом искусстве он мастером не был.

— Ты опоздал, — прошипел Кабуто, подражая господину Орочимару.

Дракону, змее и и обезьяне он учился именно у господина. Для шиноби деревень змеиный саннин был воплощённым парадоксом. Он пугал одним лишь взглядом, жертвовал своими же людьми направо и налево, бросал собственных же сторонников, но за ним продолжали идти, намного охотнее, чем за лидерами, вещающими о добре и справедливости. Кабуто же было очевидно — всё дело было в драконе — в той харизме абсолютного, безраздельного превосходства, в его ледяной воле, не знающей сомнений. Господин Орочимару не просил верности — он её требовал как данность. И эта бескомпромиссность, это отсутствие фальшивых сантиментов, притягивала тех, кто устал от двусмысленностей и слабости. Это была чистая, неразбавленная сила, и в её свете любые другие ценности меркли.

Кабуто не мог воспроизвести её целиком — он не был господином Орочимару и только учился. Пока он научился копировать её отдельные грани. Сейчас, глядя на Ринджи, он включил ту самую холодную, бездушную уверенность.

— Прости, задержался, — ответил Ринджи, встряхивая роскошной копной волос: брызги дождевых капель чудом не задели Кабуто — он дёрнулся, как если бы в него летела не вода, а сюрикены. — Рад, что тебе удалось найти этот трактир. Так о чём ты хотел поговорить?

Кабуто позволил тишине продолжаться чуть больше, чем это было бы допустимо при простой светской беседе. Ринджи беззаботно откинулся на спинку стула, будто они старые приятели, встретившиеся за кружкой эля. Но его глаза, тёмные и быстрые, как у лесного зверька, выхватывали каждое движение в зале, каждый взгляд, брошенный в их сторону. Он попросту не решался остановить взгляд на Кабуто — значит, понимал, что рассердил сильнее, чем предполагал.

— Не делай вид, что всё в порядке, — низкий, глубокий голос на октаву ниже привычного для пущей зловещности он отрабатывал, вооружившись всеми учебниками фониатрии и риторике, которые только удалось найти. — Ты допустил провалил предыдущую миссию, а затем пропал на месяц, и объявился, только когда господин уже начал поиски.

— Брось! — неуверенно рассмеялся Ринджи, постепенно бледнея. — Сам знаешь, у меня не было и шанса. Тот отряд из Скрытого Песка… Это был капкан с самого начала. Я едва ноги унёс.

Кабуто снял очки. Это было вынужденным действием — они запотели так, что он едва видел лицо Ринджи и не мог анализировать его мимику достаточно хорошо. Пока он протирал их платком, он был слеп, как крот, даже хуже. Всё не просто плыло перед глазами, оно резало их, раздражало — зелье не было рассчитано на такую сильную близорукость, и лишь обостряло восприятие, а не исправляло его недостатки. Расплывчатые огни, мерцающие очертания тел, смазанные лица — всё это складывалось в тревожную, хаотичную картину. Он чувствовал себя уязвимым, пусть и на какую-то жалкую минуту, и это пугало. А самое главное — это вытесняло из него личность дракона, с которой у него до сих пор были трудности. Переключаться сейчас на субличности не стоило.

— И почему же ты унёс ноги не в сторону ближайшего убежища господина? — мир снова встал на свои места, и Кабуто ощутил почти физическое облегчение. Чёткие грани, ясные лица. Теперь он снова мог видеть.

— Зачем? Чтобы подтвердить очевидное? Что миссия провалена — было ясно в первую же минуту. Что я жив — ты видишь сейчас. А то вы мне спасибо бы сказали, если бы я с собой привёл хвост песчаников, — закатил глаза Ринджи. — Я затаился, вот и всё, как делал уже не раз.

— Вот именно, — прорычал Кабуто, и вся показная бравурность Ринджи рассыпалась в прах. Шпион-неудачник вжался в спинку стула, будто Кабуто уже приставил лезвие к его горлу. — Уже не раз. И если в первый раз я назвал это случайность, а во второй — совпадением, то теперь…

Ринджи ошибался — как ошибались, собственно, и все живые люди. Господин Орочимару ценил его невероятно и не допускал его гибели — редкая кровь и прочая чепуха. С точки зрения Кабуто, не так уж Ринджи и был уникален. Изначально он согласился работать на господина, чтобы тот не навредил его сестре, так может, стоило сразу использовать девчонку? Ей сейчас было лет десять, но для извлечения генома она бы подошла, а дальше, в лабораторных условиях, может, и удалось бы синтезировать…

— Хорошо, я приношу свои извинения, — вырвал его из размышлений Ринджи. Затянувшееся молчание он толковал по-своему, и оно пугало ничуть не меньше грозного голоса.

Проклятье. Кабуто всё же вышибло из личности дракона и он завис в овце. Овца всегда просыпалась в нём в момент переутомления от окружающего мира, а значит, была неизменным следствием от зелья, но он надеялся, что она пробудится чуть позже. Овца была погружена вовнутрь. Внешний мир становился далёким гулом, невнятной рябью на поверхности глубокого озера. Он закрывался субличностью от мира, и пытался рассчитать всё исключительно в теории. Выбраться из лабиринта разума было не так уж и просто — овца этого не хотела, ей здесь было хорошо. Здесь была тишина, покой и полный контроль над происходящим. Не было непредсказуемых реакций Ринджи, не было влажного липкого страха в воздухе трактира, не было угрозы со стороны пьяных наёмников или шиноби. Требовался внешний стимул. Боль. Обычно он прокусывал губу до крови, но сделать это незаметно для Ринджи не получилось бы.

Правая рука лежала на колене, под столом. Медленно, Кабуто сдвинул ладонь к внутренней стороне бедра. Там, в специальном кармашке на поясе, всегда лежало несколько предметов первой необходимости. В том числе — обычная игла, запаянная в крошечный стерильный чехол — никогда не знаешь, где и когда пригодится. Незаметный щелчок ногтем, и игла освобождена. Он зажал её между указательным и большим пальцем, остриём к ладони. Кабуто с силой вогнал иглу в мякоть у основания собственного большого пальца. Боль была острой, чистой, яркой — освобождающей. В мгновение удалось сосредоточиться на новую личность. Она обычно не использовалась для переговоров, но справлялась с этим куда лучше овцы, хоть и была на неё во многом похожа. Змея — холодное планирование и терпение.

— Извинения? Они ничего не стоят, — произнёс Кабуто, и его голос вернулся к нормальному тембру, но в нём теперь звучала почти скучающая твердость. — Я был бы глупцом, если считал тебя неудачником, поэтому последние провалы я могу истолковать только как неверность. Предательство.

Лишь теперь Ринджи по-настоящему понял серьёзность обвинений. Он-то был уверен, что его будут распекать за промахи и угрожать, но то, что говорил Кабуто, звучало почти как приговор.

— Ты ничего не ешь и не пьёшь, — почти заботливо заметил Кабуто. — Не нравится местная стряпня? А ты ведь её так нахваливал. Или, боишься, что отравлю?

— Я слышал, что ты обучался ядам у самого Сасори Красного Песка, так что, пожалуй, воздержусь от ужина. Как это доказывает моё предательство? — с вызовом бросил Ринджи.

— Никак, — согласился Кабуто. — Поэтому я дам тебе шанс. Докажи свою верность.

— Так бы сразу и сказал, — с облегчением выдохнул Ринджи. — Что надо сделать?

Они вышли на улицу. Дождь ослаб, но они всё равно зашли за трактир и остановились под козырьком. Несложно было использовать простенькое дзюцу, чтобы позволить воде обтекать вокруг тела, но тратить чакру на такие пустяки не хотелось. Однако это было забавным — двое сильных мира сего жались под крышей из боязни вымокнуть. Змее такая ирония была по нраву. Стоило рассказать о ситуации господину Орочимару — он тоже оценит.

— Призови своих летучих мышей, — приказал Кабуто.

Ринджи поёжился — то ли от холода, то ли от внезапного приказа. Он украдкой взглянул на Кабуто, пытаясь прочитать в его бесстрастном лице хоть что-то. Но очки отражали лишь тусклый свет из окон трактира и моросящий дождь.

— Им не нравится дождь. Крылья намокают, летать тяжелее, — недовольно пробормотал он, как будто эти оправдания могли что-то изменить.

— Ты что-то сказал? — спросил Кабуто. У змеи этот вопрос был издёвкой, а вот для овцы он мог быть вполне естественным, хорошо, что он вышел из того состояния довольно быстро.

Ринджи выругался и принялся складывать печати. Кабан — собака — птица — обезьяна — овца: стандартная связка, без совершенствований. А вот связь Ринджи с летучими мышами была безупречной. Она складывалась в течение многих поколений — что мышиных, что человеческих. Это когда-то и заинтересовало господина Орочимару: такая связь должна была быть изучена.

Летучим мышам и в самом деле дождь был не по душе — они недовольно пищали на плечах у Ринджи и старались спрятать головы под складками его плаща. Их чёрные, блестящие глазки-бусинки смотрели на Кабуто с немым укором, словно обвиняя его в нарушении их комфорта.

Кабуто вытянул руку — она тотчас покрылась мурашками от холода. Он поймал одну из капель, стекающих с козырька и растёр между пальцами.

— Дай мне осмотреть одну из твоих зверюшек.

Ринджи застыл. Его взгляд метнулся к мышам, затем обратно к Кабуто. Инстинкт говорил отказаться, спрятать последнюю защиту, но что-то в тоне Кабуто, говорило о том, что отказ будет последней ошибкой.

— Зачем? — спросил он, без особой надежды отсрочить расставание.

— Если ты с кем-то в сговоре, то этот кто-то был бы глупцом, если бы тебе верил. Проще всего было бы повесить следящее дзюцу на одну из твоих любимец, с которыми ты не расстаёшься, — спокойно объяснил Кабуто. — Смелее, я не причиню ей вреда.

Повинуясь Ринджи, самая маленькая мышь неохотно переползла на руку Кабуто. Коготки приятно царапнули кожу, оставив почти невидимые белые полоски. Создание было тёплым, живым, его крошечное сердце билось частой, испуганной дробью. Хорошо, что здесь не было Сакуры — она бы подружилась с Ринджи, только чтобы почаще брать в руки этих крох. Но сейчас было не до сентиментальностей.

— Надо же, — удивлённо произнёс Кабуто через несколько минут, возвращая мышь назад владельцу. — Всё в порядке.

Ринджи с облегчением прижал питомца к груди. Для человека, неоднократно хладнокровно вырезавшего невинных свидетелей, он чересчур был привязан к своим питомцам. Хотя, может быть, так и работало? Чем меньше человек дорожил другими людьми, тем охотнее цеплялся за альтернативы — идеи, вещи, питомцев… Состояние змеи порой наводило на неприятные мысли, которые хотелось забыть как можно скорее.

— Мило, — сказал Кабуто без следа теплоты в голосе. — Сегодня на меня напала разбойничья шайка. Некоторые из них выжили. Отправь летучих мышей к ним, мне нужно знать, чем те сейчас занимаются.

Ринджи подчинился, на этот раз без вопросов и комментариев.

— Простите, — прошептал он, обращаясь к мышам, искренне жалея, что отправляет их в такую непогоду.

Он щёлкнул языком, издав два разных по тональности звука. Мыши взмыли в ночное небо, мгновенно растворившись в пелене дождя, словно их и не было.

— Хорошо, — наконец, сказал Кабуто. — Проверка пройдена. Заночуем здесь, дождёмся твоих зверюшек, а затем каждый отправится по своим делам. У меня для тебя свиток с поручением.

Ринджи кивнул быстро, поспешно. Угроза миновала.

Они вновь зашли в трактир. Ждать пришлось недолго — посланницы Ринджи быстро вернулись с новостями, и им даже не пришлось выходить наружу, чтобы всё узнать: у Ринджи с мышами была какая-то особенная связь. Ничего интересного — от дождя Ютака и его банда спрятались в пещерах, прежде похоронив умерших, тех двоих глупцов, напавших на Кабуто. Затем Ринджи отправился наверх, в комнаты, а Кабуто остался сидеть за своим столиком. Он сделал заказ — Хиоти подбежала к нему стремительно, опережая вторую, рыжеволосую подавальщицу — и теперь наслаждался сакэ. Можно было расслабиться, самое сложное было позади. Горло обожгло, но Кабуто был рад, что этим всё и закончилось. Он только недавно совершенствовал зелье концентрации, потому что прежде с алкоголем оно не сочеталось совершенно. Рухнуть здесь в припадке от неосторожного глотка ему совсем не улыбалось.

После второй кружки его заприметил пьяный наёмник. Торговцы уже ушли, усталые путники тоже, а этот всё сидел. Можно было подумать, что причиной его настойчивого внимания была жажда общения, но Кабуто вскоре выяснил, что дело было исключительно в нехватке денег на комнату. Наёмник итак уже задолжал хозяину трактира, и теперь был уверен, что его новый знакомый его непременно выручит. Кабуто и не был против. Он наконец-то отпустил змею — ей плохо давались подобные взаимодействия без желания убивать. Играючи он переключался от лошади на птицу и назад — хвастовство и болтливость всегда шли под руку. Разделяя себя на двенадцать частей, он даже думал о том, чтобы объединить их, так они были похожи, но решил, что будет полезно иметь сразу две субличности, способные без труда заменять друг друга.

Хвалиться было забавно: Кабуто пересказал новому знакомому кучу сплетен из убежищ и историй про господина, завуалировав их так, что и Ринджи бы не придрался. Но куда больше Кабуто слушал.

— А к демонам эти деревни, — провозглашал наёмник, и Кабуто охотно и вполне искренне кивал. — Крадут наш труд, нашу работу! К демонам это всё!

Спустя время к демонам также были посланы его бывшая жена, братья по оружию и в особенности — господа, те, кто давал ему работу, а затем бросал — так, во всяком случае, он утверждал.

— Вот ты — свободный человек? — спросил наёмник, глядя на Кабуто с внезапной, пьяной проницательностью.

— Как знать. Я служу господину, которого выбрал сам, — задумчиво произнёс Кабуто. Он и вправду не знал, как ответить на вопрос.

— Значит, раб, — констатировал наёмник. — Как и все мы тут. Нельзя выбрать себе повелителя, когда можно служить самому себе, выходит, ты и не выбирал.

Прежде с ним никто о таком разговор не заводил — и тут, от пьяни услышать столь схожие с собственными идеи? Мысли были поразительно дельные. Интересно, можно было бы с их помощью устроить смуту в скрытых деревнях? Через шпионов передать мысль о глобальной свободе и смотреть, как догорает власть каге в всполохах пламени гражданской войны… Нет, утопия, одних речей тут не хватит.

— А чем занимается свободный человек? — заинтересовался Кабуто. — Допустим, у тебя есть деньги, власть, крыша над головой и полная независимость. Чем займёшься?

Было странным спрашивать совета у незнакомца, утопившего себя в дешевом пойле, но Кабуто задавался этим вопросом неоднократно. Ничто, кроме, возможно, господина Орочимару, не вечно. Рано или поздно его служба подойдёт к концу. Конечно, он никогда не предаст господина, но никто не знает, когда разойдутся их пути. И тогда, лишившись последнего якоря, он перестанет быть человеком в полном смысле этого слова, но останется ли в этом случае у него воля к жизни? Лишившись себя целого, о чём он будет мечтать и чего желать? Люди, так или иначе, созданы, чтобы служить: другим, стране, идее. Это всё были мысли овцы, в птичьей голове они умещались плохо, но перестать размышлять о них не получалось.

Наёмник уставился в пустую кружку, будто пытаясь найти ответ на дне. Его мутный взгляд долго блуждал, прежде чем зафиксироваться на Кабуто.

— Выпью ещё, — буркнул он с горькой усмешкой.

Вот и весь ответ, но Кабуто сам был виноват, позволив себе ожидать большего. Пусть из этой беседы не удалось извлечь ничего дельного, но Кабуто хотя бы развлёкся, пусть и не узнал даже имени своего нового знакомого.

В комнату Кабуто отправился поздно, едва увидел, что стрелка на часах, висевших у двери, приблизилась к девяти. Попрощавшись с наёмником и отсыпав ему за интересный разговор горсть монет, он, пошатываясь, поднялся по лестнице. Сегодня был тяжёлый день, и едва ли следующий обещал быть проще.

А в голове всё ещё крутилось проклятое: «А чем занимается свободный человек?»

Ты привык к темноте, ты всё время грустишь.

Ты всегда одинок — ты летучая мышь.

Я не вздрогну от страшной улыбки твоей,

Я люблю находить себе странных друзей.

Fleur, "Летучая мышь"

Единственное, что утешало Сакуру — кофе в её термосе был из последних зёрен в убежище. Орочимару ждало большое разочарование и необходимость послать кого-нибудь за новыми на территорию страны Молний. Но даже горячий напиток едва помогал согреться. В убежищах на севере они провели большую часть зиму, так что она привыкла и к метелям, и к сугробам, но любой мороз был лучше пронизывающего ветра и ледяного дождя. Погода не желала исправляться с самого утра, а они с Карин шлёпали под дождём по дороге уже четвёртый час.

— И почему мы вообще должны искать этого Ринджи, — ворчала Карин, становясь злее с каждым шагом. Её обычно ярко-красные волосы липли к шее и щекам мокрыми, тёмными прядями, делая её похожей на промокшую кошку. — Он, наверное, в какой-нибудь тёплой таверне сидит, пиво пьёт, а мы тут мокнем. Я ненавижу дождь. Я ненавижу эту страну. И я ненавижу поручения Кабуто.

Сакура молча кивнула, сжимая термос в окоченевших пальцах. Она разделяла чувства Карин, но признать это — значило обречь себя на ещё полчаса нытья от подруги.

— Ты ведь раньше встречалась с Ринджи? — поинтересовалась она, больше чтобы перевести разговор, чем из реального любопытства. Но вопрос заставил Карин вскипеть.

— Козёл редкостный, — прошипела она. — Один раз пришёл ко мне в убежище с поручением от Орочимару, я его приняла, помогла. А потом поймала у клеток с пленниками. И ладно бы он пытался их освободить, добрая душа, нет, прикинь, он пытался у них выведать на меня компромат!

— Компромат? — переспросила Сакура, не понимая, о чём речь. Какие тайны могли быть у Карин, которая, казалось, вся состояла из эмоций и слепого обожания Саске?

— Думал, может, ему расскажут, что я пожалела кого или выпустила, — фыркнула Карин. — Я! Пожалела! Ха!

Несколько месяцев назад Орочимару передал Южное убежище Карин и это не лучшим образом отразилось на её характере. Она, конечно, и прежде была вспыльчива и раздражительна, но теперь стала почти истерична. Дел у Карин было много: нужно было следить за порядком среди подчинённых, за поставками, за заключёнными. Ей льстило, что господин доверил ей такое ответственное задание — ей, не обладавшей особыми боевыми навыками — и она отдавалась работе с мстительным рвением. О моральной стороне вопроса речи не шло, но Сакура уже давно приняла тот факт, что в убежище было полно сломанных людей, требовать с которых чего-то вроде Воли Огня было бессмысленно.

— И что ты сделала? — спросила Сакура, хотя, зная Карин, ответ был очевиден.

— Вышибла из убежища в ту же минуту, как узнала, — пожала плечами Карин. — Убила б, если могла, но он зачем-то Орочимару нужен. А теперь этого гада ещё и спасать, возможно. Хоть бы он предателем оказался!

Задание, которое дал им Кабуто, звучало просто — найти Ринджи, выяснить, почему он не прибыл к месту встречи в положенный срок. Никто не требовал того убивать, миссия, в общем-то, была разведывательная, но Сакура была уверена: будет повод — Карин отомстит так жестоко, как сможет.

История уже получалась крайне странная. Ринджи давно вызывал подозрения, но на встречу с Кабуто пришёл, хотя мог бы уже бежать. По словам всё того же Кабуто, он вёл себя как обычно, а затем, когда появился шанс искупить вину — исчез. Причём ночевал он в том же трактире, что и Кабуто, но, по рассказам свидетелей, ушёл рано утром.

Когда они всё-таки дошли до трактира на перекрёстке, сил на то, чтобы радоваться, уже не было.

— Ну как? Чувствуешь что-нибудь? — спросила Сакура, когда они сели за столик.

— Слишком много людей и слишком много времени прошло, — Карин покачала головой. — А снаружи дождь размывает чакру.

Сакура была знакома с Карин давно, но уникальный дар той не переставал удивлять. Без всяких усилий она могла распознавать чакру на огромном расстоянии — за тем её и отправили с Сакурой. Более того, её интуитивное понимание чакры было удивительным и позволяло понять саму суть чакры. До встречи с Карин Сакура и подумать не могла, что дождь, туман и другие погодные явления могут влиять на сохранность следов чакры. Всё-таки это была духовная энергия, пусть шиноби и умели преобразовывать её во вполне реальные дзюцу. Но дождь всё портил, и теперь, всё, что могла сказать Карин — что Ринджи был в трактире, но они итак это знали. Была ли плохая погода неудачей или это не было случайностью?

Следовало начать расследование, но Сакура понятия не имела, от чего отталкиваться. Пытаться допросить хозяина — дело дохлое, судя по рассказам Кабуто, да и так видно — ничего он им не расскажет. Если бы с ними шёл Джиробо, может, и стоило бы попробовать. Были бы шансы запугать его, будь в ком-то из них по два метра роста, но две хрупкие девушки не внушали страха.

Посетителей было не так много, но рыжеволосая подавальщица сбивалась с ног, силясь успеть к каждому. Курчавые волосы выбивались из-под платка, лицо было раскрасневшимся от жара кухни и суеты. Не нужно было много ума, чтобы догадаться, что работает она из последних сил. И сколько она уже так справлялась одна? У неё должна была быть хотя бы одна помощница, она заболела или дело было в другом?

— Эта женщина, — Сакура наклонилась над столом, стараясь говорить глухо, так, чтобы слышала только Карин. — Что можешь о ней сказать?

— Она переутомилась. Вот-вот уснёт на ходу, — иногда Карин говорила крайне очевидные вещи, не сразу понимая, что именно нужно разузнать. — А, чакрой пользоваться не умеет.

Последнюю фразу она произнесла в голос, и Сакура поморщилась, надеясь, что никто не обратит на них внимание. Выдавать себя в самом начале не хотелось, но пытаться объяснить Карин концепцию шёпота было идеей, обречённой на провал. Итак, подвоха ждать от женщины пока не приходилось, значит, можно было начать с ней разговор. В том, что они были всего лишь двумя пятнадцатилетними девочками, были и свои преимущества.

— Извините за прямоту, но не нужна ли вам помощница? — спросила Сакура, когда рыжая подавальщица наконец-то подошла к ним, чтобы принять заказ.

Карин округлила глаза в изумлении, но промолчала. Обсуждать с ней план заранее не имело смысла — тогда бы о нём знал уже весь трактир. Им с Сакурой уже приходилось работать вместе,

— Как чуяла, что вы тут без денег сидите, — несмотря на усталость, женщина широко улыбнулась. — Учтите, денег не дадим, но накормить могу, да и где вас положить тоже найду.

— Спасибо! — воскликнула Сакура, ещё не подозревая, на что себя обрекает.

Женщина повела их на кухню без оглядки на хозяина трактира. Судя по всему, они были женаты, и заправляла делом в основном она, и в этом крылась причина её уверенности в своих действиях.

Следующие два часа Сакура чистила и резала овощи — однообразная работа утомляла не хуже любых тренировок. Чтобы не скучать, она мысленно повторяла пересечения кровеносной системы — все триста шестьдесят один узла. Подобно тому, как Орочимару грезил о шарингане, Сакура бы многое отдала за бьякуган. Изучать медицину было бы намного проще, если бы она не делала это вслепую. К счастью или к сожалению, но исследования по восстановлению бьякугана из тела Хизаши Хьюги пока никуда не двигались.

Карин повезло ещё меньше — она мыла посуду в ледяной воде с щёлоком, и когда она закончила, руки у неё были красные и потрескавшиеся. Ей ничего не стоило залечить это, но мягкие нежные руки могли бы вызвать вопросы.

К концу дня их ждал не только горячий ужин в виде хлеба и пересолёной похлёбки, но и долгожданная беседа с рыжей подавальщицей по имени Юми.

— Не знаю, что бы делала без вас, девочки, вовремя вы появились, — простодушно призналась Юми, с умилением наблюдая за тем, как оголодавшие за день Карин с Сакурой уплетают нехитрый ужин.

— Неужели вы всегда одна работаете? — притворно изумилась Сакура.

— Была тут до вас девка, Хиоти звали, — Юми поджала губы с явной неприязнью, поразив Сакуру — прежде ей казалось, что женщина дружелюбна абсолютно ко всем. — Дурёха редкостная, даже рис сварить не могла, всему учить приходилось. Так пропала неделю назад — и поминай, как звали!

Сакура усилием воли сдержала ликование. Чутьё её не подвело. Неделю же назад пропал Ринджи, тогда же здесь гостил Кабуто — это не было простым совпадением. Но как узнать больше, так, чтобы это не походило на допрос и Юми ничего не заподозрила?

— Куда пропала? — вступила в разговор Карин. — У вас что, часто люди исчезают, а вы так спокойно об этом говорите? А если нас зарежут ночью, тоже потом будете говорить, что мы где-то пропали?

Карин умела отыгрывать истерику поистине виртуозно, и, как Сакура подозревала, почти полностью искренне, и это сыграло им на руку.

— К жениху, небось, сбежала, — буркнула Юми смущённо. Она не была привычна к подобным упрёкам. — Видела его пару раз — красавец-ловелас, заморочил ей голову — она и бросила всё.

— То есть, вы её даже не искали? — возмутилась Карин. — А если её увёз не жених, а кто похуже, вам это в голову не приходило? Что, здесь бандитов мало?

Юми замялась. Пальцы её стиснули подол платья. Она бы никогда не стала слушать упрёки от незнакомой девчонки, если бы только не думала о том же самом всю неделю.

— Была у нас одна шайка негодяев, да и пропала вместе с Хиоти. Так вот я думаю, она с ними была заодно с самого начала, а жених её — разбойник, — выпалила она. — Всё озирался, будто находится не в трактире, а во вражьем логове — честные люди так себя не ведут. Да и денег у него было немерено, а Хиоти почему-то с ним не жила — не потому ли, что было опасно? А может, всё это и домыслы, только где теперь Хиоти сыщешь?

Сакура понимающе кивнула и сжала руку Карин, как бы приказывая прекратить давить на Юми. Та была права — она не могла ничего сделать, чтобы помочь Хиоти, если той и требовалась помощь. Трактир располагался на перекрёстке, отсюда вело много дорог — как понять, по какой направилась девушка? Если она вообще уезжала, а не покоится где-то в сырой земле. Это был очередной тупик. Оставалась одна зацепка — разбойники. О них напоминал ещё Кабуто: те по глупости напали на него и быстро об этом пожалели.

У Сакуры был не очень большой опыт общения с криминальным миром — до Кабуто ей в этом плане было очень далеко. Она вела переписку от лица Орочимару, когда это касалось каких-либо мелочей вроде доставки редких ингредиентов и могла забрать товар, но контрабандисты и бандиты, готовые зарезать путника из-за пары монет — совершенно разные вещи. Карин с преступниками сталкивалась куда чаще, но полагаться на неё Сакура не спешила.

Юми не соврала насчёт места для ночлега — их разместили в довольно просторном, хоть и пыльном чулане. Здесь даже были покрывала, в которые можно было закутаться, и неплохой запас свечей. Без Карин Сакуре бы пришлось потратить немало времени на то, чтобы обыскать чулан на предмет прослушки, но Карин просто пожала плечами — никаких печатей на стенах она не видела.

— Мы можем прикинуться путницами и использовать себя в качестве наживки, — предложила Сакура, когда они перешли к обсуждению плана.

Две внешне хрупкие девушки должны были выглядеть желанной добычей для бандитов. Стоило, правда, купить одежду из дорогой ткани, чтобы сделать себя ещё привлекательней и придумать себе легенду, а затем…

— Чушь собачья, — поморщилась Карин. — Это всё подход Кабуто. Мы потратим день на создание достоверной маскировки, потом ещё пару — на выяснение точной информации, а там, глядишь, и наши разбойники уйдут в местечко повыгодней.

— А что ты предлагаешь?

— Напасть, — хищно оскалилась Карин, но тут же пояснила. — Я их почую задолго до того, как они нас увидят. Найдём разведчика, нападём, захватим в заложники. Это же обычные люди, не шиноби…

— Это вооружённые обычные люди, — резко поправила Карин Сакура. Пренебрежение подруги ко всем, кто не использовал дзюцу, её всегда раздражало. — Сама говорила, в дождь чакру почуять сложнее. Хочешь получить стрелу в спину?

— Всё будет в порядке, — упрямо заявила Карин, недовольно скрещивая руки на груди.

Способность сенсора была потрясающей, но отнюдь не боевой — в центре сражения Карин было не место. Сакура тоже не могла похвастаться особыми боевыми успехами. Прогресс, конечно, был очевиден, но она понимала, что не воин и никогда им не станет. Медик, шпионка, немного исследовательница — всему этому она училась в убежище, но это не имело отношения к прямому столкновению. Не желая портить отношения с Саске, Орочимару своеобразно берёг её — большую часть времени Сакура сидела в убежище, но даже те миссии, что были, не представляли угрозы для её жизни.

— Ладно, — сдалась Сакура. — Давай так — будет завтра такая же погода, как и сегодня, и мы действуем по моему плану. Выглянет солнце, а тучи разойдутся — идём искать разбойников сразу.

Карин охотно согласилась — она была ужасно азартна. Суть компромисса была даже не в том, что в хорошую погоду Карин имела преимущество. Сакура знала: такие дожди, как сегодня, быстро не заканчиваются, в лучшем случае завтра будет облачно.

Когда Сакура проснулась от тёплых лучиков солнца, пробивавшихся сквозь занавешенное оконце в углу чулана, она прокляла свою вчерашнюю глупость и Кабуто, рассказывавшего ей как-то о том, как по приметам читать погоду. Подавалось всё это, конечно, как недоказанная и абсолютно ненаучная информация, так что верить в неё не следовало, но Сакура ведь повелась!

Зато Карин была в восторге. Если весь прошлый день она была мрачнее тучи, то сегодня, напротив, сияла от радости и чуть ли не подпрыгивала от предвкушения, пока они шли по дороге.

— Сосредоточься. Кого-нибудь чувствуешь? — осадила подругу Сакура. Не хватало только, чтобы их погубило хорошее настроение Карин.

— Пока слабо, — потрясла головой та. — Идём дальше.

Спустя ещё полчаса пути по ещё не обсохшей дороге Карин резко подняла ладонь и Сакура тут же остановилась.

— Есть, — воскликнула Карин. — Один. Рядом никого нет.

Они сошли с дороги, двинувшись по лесной тропке, ведомые одним лишь чутьём Карин. Чем дальше они продвигались, тем больше подробностей сообщала Карин:

— Устал, голоден, возможно, болен или ранен. Молодой.

— Он точно разбойник? — усомнилась Сакура. — Может, просто заблудился или из дома сбежал?

Не хватало им только всё перепутать и нарваться на неприятности. И вообще, втягивать невинных людей в задание Сакура не хотела. В этом заключался основной принцип, которого она старалась придерживаться. Да, она не в состоянии изменить многие вещи, например, освободить всех пленников из темниц Орочимару, поэтому она не будет сокрушаться по этому поводу, но но и добавлять новых грехов на свою совесть она не станет.

Парня они нашли в пещерном гроте спящим — не пришлось даже подкрадываться. Одет он был бедно — заплатанная рубаха, поношенные штаны, сквозь грязный бинт на груди проступало багровое пятно. На вид ему было лет пятнадцать — ровесник Сакуры. Выглядел он настолько безобидным, что они даже не стали его связывать, прежде чем будить. Первое впечатление не обмануло — едва проснувшись, парень горько разрыдался. Увидев в своём убежище других людей, он понял, что обречён на гибель. То, что Сакура подлечила его начавшую гноиться рану, немного его успокоило, но когда та предложила ему помочь добраться до деревни, он перепугался.

— Мне туда нельзя, — залепетал он и понёс какую-то несуразицу о строгих родителях.

Карин, мерившая шагами небольшую пещеру, остановилась. До взгляда Орочимару ей ещё было далеко, да и очки портили грозное впечатление, но и так донельзя напуганному пареньку этого было достаточно.

— Ты либо прекращаешь вешать нам лапшу на уши, либо мы с тобой разговариваем по-другому. Учти, я чувствую, когда ты лжёшь.

Сакуре стало даже жалко паренька. Под взглядом колючих глаз Карин было неуютно даже ей, что уж говорить о нём. Однако церемониться с ним было бессмысленно. Чем дольше они с ним беседовали, тем, может, дальше уходил Ринджи.

Из сбивчивого рассказа удалось выяснить довольно много. Паренёк был местным, но однажды польстился на лёгкие деньги и стал помогать разбойникам. Сам никого не убивал, но им в разведчиках нужны были ловкие ребята вроде него. И всё было хорошо, пока не появился Кабуто — Сакура узнала его по одному лишь упоминанию очков. Во мгновение ока он убил двух лучших воинов, а затем долго-долго говорил о чём-то с Ютакой, главарём банды. Парень в той битве был ранен, его перевязали, а затем второпях ушли, оставив одного — обуза им была не нужна. Ютака покидал привычные места в спешке, это было видно по следам в гроте.

— Их мог завербовать Кабуто, — задумчиво проронила Сакура, совершенно не беспокоясь о том, что её может услышать парень — он спал под сонным дзюцу. Так было проще решить, что с ним делать. — Иначе у него не было бы причин оставлять кого-то в живых.

— Тогда почему Кабуто не предупредил об этом нас? — задала резонный вопрос Карин.

Сакура и сама не знала ответа, но в случае с Кабуто она бы не удивилась, если бы он отправил их на задание с неполной информацией. Разбойники могли быть частью какого-то другого секретного плана Орочимару, и тогда он бы точно о них ничего не сказал. Тем более, что, судя по всему, к пропаже Ринджи они не имели никакого отношения — ни в пещере, ни в окрестностях Карин не ощутила следов его чакры.

Теперь у них была ещё одна зацепка. По словам паренька, Ютака сотрудничал с АНБУ деревни Тумана, сбывая им часть заработанных богатств. Сакура не была уверена, что деньги действительно попадали в бюджет деревни, куда вероятнее, что они оседали в карманах шиноби задолго до этого, но, так или иначе, Ютака периодически встречался с АНБУ у реки в часе ходьбы от логова. А раз где-то неподалёку ошивались АНБУ, они вполне могли столкнуться с Ринджи. Это было лишь гипотезой, но эту гипотезу необходимо было проверить, желательно, не натолкнувшись на шиноби Тумана, но для этого и нужна была Карин.

— Что мы с ним будем делать? — Карин легонько пнула ногой всё ещё дремлющее тело паренька. — Для Орочимару он бесполезен.

— Но и на нас не донесёт, — возразила Сакура, сразу понимая, к чему клонит Карин. Да, малолетнего преступника никто не хватится, но вот так марать руки в крови не хотелось. — Да и что доносить, что мы его опросили и вылечили? Пусть сам решает, что ему теперь делать, хочет — здесь подыхает, хочет — возвращается к семье.

Она сама не могла понять, как относится к парню. Да, он был с разбойниками и грабил путников, но сама она не была ли в схожем положении? Она делила с Орочимару один кров и хлеб, и таким образом отчасти разделяла вину за все его прегрешения. Не имело значения, что она жила мыслями о том, как однажды они с Саске победят змеиного саннина — она была причастна. Парень, конечно, тоже никого не убивал, но но и не пытался остановить тех, кто это делал. Они оба были соучастниками. Разница лишь в масштабе и в том, что у Сакуры ещё теплилась надежда когда-нибудь искупить свою вину. У этого парня, похоже, такой надежды не осталось.

— Как знаешь, — не стала спорить Карин, и они покинули грот.

До реки они так и не дошли. Карин резко остановилась, схватив Сакуру за рукав.

— Я чувствую Ринджи, — прошептала она. — Нам в другую сторону.

Снова вела Карин, но теперь она выглядела не так уверенно, как выслеживая одного-единственного разбойника. То и дело Карин останавливалась, закрывая глаза, а затем продолжала путь.

— В чём дело? — не выдержала Сакура. Она привыкла, что все сомнения Карин выкладывает сразу, как на духу.

— Вроде бы этот след должен привести нас прямо к Ринджи, но чакра странная. Если бы не его наследственность, я бы сформулировала бы чётче, но эти летучие мыши такие странные!

— Какая его чакра? — спросила Сакура, хоть и понимала, что едва ли Карин сможет объяснить — это походило бы на попытки зрячего описать слепому мир.

— Бурая. Гниловатая. С кровью. Как будто немного отдаёт мертвечиной, — Карин делала паузы, тщательно подбирая слова.

Яснее не стало. Было ли связано такое описание с неприязнью Карин, характером Ринджи или врождёнными способностями? А может, с Ринджи произошло что-то страшное…

След привёл их к небольшому селу и к свежей могиле поодаль от кладбища. Как бы это ни произошло, здесь и закончился путь Ринджи.

— Скучать не будем, — беззаботно заявила Карин. — Так вот почему чакра была такой дохлой! Ну что, возвращаемся?

Сакура понадеялась, что Карин шутит, а не действительно воспринимает их миссию так безответственно. Теперь их задачей было не найти Ринджи, а во что бы то ни стало узнать, кто того убил. Более того — этот кто-то мог находиться совсем неподалёку.

— До ночи ещё есть время. Разузнаем, что произошло.

Спрашивать у простых селян было бессмысленно. В лучшем случае их бы прогнали, а в худшем — совершенно справедливо приняли бы за шпионов. Никакая маскировка не спасла бы после прямых вопросов: «Скажите, пожалуйста, что стало с человеком, которого вы похоронили?» Поэтому Сакура с Карин выбрали самых искренних и любопытных обитателей села — детей. Приманивать детей конфетами они даже не пытались: детей любой страны объединяло одно — с рождения им запрещали брать сладости у незнакомцев, поэтому на этот случай у них были специальные заготовлены дары — небольшие деревянные игрушки и разноцветные бусы. Приближаться к домам они не стали и спустились к реке. Мутные от недавних дождей воды бурной реки были опасны для детей, так что тем наверняка запрещали к ней спускаться. Это значило одно — кто-то да там точно будет. В этом было преимущество того, что им с Карин на двоих было три десятка лет — они ещё помнили своё мышление несколько лет назад.

Расчёт оказался верным, но без чутья Карин детей бы они ни за что бы не нашли. У тех было своё убежище под мостом, тщательно замаскированное в камышах. Подобраться к ним незаметно, чтобы не спугнуть, оказалось непросто — пока что из всего, что требовалось от них на этом задании, это оказалось самой сложной задачей. А когда они спустились в камыши, дети — две девочки лет семи-восьми и малыш лет пяти — в панике переглянулись и застыли, а малыш вцепился в юбку одной из девочек, видимо, своей сестры. Убегать было поздно.

— Привет, — протянула Карин, стараясь выглядеть как можно более дружелюбной. — Не бойтесь, мы вас не выдадим.

— Тётеньки, а вы здесь откуда? — пропищала девочка.

Тётеньки. Сакура только радовалась, что ей не так уж и много лет — и такое обращение. С другой стороны, в её возрасте простые девушки из сёл уже могли свадьбу планировать, а там, через несколько лет и детей рожать. То, что ей казалось далёким и невозможным, для детей было для неё, здесь было нормой жизни.

— Мы просто с семьёй мимо проходили, в большой город идём, — отчасти это было правдой, так или иначе, прежде чем возвращаться к Орочимару, им нужно было дойти до города и закупиться у местного аптекаря.

— А зачем под мост залезли? — хитро прищурилась старшая из девочек. Недооценивать их смекалку не стоило.

— От родителей прячемся. Вы ведь тоже? — Сакура сделала ещё одну попытку убедить детей и себя заодно, что выглядит юной.

— Ага, — вроде бы сработало.

Втираться в доверие к детям долго не пришлось. Они поболтали о том о сём, рассказали пару небылиц, на ходу придумывая собственную историю. Можно было не бояться наговорить ерунды или противоречить самим себе: дети этого всё равно не замечали, с восторгом глядя на новых знакомых. Алые бусы растопили сердца девочек настолько, что те чуть не подрались за них — пришлось спешно искать вторые. Карин, хоть и участвовала в беседе, была крайне рассеяна: всё её внимание было обращено вовне, чтобы вовремя заметить приближающихся людей. Человека с малым запасом чакры заметить было не так уж и просто, тех же детей, вероятно, Карин отследила потому что среди них был кто-то хоть немного одарённый, но шум реки заглушал звуки, так что можно было не бояться, что их кто-то услышит, поэтому Сакура не волновалась по этому поводу.

— У тебя класивая ленточка, — малыш ткнул пальцем в сторону шеи Сакуры.

Та машинально коснулась ошейника. Лента, чокер — все эти названия были жалкими эвфемизмами, попытками скрыть от самой себя своё бедственное положение. Время шло, а она всё никак не могла привыкнуть к ощущению удавки на шеи. Ей часто снились кошмары, в которых иглы пронзали её шею, и она умирала, так ничего и не добившись. Она всё ещё была бесконечно далека от освобождения. Часть работы была проделана, но…

— Что у вас за могилка неподалёку? — спросила Карин, переводя тему. — У вас что, кто-то умер?

— Он по реке приплыл, — девочка махнула рукой в сторону так беззаботно, что можно было подумать, что мертвецы попадают в деревню каждый день. — Его и закопали, чтобы он воду не травил.

Значит, Ринджи убили не здесь, по крайней мере, если верить детям. Неужели не сумели спрятать труп? Глупости. Мог ли Ринджи умереть уже в воде, упав туда, например, в попытках сбежать от врагов? Без тела говорить об этом было бессмысленно, а значит, как бы это ни было неприятно признавать, выход был один.

Попрощавшись с детьми, Сакура с Карин направились по обратной дороге от деревни. Чем дальше они отходили от могилы Ринджи, тем лучше становилось настроение Карин — она уже предвкушала возвращение в убежище к Саске. Сакуре было даже жаль её разочаровывать, но когда они отошли на достаточно большое расстояние, чтобы их никто не услышал, Сакура тяжело вздохнула и мрачно произнесла:

— Мы будем выкапывать труп.

* * *

Они дождались ночи в лесу, поужинав припасами, которые взяли ещё в трактире. Осенние вечера были прохладными, но, по крайней мере, не так давно исчезла мошкара. Разжигать костёр было опасно, но и замерзать в их планы не входило. Сакура столкнулась с этой проблемой ещё в свою первую миссию, когда они с Кабуто отправились в Кумо, так что ещё в первые месяцы своего обучения решила эту проблему. Научившись ускорять и замедлять циркуляцию чакры в теле нужным образом, можно было контролировать и ток крови. Карин этому фокусу тоже давно научилась, для неё он казался прост и интуитивно понятен. Сакуре понадобилось значительно больше времени, так что она в очередной раз позавидовала дару Карин. Она бы ни за что не поменялась с той судьбой — быть закусанной до полусмерти жителями своей деревни ей вовсе не улыбалось — но не переставала думать о том, как могла бы распорядиться силами, подобными тем, что были у Карин.

Сакура не теряла времени даром: ещё собираясь в дорогу, она взяла с собой пару свитков. Никаких запретных дзюцу или тайных знаний, в случае обыска даже самый придирчивый шиноби не смог бы найти, к чему придраться, разве что заподозрить в символах на бумаге шифр. По сути, это он и был — для большинства значки вроде загогулины интеграла не имели смысла. Но и научной деятельностью, порождающей новые открытия, это было не назвать — обыкновенные учебные упражнения из самого жуткого задачника в Конохе, за авторством Орочимару, разумеется. Карин косилась на неё с жалостью: ей было непонятно, как можно по доброй воле в свободное время заниматься чем-то подобным.

— Давай просто выкопаем Ринджи, возьмём его ДНК, закопаем обратно и вернёмся, — предложила Карин без особой надежды. — А Кабуто уже воскресит Ринджи и допросит.

— Ринджи мог и не видеть собственных убийц, — предположила Сакура. — Нужно прямо сейчас узнать как можно больше.

— Бред, — скривилась Карин. — Ты ищешь оправдания. Тебе просто хочется выполнить миссию идеально, чтобы впечатлить Кабуто.

Сакура покраснела. В словах Карин была доля правды: на самом деле ей было плевать, как именно умер Ринджи и кто приложил к этому руку. Но в одобрении Кабуто она не нуждалась. Успех на миссии ей нужен был для собственного успокоения. Последние месяцы её преследовали неудачи. Работа над тем, чтобы освободиться от ошейника, не то, что двигалась медленно — она стояла. С обучением целительству тоже всё было не так хорошо, как хотелось бы: это в первый год ей казалось, что она двигается семимильными шагами, а теперь, когда основы были изучены… В общем, ей нужна была хоть одна победа. Можно было бы, конечно, ответить Карин, что это она делает всё ради Саске, но тогда та бы обиделась и могла отказаться помогать. Поэтому Сакура примирительно сказала:

— Я же не заставляю тебя изучать его тело. Просто будь рядом, на всякий случай.

Небо было ясное, луна и звёзды давали достаточно освещения, чтобы найти могилу, и Сакура сочла это хорошим знаком. Среди разработок Орочимару и Кабуто были капли, способные дать ночное зрение, но Сакура не взяла их с собой, а дополнительные источники света привлекли бы внимание.

Земля близ реки в сезон дождей была болотисто-влажная. Копать такую было бы настоящим мучением, даже будь у Сакуры и Карин нормальные лопаты, а не их разваливающиеся подобия, украденные из села. Они обе умели пользоваться стихией земли, но использовать ниндзюцу бесшумно бы не получилось. Впрочем, у Сакуры уже был план на этот счёт. Сперва она вытянула всю влагу из земли, та подсохла, стала плотнее. Затем коснулась пальцами земли и использовала собственное изобретение — начала разъединять комья, измельчая и рыхля землю. Вскоре та больше походила на песок. Забавно, что этому она научилась, когда они с Кабуто обустраивали оранжерею в убежище. Это был редкий случай, когда дзюцу изобретали не для войны, но для созидания, и тогда она была этим чрезвычайно довольна. А теперь, вот ирония, с его помощью она доставала из земли труп.

Убрать сухую рыхлую землю тихо уже было несложно. Карин просто сгребла в её сторону. Повезло, что тело Ринджи не закапывали глубоко — так, присыпали для вида. Его завернули в холстину, которую Сакура развернула без особого труда. Карин держалась в стороне, демонстративно зажав нос пальцами — тело уже начало источать запах разложения.

Первым делом Сакура срезала клок волос — пригодится, если Кабуто всё же решит воскрешать. Для Эдо Тенсей подходила любая часть человека, даже малая часть крови, но пробирок с собой у Сакуры не было, а отрезать палец не хотелось, мешало чувство остаточной брезгливости. Затем приступила к осмотру тела.

Причиной смерти была ножевая рана на горле, но и других ран и ушибов на теле было немало. Можно было подумать, что Ринджи продолжительное время сражался с кем-то, но проиграл. Внимание Сакуры привлекли странные царапины на левой руке. Ничего серьёзного, но они были слишком тонкие, не похожие на случайные порезы.

— Сакура, кто-то приближается. Несколько человек, шиноби, — предупредила Карин. — Надо срочно уходить.

Сакура потрясла головой. Она почти закончила осмотр. Что-то было не так, но понять, что именно — не получалось.

— Сакура! — настойчиво повторила Карин. — Уходим!

Сакура стряхнула с себя оцепенение. Не хватало только из-за любопытства столкнуться с вражескими шиноби. Мысль она додумает чуть позже, сейчас времени не хватало даже на то, чтобы закопать труп. Ну и пусть судя по всему, те, кто идут к ним, и так уже всё знают. Может, они и могилу восстановят, чтобы не привлекать внимание жителей, но об этом можно было только мечтать.

Они бросились к реке: если у противника и были сенсоры, то вода должна была их сбить со следа. С преследователями они развернулись чудом: стоя по колено в ледяной воде, Сакура обернулась и увидела силуэты у разворошённой могилы. В свете луны блеснула белая маска одного из них, это могло значить только одно: АНБУ. Если верить пареньку-разбойнику и здравому смыслу — АНБУ Тумана. Не они ли и убили Ринджи? Пока что всё указывало на это.

Большую часть пути они шли по реке, а не в ней, но ноги всё равно окоченели. Когда Сакура совсем перестала их чувствовать, она предложила Карин остановиться, и та охотно поддержала задумку. Ускорять циркуляцию чакры на ходу было неудобно, поэтому они уселись под старым клёном. Карин тут же вытащила из походной сумки одеяло и укуталась, не предлагая поделиться. Сакура не обиделась — Карин была собственницей, и осуждать её за это было глупо. Теперь, когда они никуда не спешили, можно было спокойно обдумать увиденное.

— У Ринджи были необычные царапины на руке. Ты его знаешь чуть больше моего, не знаешь, что это может быть? — спросила Сакура, вспоминая недавние рассказы Карин о знакомстве той с Ринджи.

— Летучие мыши, — неожиданно дала ответ Карин. Её зубы наконец-то прекратили отстукивать мелкую дробь. — Его призывные животные, но он с ними связан куда теснее, чем обычные шиноби. За счёт чего они его беспрекословно слушаются… слушались. А он поил их своей кровью.

— Платил? — непонимающе нахмурилась Сакура. Это не было похоже на тесные отношения. Она знала не так много призывных животных, но даже у Какаши с его псами было больше доверия.

— Да нет же! — раздражённо рявкнула Карин. Бессонная ночь давала о себе знать — она выглядела бледной и уставшей, а сдерживать себя никогда не умела. — Он поил их по доброй воле, это что-то вроде… слияния. Он перенимал в себя их качества и знания, как-то так. Это и заинтересовало Орочимару в своё время.

Царапины ни о чём не говорили, однако Сакура не сомневалась — было ещё что-то, что она упускала. Если бы только у неё было тогда чуть больше времени, чтобы внимательнее осмотреть Ринджи… Но приходилось руководствоваться тем, что оставалось в памяти.

— Я поняла, — внезапно произнесла Сакура, дивясь собственной наблюдательности. Совсем недавно она бы этого не заметила. Что там она — окажись на её месте Кабуто, не факт, что он бы рассмотрел то, что удалось ей.

— Поняла, что нам не стоило ворошить могилу? — кисло отозвалась Карин.

— Раны на теле. У них ровные края, и… было слишком мало крови, — Сакура говорила быстро, отрывочно, боясь упустить мысль. — Их наносили уже мёртвому человеку. Ринджи перерезали горло, а уже затем нанесли остальные удары.

— Зачем? — Карин оживилась. Прежде она сидела, положив голову на согнутые колени, но теперь заинтересованно подняла голову, внимательно глядя на Сакуру.

— Одна единственная свежая рана, не считая царапин, значит, что Ринджи не особенно-то и сопротивлялся. Её нанесли не со спины, а спереди, — Сакура встала, провела рукой по древесной коре, представляя, как если бы там была чужая шея. — Человек стоял прямо перед ним, а Ринджи и не шелохнулся? Странно. Это и пытались скрыть.

Судя по всему, выходило так, что Ринджи убил кто-то, кому тот доверял — иначе не подставился бы так под удар. Существовала одна загвоздка: исходя из того немногого, что знала Сакура, Ринджи вообще никому не доверял. Значит, причина его неподвижности была в другом. Он… не мог сдвинуться? Подобный эффект можно было получить от гендзюцу, но, если верить Карин, Ринджи до того был един с мышами, что те могли бы вывести своего хозяина из иллюзий. И главное — убийство под гендзюцу совершенно точно незачем было скрывать.

— Если ты права, то это не были АНБУ Тумана, — тихо констатировала Карин то, что уже давно вертелось на языке у Сакуры. — Если бы они убили его, то потом бы спрятали тело, а не скрывали детали смерти. Они на своей территории, им незачем усложнять устранение шпиона.

Задание с самого начала не казалось Сакуре простым, но сейчас у неё начинала болеть голова от попыток сопоставить все детали. Кабуто и Ринджи встречаются в трактире. Ринджи покидает трактир, его убивают, а затем старательно маскируют детали. Рядом — банда Ютаки, которая бесследно исчезает вскоре после убийства Ринджи, и АНБУ. Что из этого было важным, а что следовало отбросить? И чему из этого следовало верить? Кабуто мог утаить от них что-либо, а значит…

— Нам надо вернуться в трактир и продолжить расследование, — решила Сакура.

Карин демонстративно громко застонала.

— Нам нужно вернуться в Убежище и передать Кабуто ДНК Ринджи, и всё! Что нового мы найдём в трактире?

— Свидетелей, — прямо сказала Сакура. — Опросим всех, кого можно, ещё раз, не осторожничая — терять нам уже нечего.

* * *

Легенда у них была банальная, что уж там — Сакура её использовала слишком часто. Помогло то, что она знала, что Кабуто останавливался в трактире под привычным именем Рёдзи. А она снова была Микако — его маленькой двоюродной сестрой. Теперь ещё добавилась нестройная история о том, как они с Карин искали пропавшего Рёдзи. Сперва говорить об этом прямо не рискнули — кузен связался с нехорошей компанией — имелась в виду банда Ютаки — и напросились тогда на ужин и ночёвку, в надежде что-то разузнать. Теперь же, признавая своё поражение, они умоляли Юми рассказать что-нибудь о Рёдзи — за ещё один день помощи на кухне, разумеется.

— Я сразу почуяла, что с вами, девочки, что-то не так, — тяжело вздохнула сердобольная Юми, поверившая каждому их слову. — Сказали бы сразу, может, и проще было бы вам брата найти…

К досаде Сакуры, всё, что рассказала Юми, совпадало с тем, о чём им поведал Кабуто. Было бы куда легче, солги он им — можно было бы прямо сейчас к радости Карин возвращаться в убежище и обвинять его в обмане. Единственное новое, что отметила Юми — Хиоти, та пропавшая девушка, недолго сидела рядом с Кабуто, но это ничего не давало. Они могли говорить о чём угодно.

— А кроме Хиоти, Рёдзи ваш вроде бы только с Синим много говорил, — закончила Юми.

— С кем-кем? — переспросила Карин.

— С пьянчужкой местным. Он даже имени своего не называет, — презрительно поджала губы Юми. — Околачивается здесь, потому что больше идти некуда. Рёдзи ему из жалости оплатил комнату на неделю вперёд…

Сострадание у Кабуто? Проще можно было поверить в трудолюбивого Шикамару. Кабуто никогда и ничего не делал просто так. Был ли этот Синий шпионом, членом АНБУ или криминальным авторитетом? Юми настоятельно не рекомендовала им с связываться с Синим, и Карин с Сакурой согласились, что подобное было бы слишком опасным. Иное их поведение бы вызывало подозрения. Они итак уже вели себя уж очень странно, с точки зрения Кабуто это был конспирологический провал, но сейчас Сакуре разгадка была куда важнее красоты исполнения.

Этой ночью к неудовольствию Карин им снова было не до сна. Едва трактир стих, они выскользнули из чулана и направились по лестнице наверх. На лица надели бумажные маски — хрупкие, тонкие, не чета тем, что были у АНБУ. Дверь в комнату Синего была предсказуемо не заперта. Судя по описываемому Юми количеству сакэ, которое он в себя вливал ежедневно, чудо, что она вообще была закрыта.

Вонь спиртного, пота и немытого тела стояла такая, что Сакуру чуть не стошнило. Запахи гнили и разложения переносить было проще. А вот Карин, как ни в чём ни бывало, без привычной брезгливости, подошла к кровати и потрясла спящего на ней Синего за плечо.

— Проснись!

Безуспешно. Привести Синего в чувства удалось только благодаря пузырьку с нашатырём и неоднократному подсовывания того прямо к сопящему носу. Мужчина закашлялся, сел на кровати, глаза его были мутными и непонимающими.

— Крикнешь — умрёшь, — сразу предупредила Сакура. По словам Юми, раньше тот был наёмникам, и должен был на веру принимать такие угрозы.

— Чего надо? — прохрипел тот.

— Тебе неделю назад оплатил комнату один человек, — Сакура надеялась, что алкоголь не выбил последние остатки разума из головы Синего. — Помнишь его?

Бывший наёмник усмехнулся, провёл языком по пересохшим, потрескавшимся губам того самого синюшнего оттенка, за который он и получил прозвище.

— Помню, — сипло проскрипел он. — Очкарик. Выпил больше моего.

Сакура прекрасно помнила, что на Кабуто не действовал алкоголь, равно как и большинство ядов. Пил, чтобы втереться в доверие к Синему, но ради чего?

— О чём вы говорили? — продолжила допрос она.

— А, демоны, я что, помню что ли? — пробормотал Синий недовольно. Учитывая, что от его ответов зависела его жизнь, Сакура была склонна ему верить, но Карин в кои-то веки проявила упорство. В её руке блеснула золотая монета.

— А если так? Этого хватит на ещё неделю проживания здесь.

Синий задумался. Он вспоминал мучительно медленно, борясь с головной болью и тошнотой. Алчность победила похмелье.

— О свободе мы говорили, — наконец, заявил он. — И я ему сказал, что он раб, вот.

Больше ничего содержательного из Синего извлечь не удалось. Кабуто ни о чём его не спрашивал, зато очень убедительно отыгрывал роль пьяного. Во всяком случае, даже Синий поверил, что Кабуто захмелел. Для чего или для кого был этот спектакль? А ещё Синий упомянул деталь, о которой умолчала прежде Юми: в ту ночь, в которую Кабуто и Ринджи ночевали в комнатах на втором этаже, внизу произошла драка из-за симпатичной подавальщицы, в описании которой угадывалась Хиоти. Дело замяли, вероятно поэтому Юми не стала об этом вспоминать. Драка вышла шумной, но недолгой. Могло ли за эти пять минут произойти что-то значимое?

Сакура воспользовалась случаем и осмотрела комнату. В похожих спали Кабуто и Ринджи. Окна слишком узкие, чтобы в них мог кто-то влезть. Почти нет мебели, негде спрятаться. Никаких зацепок.

— С утра отправимся в убежище, — пообещала она Карин, засыпая.

Проснувшись, они не спеша позавтракали кашей — та была на удивление вкусной: то ли Юми улыбнулась удача в готовке, то ли они просто слишком оголодали за последнее время, чтобы привередничать. Сакура всё ждала, когда же Синий спустится с лестницы: несмотря на маски и опьянение Синего, в глубине души она боялась, что тот их узнает. Но тот всё не шёл. Она уже забеспокоилась, не убили ли того — после Ринджи она уже ничему не удивилась бы — но тот вышел, и пошатываясь, плюхнулся на стул, закрывая лицо руками.

— Удивительно, что так рано вылез, — прокомментировала Карин. — Обычно с похмельем люди дольше мучаются.

Сакура поднесла к губам кружку с чаем и остановилась.

— Люди с похмельем долго не выходят из своих комнат? — с полувопросительной интонацией произнесла она очевидное.

Вот для чего Кабуто нужно было пить столько сакэ — это был предлог не выходить из комнаты подольше, выиграть время, чтобы…

Ночью в трактире что-то произошло. Хозяин трактира и Юми были отвлечены дракой, спровоцированной Хиоти, которой так приказал сделать Кабуто. Себе же Кабуто обеспечивал алиби. Раны на теле Ринджи были нанесены таким образом, чтобы составить неверное впечатление о его смерти. А умер ли он вообще у реки? Могли ли его убить здесь, в трактире? Но Юми подтвердила: Ринджи покинул трактир сам. Или кто-то, внешне походящий на Ринджи? Чтобы изобразить это, у Кабуто было время — то самое, пока все были уверены, он приходит в себя после выпитого.

Но как Кабуто, если это был он, убил Ринджи бесшумно? Ринджи едва ли не увешал пространство вокруг кровати сигнальными печатями, во сне перерезать глотку ему бы не получилось. Проще всего было бы обездвижить, отравив, но по словам Юми, Ринджи ничего не ел и не пил — ей ей запомнилась такая странная осторожность. Разве что… царапины. Если Кабуто каким-то образом нанёс яд на летучих мышей, те могли передать его Ринджи.

Зачем Кабуто это сделал, и главное — на что надеялся, посылая их? Это всё не имело значения. Карин пока не нужно было знать о догадках Сакуры. А вот Кабуто... Как бы ни был неприятен Ринджи, он был убит за спиной Орочимару — очень нетипично для Кабуто было вот так подставлять своего господина. Он отдаст всё, что Сакура пожелает, чтобы правда не всплыла наружу. И она не продешевит.

В тот час, когда уверенность слаба,

Не будут колебания во благо.

Твой миг невозвращения, Бродяга,

Войти в ту дверь. И выйти из себя.

Собрать по капле и держать в горсти

Обрывки мыслей, слов, догадок жутких…

За точкою кипения рассудка

Треть жизни невозможно провести.

Чароит, "Собачья преданность"

Кабуто любил дни, когда убежище пустовало, а такое случалось редко. Господин Орочимару с Саске отправились куда-то на тренировку, это должно было занять несколько дней. Оставшись за главного, Кабуто отправил всех, кого только смог, на разные задания и миссии не столько потому, что в этом была необходимость, сколько потому, что он хотел остаться один, в тишине и покое. Впрочем, отдыхом это было не назвать — наступил полдень, а Кабуто уже валился с ног. Он проснулся около пяти утра и первые часы провёл, упорядочивая отчёты. Всё-таки господин был чересчур творческой личностью, и в порыве вдохновения вёл записи об экспериментах слишком беспорядочно. Если не разобраться с ними сейчас, спустя время даже сам господин Орочимару в них ничего не поймёт. Затем Кабуто проверил подопытных. Не людей — люди были редки и дефицитны, для таких грубых опытов годились и животные. Две маленькие полёвки чувствовали себя хорошо, но радоваться было ещё рано. Предыдущие тоже были здоровы, а потом совершенно внезапно скончались, и он не знал, с чем это могло быть связано. Но опускать руки после всей проделанной работы он не смел.

Господин Орочимару считал, что у каждого, кто хочет звать себя учёным, в жизни должна была быть мечта. Не эфемерная фантазия, а цель, к которой необходимо было постепенно идти. В его случае это была тяга к бессмертию как совершенному дзюцу. Если бы Сакуре не стягивал горло ошейник обещанием скорой смерти, она бы наверняка грезила всеобщим равенством. Всё-таки та миссия в Кумо повлияла на неё: в первые же месяцы своего обучения она задалась вопросом, можно ли как-то сократить огромный разрыв в силе между монстрами вроде хвостатых, клановыми шиноби и обычными людьми. Значительно увеличить объём резерва чакры было крайне сложно, значит, надо было ещё лучше контролировать расход того, что имелось. Её работы по исследованию оптимизации чакры были наивными и простыми, пока что не более, чем подражанием прочитанному, но в них был свежий взгляд. Может, это бы и не значило так много, если бы учёных было больше, но большинство шиноби предпочитали не думать, а воевать.

Кабуто хотелось и себя звать учёным, но пока что мысль об извлечении Улучшенного Генома была ему лишь приятна, не более. Умение присваивать себе любые чужие способности сделало бы его во сто крат сильнее, поэтому он отдавал этому проекту столько сил, но фанатизм господина ему был чужд.

Кабуто старался не совсем для себя. Существовало множество иных способов обрести силу, но в глубине души Кабуто надеялся, что именно это открытие поможет господину Орочимару. Он ведь стремился переселяться в чужие тела не ради одного лишь бессмертия, но и чтобы поглощать чужие умения. А раз так, то, научившись извлекать Улучшенный Геном, не исполнит ли Кабуто его мечту? Это бы решило многие проблемы…

Регенерация была свойственна многим кланам шиноби и была достаточно проста в сравнении с другими врождёнными свойствами, так что с момента появления Карин в убежище Кабуто стремился научиться прививать именно её способность к исцелению подопытным.

Сначала задача показалась лёгкой, но первые мыши умирали вскоре после регенерации. Они забирали последние резервы своего организма на исцеление, а у них, в отличие от Карин, их было не очень много. Кабуто попробовал уменьшать дозу, но от этого ухудшалось принятие генома: мышиная регенерация почти не отличалась от стандартной. В поиске золотой середины он так ни к чему и не пришёл. Надо было придумать, как передать мышам помимо генома чакру Карин, либо минимизировать расход запасов организма… О мышах тут уже речи не шло, вероятно, на человеке проверить это было бы проще.

Когда наблюдение за мышами было завершено, Кабуто решил, что в отсутствие важных дел и господина Орочимару поблизости он даже может позволить себе поспать, тем более, что от постоянного недосыпа и переработок у него начинала болеть голова. Он немного поиграл с личностями — переключался от змеи до дракона и наоборот: недавний опыт показал, что с этим у него всё ещё возникают трудности. Только в совершенстве овладев базовыми личностями, он хотел начать постепенно учиться их совмещать. Простая комбинаторика: если предположить, что каждый человек представляет собой комбинацию из двух-четырёх личностей, то получалось почти восемьсот вариантов поведения.

Кабуто потушил свет в лаборатории и направился в свою комнату. Укутавшись в тонкое одеяло, он закрыл глаза. Сон в полной тишине, когда его никто не беспокоит и не мешает — вот и всё, что ему нужно было для счастья…

Карин открыла дверь с ноги, так, что ручка с грохотом ударилась о стену. Заходить нормально она никогда не умела, но это было половиной беды. Высоким голосом, расколовшим голову Кабуто напополам — так, по крайней мере, это ощущалось — она провозгласила:

— Мы вернулись!

— Очень за вас рад, — прошипел Кабуто, почти вслепую нащупывая на тумбочке очки.

Он не успел заснуть, но это не мешало ему так и не суметь проснуться, пока Карин с Сакурой рассказывали ему о своём расследовании. Личность трепеталась между козой и кроликом, хотя по-хорошему для таких отчётов лучше бы подошла та же змея. Тем не менее, Кабуто заметил, что Сакура держалась как-то скованно, и куда больше говорила Карин. Всё вышло ровно так, как он и предполагал: девушки нашли труп Ринджи, взяли образец ДНК, столкнулись с АНБУ и теперь считали, что именно они были виновны в смерти шпиона.

— Да, это я предложил Хиоти и Ютаке укрыться у нас, — сонно подтвердил Кабуто. — Не стал вам говорить об этом, подумал, что несущественно. Они всё равно никак не связаны с Ринджи.

В это, по правде говоря, совсем не убедительное объяснение, Сакура и Карин поверили или сделали вид. Кабуто это не очень-то волновало: пусть себе подозревают, что хотят — всё равно ничего не докажут.

Карин почти торжественно вручила ему свёрток с волосами Ринджи, и Кабуто пообещал, что обязательно узнает у воскрешённого, кто же всё-таки его убил. Карин только поморщилась — её это не волновало. Всё, о чём она думала — Саске вернётся лишь через несколько дней, поэтому зря она спешила в убежище.

Наконец, формальности были окончены, девушки ушли, а затем, не прошло и пяти минут, как вернулась Сакура. Кабуто ждал этого: ещё по её отстранённости он понял, что им предстоит долгий разговор.

Он не знал, чего ждать. Когда он был учителем, а она — ученицей, всё было хорошо. Он мог спокойно рассказывать ей о чём угодно, от анатомии лягушек и тригонометрии до физиогномики, а она задавала только уточняющие вопросы. Вне науки их отношения из почти дружественных стали болезненно-колючими: что ни беседа, то перепалка, попытка вывести на эмоции, уколоть. Поначалу это было даже забавно, а потом, когда уже вошло в привычку, раздражало. Он чувствовал себя вымотанным ещё до начала разговора.

Прежде чем начать, он разлил по кружкам чай. Сакура провела над ним рукой, поднесла его к губам, понюхала, затем попробовала языком — ритуал, без которого их чаепития и не начинались. Кабуто частенько пробовал отравить её исключительно в учебных целях, а её задачей было определить наличие и, если получалось, вид яда. Дозы были нелетальные, противоядие — всегда под рукой, и самое страшное, что грозило Сакуре — головная боль и расстройство желудка, но рисковать не хотелось. В этот раз всё было без подвоха — Кабуто не был настроен её проверять.

— Зачем ты убил Ринджи? — без предисловий начала Сакура.

Кабуто понял, что отпираться бесполезно — он только зря потеряет время. Эх, а ведь он специально отправлял с ней Карин, которая бы хотела завершить задание как можно скорее, и всё равно у Сакуры хватило дотошности во всём разобраться. Может, она и блефовала, и доказательств у неё никаких не было, но говорить так без серьёзных подозрений она бы не стала. В комнате не было ни камер, ни подслушивающих устройств или печатей на стенах, так что можно было не скрываться. И всё же следовало думать над каждым словом, поэтому он выбрал смешать кролика и змею. Гибриды пока получались плохо, но эти две личности изначально были ему очень близки. Дипломатия и холодный рассудок — вот и всё, что ему было нужно.

— Едва ли ты знала покойного так хорошо, как я, — со вздохом произнёс он, пригубив чай. Тот горчил — снова не получилось идеального вкуса, как бы он ни старался, к этому у него таланта не было. — Ринджи был превосходным шпионом и носителем ценных генов. Тем не менее, у него был один недостаток: подлее человека я ещё не видел.

— И это говоришь мне ты, — фыркнула Сакура, скептически сложив руки на груди.

— Да, я, — подтвердил Кабуто. — Умей отличать подлость от коварства. Ринджи очень хотел выслужиться перед господином Орочимару, но вместо того, чтобы работать самому, принижал остальных. Он искал компромат на всех и каждого, создавая конфликты на пустом месте, провоцируя других на нарушение правил. Последним, кто делал нечто похожее, был Кидомару. Надеюсь, мне не нужно напоминать, к чему это привело?

Кабуто до сих пор своеобразно скучал по Четвёрке Звука. Те на дух его не переносили и это было взаимно, однако в ругани Таюи было что-то своё, родное, да и Сакон с Уконом были не такими уж и плохими. Даже в Кидомару было что-то любопытное — всегда было интересно, какую подлость он выкинет в следующий раз. А теперь остался только Джиробо, да и тот как будто потух в последние годы. Поручения он выполнял, но неохотно, да и напарников у него не было — ни с кем не срабатывался.

— Хочешь сказать, ты убил Ринджи, чтобы сохранить гармонию в убежище? — недоверчиво спросила Сакура.

В каком-то смысле так оно и было. А ещё Ринджи копал под самого Кабуто, а у того, при всей верности господину Орочимару, имелись свои секреты. Была и ещё одна причина, о которой Кабуто сам предпочитал не вспоминать. В общем, как и всегда, решение принималось не по одной причине, а по их совокупности.

— Сначала я попытался поступить по справедливости, — даже забавно, что это было правдой: даже с точки зрения какого-нибудь жителя Конохи Кабуто был исключительно терпелив. — Он хотел подсидеть нас, а я начал делать всё, чтобы подставить его. Я надеялся, что всё придёт к тому, что господин и сам поймёт — ему такой никчёмный шпион ни к чему. Тогда бы мне не пришлось убивать его лично.

Кабуто вздохнул с демонстративно фальшивым сожалением. Ему-то было неважно, кто в итоге убил Ринджи. Сделай это кто-то по его указке — это бы ничего не поменяло, но для Сакуры имело какое-то значение. Словно приказ совершить убийство был меньшим преступлением, чем оно само.

— Ринджи испугался, — продолжил он. — И сделал самое глупое, что мог — попытался предать господина в пользу Тумана, связался с их АНБУ. Тут, конечно, мне пришлось уже его убить.

— Но почему тайно? Если Ринджи в самом деле был предателем, то ни к чему было посылать меня и Карин расследовать это дело.

Кабуто замялся. Только что он заверял Сакуру в безупречности своих намерений, но во всей истории был один ироничный момент, о котором он умолчал.

— Видишь ли, чтобы собрать компромат на Ринджи, я тоже сотрудничал с АНБУ Тумана…

Весёленькие месяцы выдались у АНБУ Кири. С идиота Ютаки они получали деньги, с Кабуто — относительно безобидные новости о других деревнях, с Ринджи — обещания информации о господине Орочимару взамен на собственную безопасность. В итоге именно АНБУ и остались в выигрыше, предупредив о намечающемся предательстве Кабуто. Господин им врагом не был, а терять такие ценные связи из-за какого-то подозрительного типа с мышами-вампирами не хотелось.

Сакура схватилась за голову, видимо, стараясь уместить там извращённую логику Кабуто. Он и сам понимал, что его мысли противоречили друг другу — неизбежное следствие разделения сознания на части, с этим надо было смириться. Он был предан господину Орочимару, но это не мешало ему действовать в ущерб тому, если в долгосрочной перспективе так было лучше. Ринджи должен был умереть. И тем не менее, он не считал, что мудрее господина — любые решения того были единственно верными.

— Так или иначе, ты предал Орочимару, — наконец, произнесла она. — Может, тебе так и не кажется, но он так наверняка подумает, когда узнает обо всей этой истории.

Сакура была права. Едва ли господин обидится — он ждёт этого предательства с момента их знакомства. Но едва ли господин поймёт, что Кабуто убил Ринджи исключительно ради общего блага.

— Но он ведь не узнает, правда? — вкрадчиво спросил Кабуто.

Если бы Сакура и захотела, чтобы господин обо всём узнал, то она бы не стала приходить к Кабуто и докладывать ему о своих подозрениях. Это было как минимум небезопасно: он мог решить, что её стоит устранить. Да и смысл? Сакура была достаточно сообразительной, чтобы торговаться. Услуга за услугу, её молчание за его знание — ему было что предложить. Несмотря на то, что он был учителем Сакуры, многое всё ещё было от неё сокрыто. Сейчас она могла попросить всё, что угодно.

— Почему я должна молчать? — продолжила набивать себе цену Сакура.

Наверняка она хотела попросить помочь снять с себя ошейник. Ответом бы точно было категорическое «нет»: настолько явно противоречить желаниям господина Кабуто не мог. Так что ему было что сказать, чтобы охладить пыл малость зарвавшейся ученицы:

— Потому что, если ты потеряешь меня, то останешься одна, — прошипел он. Змея и кролик отступили на задний план, и самая редкая его часть, обезьяна, хаотичная, непредсказуемая, рвалась наружу. — А это то, чего ты боишься больше всего на свете. Для Карин ты лишь забавная приятельница. Джиробо свернёт тебе шею, как только господин прикажет. Когда ты последний раз разговаривала с Саске? У тебя здесь нет ни друзей, ни союзников, лишь я.

А кем он был для неё? Он дал ей немало знаний во всевозможных областях, но теперь всё чаще подсказывал, нежели учил напрямую. В какой-то момент, наверное, когда он принёс и показал работу Сакуры господину, он подумал о том, что Сакура может принести реальную пользу. Это не уравнивало их, но значительно уменьшало разницу. И она это тоже чувствовала: должно быть, поэтому этот месяц был сущим кошмаром. Сакура провоцировала его, подначивала, бросала вызов, а прежде могла и слова не сказать, чтобы не обидеть. А может, дело было вовсе не в знаниях? Роковой срок — «три года» — постепенно истекал. Это значило, что их дорожки разойдутся совсем скоро, и больше нет нужды в том, чтобы сохранять хорошие отношения.

— Не знаю, что хуже — остаться одной или с тобой, — язвительно заявила Сакура. — Если упростить, ты убил Ринджи, потому что он тебя раздражал. Не хочу по этой же причине получить кинжал в спину.

Обезьяна в глубине разума зловеще, и в то же время трагично хохотала: «Ты умрёшь так или иначе», но Сакура рассуждала верно. Кабуто никогда бы не причинил Сакуре вреда без приказа господина, но передумай тот и прикажи устранить её — колебался ли бы Кабуто? Едва ли. Сакура не доверяла ему совершенно правильно. Пожалуй, её аргумент был решающим, и в этой крохотной перепалке стоило отдать победу ей.

— Достаточно, — усталость нахлынула на Кабуто с новой силой. — Чего ты хочешь?

— Исследования улучшенного генома, — назвала цену за молчание Сакура. — Я хочу помочь тебе довести работу до конца, и если у нас получится… Ты поделишься со мной всеми результатами.

Это почти совпадало с тем, что и так собирался предложить ей Кабуто: ему так или иначе нужна была помощь. Разница была только в том, что Кабуто хотел использовать Сакуру, а итоги — скрыть. Они обещали стать настоящим научным прорывом. Тот, кто владел подобным знанием, становился в разы сильнее. Едва ли это должно было помочь Саске победить господина Орочимару, ведь тот всё ещё был невообразимо сильнее, но… Кабуто не знал, является это предательством или нет.

— Это всё? — уточнил он, не спеша соглашаться.

— Нет, — неожиданно ответила Сакура, словно первого требования ей было мало. — Даже если ты честно выполнишь мои условия, у нас всё ещё может ничего не выйти, и тогда я останусь ни с чем. Есть одно дзюцу, которое я давно хотела изучить, и ты можешь помочь мне с ним прямо сейчас. Призыв.

Техника призыва была простым и даже абсолютно разрешённым способом увеличить собственную силу. Главным её преимуществом было то, что она даже чакры много не требовала: всю работу делало призванное животное, а результат зависел скорее от того, удалось с ним договориться или нет. Да, чтобы вызвать могущественное существо, изначально требовалось много чакры, но были и исключения. Если Сакура искала силы, то даже странно, что она не озаботилась этим вопросом раньше.

Единственной сложностью было создание контракта. Животные мгновенно перемещались из далёких мест, и нужно было либо очень хорошо представлять себе это место, либо изначально обладать свитками. Те в большинстве своём хранились в секрете в деревнях, а некоторые, самые простые, продавались на чёрных рынках. Но с этим проблем у господина Орочимару не было — роскошная коллекция всевозможных свитков никогда не использовалась, но была предметом для гордости.

— С этим проблем не будет, — осторожно сказал Кабуто, чувствуя какой-то подвох. — Можешь выбрать себе любое животное, какое ты захочешь.

Он не сомневался, что Сакура потребует себе что-то экзотическое и могущественное. Иначе бы она просто попросила бы себе призыв, а не требовала бы его шантажом, пусть это и было лишь дополнением к основному условию.

— Ящерица, — не колеблясь, назвала Сакура животное.

Кабуто замер. Ящерица? Почему? Это было настолько заурядно, неприглядно и несравнимо с другими животными. Ни сокрушительной мощи змей, ни способности исцелять слизней, ни верности собак. Ящерицы были настолько незаметны на фоне других, более полезных призывов, что он даже не мог сходу вспомнить, кто их вообще использовал. Хотя…

Ханзо Саламандра. Когда-то давно Ханзо победил трёх саннинов, и теперь Сакура надеялась, что ящерица вновь победит змею. Кабуто не стал её разочаровывать: это было бы невыгодно. Он не стал объяснять, почему у Сакуры не было шанса сравниться с Ханзо, хотя ответ и лежал на поверхности. У Ханзо была своя история, его организм вырабатывал яд задолго до встречи с Ибусе, его саламандрой. Ибусе откликнулась не на количество вложенной чакры, но на саму суть человека. Понимала ли это Сакура? Должно быть, она совсем отчаялась, и от отчаяния рождалась безумная надежда, что призыв ящерицы ей чем-то поможет.

— Хорошо, — нельзя было позволить ей заметить собственную задумчивость. — Я достану тебе свиток с призывом ящерицы.

— А исследования? — уклониться от прямого ответа не получилось.

— Ты получишь их результаты, — солгал Кабуто. На душе было по-странному гадко: не то, что бы он не привык лгать, напротив, говорить правду было менее естественно. И сейчас он лишал себя этой привилегии. — Я буду рад работать с тобой.

— Взаимно, — холодно отозвалась Сакура, так что стало ясно: она ни на мгновение ему не поверила. Рассчитывала всё равно самостоятельно добыть Улучшенный Геном? — Тогда я спать. Следующие двенадцать часов меня не будить. И спасибо за чай.

По вине Кабуто они с Карин нормально не спали пару суток, так что тот бы и не подумал беспокоить Сакуру. Когда она ушла, он так и продолжил сидеть, почти не шевелясь. Он размышлял. Сознание теперь, как и всю вторую половину диалога, было раздражающе цельным и неделимым.

Наверное, ему тоже нужен был отдых — уже очень-очень давно. Если прежде у него было много дел и поручений, и он поэтому уставал, то теперь он сам искал себе тяжёлое задание, чтобы у него было оправдание для утомления и тревоги, снедающей его изнутри.

День конца становился всё ближе. Сакура не впадала в уныние, напротив, в ней становилось больше ярости и решимости, близкой к безумию. За более чем полтора года ученичества она так и не перешла грань, грациозно балансируя между убежищем и Конохой. Вернись она сейчас в деревню, и тем всё ещё не было бы что ей предъявить.

Конечно, Сакура стала жёстче и циничней, но это было неизбежно. Под руководством Кабуто она препарировала вначале лягушек и мышей, затем животных покрупнее и даже трупы людей. Последнее она вызвалась делать сама: можно было вечность изучать анатомию по атласам, но так и не разобраться в работе человеческого тела. Технически, тем же самым занимались и в Конохе, просто лицемерно умалчивали подробности. Согласно моральным установкам среднего человека, грань была бы пересечена, если бы Сакура резала живых людей. Так что у Сакуры всё ещё был путь назад: надо было всего-то снять ошейник и вернуться в деревню.

У Кабуто не было ни пути назад, ни вперёд. Свою обречённость он осознал не так давно. Поводом стало наблюдение за Джиробо: господин Орочимару так и не подобрал тому новую команду. Кабуто бы и не решился на убийство Ринджи, если бы не увидел, что господина его подчинённые практически не волнуют. Игра во всемогущего владыку, каге собственной несуществующей деревни, наскучила великому змеиному саннину. Он уже не поручал Кабуто так много поручений, не искал новых слуг, всё своё время уделяя Саске. Обретя новое, сильное тело с шаринганом, господин Орочимару должен был окончательно потерять интерес к тем, кто его окружал. Включая Кабуто. Одна мысль об этом вызывала такую тоску, что хотелось выть. У Сакуры было время, чтобы придумать, что ей делать, у Кабуто — чтобы смириться с неизбежностью. Может, стоило и признаться в убийстве Ринджи? Тогда бы хоть напоследок он бы увидел у господина Орочимару какую-то реакцию вместо безразличия.

* * *

Господин вернулся раньше, чем предполагал Кабуто — ещё до пробуждения Сакуры, всего-то часов через десять с их разговора. Он выглядел усталым, но довольным, чего нельзя было сказать о Саске: тот, как и всегда, хмурый и сердитый, проигнорировал формальное приветствие Кабуто и отправился отдыхать.

Господин был тем немногим, что всегда оставалось неизменным. Он менял тела, но не личину: безупречно-белой коже были нипочём ни жара, ни морозы, чёрные гладкие волосы всегда были одной и той же длины, а в змеиных глазах не прекращал пылать холодный огонь. Должно быть поэтому Кабуто так болезненно воспринимал перемены, произошедшие в его характере: он привык, что что бы ни происходило, господин Орочимару оставался собой. Сам Кабуто менялся, постоянно приобретая новые грани характера, получая опыт, но для этого ему нужна была стабильность хоть в чём-то. И сейчас он её терял. Впрочем, хорошо было уже то, что он вообще ещё был и нуждался в Кабуто.

— Ринджи исчез. Я отправил Сакуру и Карин на его поиски, и им удалось найти его труп, — сдержанно докладывал Кабуто.

Он ожидал, что господин Орочимару расстроится. По крайней мере, раньше он невероятно ценил Ринджи, и это было причиной, почему Кабуто не пытался убить того сразу. Но вместо этого змеиный саннин только равнодушно хмыкнул:

— Ну и пускай. Он давно мне наскучил.

И тогда Кабуто решился сказать то, что крутилось у него на языке. Это было безрассудно, опрометчиво, но навязчивая мысль «А что, если я это скажу?» слишком хорошо угнездилась в его разуме.

— На самом деле, это я его убил, — признался он.

Господин не испепелил его взглядом на месте сразу, и это было хорошим знаком. Или плохим?

— Ммм, вот как, — протянул господин Орочимару с любопытством, предвкушая интересную историю. — И что же тебя на это сподвигло?

Кабуто, как на духу, рассказал всё, вплоть до своего плана в подробностях. Как он под предлогом проверки прямо из рук Ринджи получил мышей, как передал яд им, как дождался ночи и перерезал парализованному шпиону-неудачнику горло, а затем для вида нанёс другие раны. Как потом, прикидываясь Ринджи, вышел из трактира, быстро добрался до реки и сбросил тело там, а затем вернулся, старательно изображая головную боль с похмелья.

— Забавно, — усмехнулся господин. — Ты мог убить его ещё давно, не скрываясь, но провернул этот план, чтобы утаить от меня своё преступление. А теперь рассказываешь об этом. Для чего были все сложности?

«Потому что я не хотел говорить вам об этом. Часть меня боялась этого больше всего на свете, а часть — жаждала вашего внимания. Расщепление на личности лишает меня человечности? Нет, напротив, я поступаю, как обычные люди — противоречу сам себе.» Он сказал бы это, если бы его ответ имел какое-то значение. В присутствии господина Орочимару главенствующей личностью была собака. Это была защитная функция психики, приобретённая давным-давно: в роли шпиона Кабуто мог сколько угодно искренне заявлять о верности новым господам, но как только его мысли хоть немного доходили до того, кому он по-настоящему был предан, всё это пропадало, помогая принимать разумные решения. Это своё свойство он собрал в личности, в которую непременно проваливался в любых беседах с господином. Но сейчас честность собаки была ни к чему.

— Может быть, я просто хотел совершить идеальное преступление, — задумчиво проронил Кабуто, перекидываясь в змею, холодную и рациональную. Это было правдой, точнее, сотой долей от неё. — Кстати, не вышло — Сакура поняла, что произошло.

— Девочка — молодец, — одобрительно заявил господин Орочимару. — Но она глупа, если решила сказать об этом тебе напрямую, а не обратиться ко мне лично.

Кабуто кратко пересказал, что Сакура требовала за своё молчание. Он искренне надеялся, что она не предполагала, что он сохранит в тайне их разговор: в этом случае он бы очень сильно в ней разочаровался, ведь за время в убежище можно было бы и перестать быть наивной.

— Я хотел бы, чтобы Сакура помогла мне в исследованиях, — подытожил Кабуто. — Но тогда, обретя регенерацию Карин, она сможет, не беспокоясь о ленте на шее, пойти против вас…

Ответ господина можно было предсказать, но Кабуто всё равно ощутил глухое отчаяние и безысходность от того, что никак не могло прозвучать ещё год назад:

— Так давай же насладимся этим прекрасным зрелищем, — он облизнулся в предвкушении. — Мне интересно, чего Сакура сумеет добиться. Ошейник — только символ, хотя Сакура, уверен, думает иначе. Она считает: избавится от ленты — и наступит долгожданная свобода. Она не думает о том, что будет дальше: ни о том, что затем я легко захвачу тело Саске, ни о том, что её вчерашние друзья из Конохи будут охотиться за ней, как за преступницей.

Наверное, господин был прав: не ему было бояться Сакуры. И всё же недооценивать противника было опасно, и змеиный саннин не дожил бы до своих лет, если бы всегда рассуждал подобным образом. Это было не безрассудство, но безразличие, ко всему, что не касалось обретения нового тела. Но ведь до этого было ещё время? Последнее переселение души было в сентябре, почти два года назад. Но роковые «три года» никогда не были точной датой: настоящий срок знал только господин Орочимару. Что, если он был совсем близок? Тогда когда Кабуто окончательно потеряет всякую ценность — через пять месяцев, шесть? Сквозь отстранённость змеи прорывалась тревога крысы, просчитывающей единовременно множество вариантов. Подавить её стоило усилий и нескольких секунд тишины.

— Ты странно молчишь, — заметил господин. — Есть ещё что-то, о чём мне стоит знать?

— Значит, я могу не скрывать от Сакуры результаты экспериментов? — демонстративно игнорируя вопрос, уточнил Кабуто. Пожалуй, это было невежливо, но ему было всё равно.

— Я уже всё сказал, — в голосе послышалось ожидаемое раздражение. — Пусть Сакура мечтает о свободе. Даже если победа невозможна, немыслимое варварство — разрушать мечты. Этот мир бы погряз в болоте скуки и рутины, если бы люди желали только возможного.

Пожалуй, господин знал, о чём говорил. До него мысли о бессмертии были чем-то богохульным и невероятным. Человечество изо дня в день искало способы продлить свою жизнь, но внушало само себе, что бесконечное существование — это кошмар.

Что ж, у Кабуто тоже было своё невозможное желание, и с каждым днём он становился всё ближе к его исполнению. Пусть оно и не было связано с наукой, пусть и почти не касалось его работы — что с того? Он стабильно, изо дня в день, дробил себя на кусочки, и уже пожинал плоды своих трудов. Но теперь становилось ясно — он не успевал, совсем не успевал. Он станет совсем не нужен господину задолго до того, как сможет жить без него.

Если в этом мире и были высшие силы, в чём лично он глубоко сомневался, то определённо настал их час, чтобы подать ему знак, как жить дальше.

* * *

— Просто подписать контракт кровью и всё? — Сакура нервничала, хоть и пыталась это скрыть.

Возможно, дело было не только в технике призыва, но и в её схожести с Эдо Тенсей. По сути, это и было одно дзюцу, только принимающее разные формы. Сакура была тем редким человеком, которому воскресить мертвеца пришлось прежде, чем призвать животное, так что опасения были совершенно понятны: техника вызывала у неё не самые приятные воспоминания.

— Да. Достаточно будет и капли, — Кабуто заранее взятую из убежища протянул стерильную иглу.

Для испытания призыва они вышли наружу: многие призывные животные были слишком большими, чтобы заставлять их появляться в тесных помещениях. Не хотелось бы по глупости разнести комнаты или, что хуже, погибнуть под завалами, если обрушатся своды. Они расположились прямо на нагретой солнцем траве у гнилого пенька, на котором Кабуто разложил найденный на складе свиток призыва. Прежде, чем использовать, он тщательно убрал с него пыль: если свитком и пользовались, то очень-очень давно. На всякий случай спросил у господина Орочимару, и тот смутно вспомнил, что свиток взял из запасов Акацуки, когда спешно покидал организацию — вкупе с остальными вещами. Акацуки так или иначе охотились за господином, и напоследок украсть у них ценные артефакты было слишком соблазнительно.

— Говоришь, это свиток Акацуки? Выходит, кто-то из них им пользовался? — продолжала задавать вопросы Сакура. — Значит, это действительно сильный призыв?

Кабуто закатил глаза. Он уже устал повторять, что не существует сильных или слабых призывов: слишком многое зависело от человека. Но Сакура, как заведённая, убеждала себя в том, что техника может ей помочь. Даже если ей повезёт и она призовёт сильное существо, то всё равно разочаруется. Впору было включать быка и терпеливо повторять ей раз за разом это, но пока что Кабуто держался в кролике. К тому же...

— Не уверен, что и они им пользовались — на поверхности слишком мало следов. Это мог быть трофей или плата за услугу, — пояснил Кабуто.

Сакура год назад бы непременно спросила, почему в таком случае они уверены, что призовут именно ящерицу, а не что-нибудь похуже. В конце концов, дешёвые книжки в жанре ужасов начинались именно так — шиноби-глупцы в поисках силы зазывали в мир чудовище из бездны. Даже если Сакура никогда такое не читала, мысль приходила в голову сама собой. Однако нынешняя Сакура только осторожно водила пальцами по поверхности свитка, рассматривая узоры. Пусть она бы и не смогла воспроизвести их — Кабуто тоже не смог бы — она понимала, что там написано на интуитивном уровне. На всякий случай они уже провели немало времени, расшифровывая знаки. Телепортация из места, указанного на древних картах, как место обитания ящериц и заключение стандартного контракта. Тот включал в себя, например, невозможность причинить вред владельцу, иначе бы Манда попытался бы съесть Кабуто уже давно.

— А ты сам не хочешь попробовать призвать ящерицу? — Сакура будто бы боялась делать это сама — или снова испытывала его?

— Нет, — Кабуто решил умолчать о том, что это было невозможным. Это могло бы заставить Сакуру передумать, а ему уже и самому хотелось увидеть, что из себя представляют призывные ящерицу.

В сухих описаниях, что он нашёл, было упоминание, что раньше их использовали для слежки и шпионажа, но они уступали тем же летучим мышам в умении проникать куда угодно и скорости. Нишевые способности, в которых они не были лучшими — неудивительно, что об ящерицах быстро позабыли.

Сам же Кабуто не мог заключить контракт с ящерицами, потому что уже заключал похожий со змеями. Он знал случаи, когда шиноби имели по нескольку призывов сразу, и вообще это не было проблемой, но змеи были жуткими собственниками. Учитывая их скверный характер, их ревность могла закончиться для Кабуто смертью, а поводом для ревности мог бы послужить даже старый запах другого животного или его чакровый след — что-то похожее умела видеть Карин и, насколько Кабуто знал, многие призывные животные. Он был навеки связан со змеями, и эту связь было не так уж и просто порвать. Даже сидя рядом с Сакурой, он немного побаивался — не спросят ли с него змеи за то, что он будет стоять так близко к чужому призыву.

— Ну и ладно, — пожала плечами Сакура, изображая храбрость.

Иглой она проколола подушечку пальца на свободной руке и приложила к свитку. Несколько секунд ничего не происходило, только кровавое пятно медленно расползалось по бумаге. А затем оно внезапно исчезло — контракт был заключён.

Со вспышкой, недостаточно яркой, чтобы заставить зажмуриться, прямо на свитке появилась змея. Специально для первого призыва Кабуто попросил вложить Сакуру как можно больше силы, и был удивлён: длина змеи не превышала метра, а свернувшись кольцом, она казалась ещё меньше. Бледно-золотистые чешуйки по всему телу были какими-то странными, слишком похожими друг на друга. Погодите-ка, змея? Не может такого быть, в свитке чётко указывалось — ящерица. Может, те книжки с ужасами всё же имели в себе здравое зерно? Эта не была страшной, но она точно не была тем, чего они ожидали.

— Это змея, — констатировала Сакура. — А ещё она, кажется, дохлая.

Ну, с этим Кабуто бы не спешил: та просто лежала без движения. Те же свиноносые змеи прекрасно умели притворяться мёртвыми, пусть и не было понятно, для чего этот трюк сейчас. Если она призвалась, разве это не значило, что она хотела сотрудничать с ними? А закрытые глаза... Закрытые?

— Это не змея, — возразил Кабуто. — У змей нет век.

А затем фальшивая змея открыла глаза. И тут же моргнула, как бы разом опровергая оба утверждения Сакуры.

— Доброе утро, мои хорошие, — поздоровалась она. Шуршащий голос был похож не на шипение, а на тихий шелест осенних листьев под ногами. — Ваша чакра очень вкусная, спасибо, что поделились!

Для маленькой ящерки с зеленой шкуркой

Наглядная логика мира проста:

Не расслабляйся, будь чуткой, будь юркой.

Спохватишься поздно — уже без хвоста.

Ася Анистратенко, «Ящерка»

— Доброе утро, мои хорошие. Ваша чакра очень вкусная, спасибо!

— П-пожалуйста, — запнувшись, откликнулась Сакура.

Она с самого утра нервничала, предчувствовала, что что-то пойдёт не так, но такого не ожидала. Перед ней на пергаменте распласталось золотистое нечто, больше всего на свете напоминающее змею, но ею, если верить Кабуто, не являющееся.

Чего она ожидала? Определённо, чего-то существенно более крупного. Её резервы чакры были не так велики, как у Саске или Карин, но всё же в свой призыв она вложила все свои силы. Это могло обернуться плохим самочувствием или даже обмороком, к чему она была готова, заранее держа в руке пузырёк нашатыря. Если бы она за полтора года неустанных тренировок не научилась чувствовать свою чакру, она бы и не заметила, что её убавилось. Так, отщипнули двадцатую, если не сотую часть. Неудивительно, что такая кроха призвалась, но неужели не нашлось кого-то более значительного?

Ещё Сакура обратила внимание, что призванное существо обратилось сразу и к ней, и к Кабуто, хотя, судя по прочитанному, животное должно было сразу понять, кто именно его хозяин. Однако учитывая, что изначально оно вообще было еле живым, трудно было его попрекнуть в невнимательности.

— Это ящерица, — спокойно объявил Кабуто. — Просто без ног. Я читал о таких. Кажется, эта называется желтопузиком.

Замечательно. У Кабуто и Орочимару были змеи, у Наруто — огромная жаба, а у неё… желтопузик. Это звучало жалко, и уж точно не как-то, что способно было победить Орочимару. Воевать с любым врагом, имея такую ящерицу значило уже превращать бой в цирк. Противники будут драться с удвоенной силой, ведь проиграть желтопузику даже звучит унизительно. Неудивительно, что этот контракт никто до неё почти не заключал — он был слишком бесполезен. Долгое время молчавшая Внутренняя Сакура внутри кричала от негодования.

— Как тебя зовут? — обратилась Сакура к желтопузику. Называть его — или её — так было неловко.

— Нони, — представился тот. Голос звучал чуть громче прежнего, но всё ещё очень тихо. — Сокращённо от «анонимная».

Всё-таки женского пола. Нони было названием экзотического фрукта, незрелый плод которого и напоминала собой ящерка.

— Ящерка, — обратился Кабуто к Нони неестественно спокойно. Он как будто слегка побледнел, хотя та не сказала ничего значительного. — Ещё раз, объясни, почему тебя так зовут?

— Очень просто, мой хороший, — охотно отозвалась Нони. Непривычное обращение резало Сакуре уши. Интересно, знай ящерка, кто перед ней, она бы вообще смогла звать Кабуто хорошим? — Люди ведь тоже верят в силу имён? Если имя будет связано с тайнами, то и спрятаться будет проще.

— Спрятаться от чего? — если ящерица умела хорошо скрываться, это могло помочь. По крайней мере, она не была совсем бесполезной. У Сакуры было не так много ресурсов, чтобы ими разбрасываться.

— От змей, — пояснила Нони.

Она изогнулась, свернувшись в клубочек, чтобы смотреть на Кабуто и Сакуру, и теперь выглядела ещё меньше и беспомощнее. Даже глаза, золотистые, в цвет чешуи, смотрели с жалобным выражением. Или Так только казалось? Мимика животных работала иначе, чем у людей.

Было что-то ироничное в том, что Нони сказала это здесь, в метрах от самого настоящего змеиного логова. Однако этот ответ порождал только вопросы. Если Сакура правильно помнила, то у призывных животных были свои территории. Кабуто утверждал: свиток призывает из места обитания ящериц. Откуда там взялись змеи? Нони поняла её замешательство правильно и продолжила:

— Мы жили мирно и ни с кем не воевали. А однажды пришли змеи, много змей. Мы могли только прятаться, но они всё равно съели всех, кто не походил на них. Теперь мы им служим, но иногда они всё равно нас едят. Так что чем ты незаметнее, тем лучше. Мне не повезло — я родилась золотой. Но моё имя хранит меня, поэтому я и жива.

Сакура не могла не сочувствовать Нони: они обе долгое время пытались притворяться змеями, чтобы выжить. Это объясняло, почему ни Кабуто, ни те, кто раньше владел свитком, не ожидали появления безногой ящерицы. Видимо, раньше появлялись нормальные, возможно, огромные, но их съели, а это было самым крупным из того, что осталось. Что же касается Ибусе, легендарной саламандры Ханзо, то она могла и вовсе призываться другим свитком. Кто сказал, что все ящерицы жили в одном месте? Призыв был почти неизученной областью, ведь каждый шиноби находил подходящего себе зверя и успокаивался на этом.

— Ты довольна велика в размерах, чтобы прятаться, уж извини, коли это прозвучало грубо, — судя по привычной деликатности и вежливости, Кабуто пришёл в себя, и его странное потрясение сошло на нет. — Как же ты выжила?

— Я умею сливаться с миром, — Кабуто слегка покачнулся. Дрожащая рука потянулась поправить очки — привычный нервный жест — и тут же опустилась. Да что такого говорила Нони, что это на него так влияло? — И когда я становлюсь единой с миром, меня забывают. Наверное, звучит не очень понятно, но я могу показать, мои хорошие.

В следующий миг произошло что-то странное. Сакура и Кабуто сидели на сухой траве, склонившись над пергаментом. Осеннее солнце грело последним теплом, а лёгкий ветерок заставлял разноцветные листья с деревьев кружить в плавном танце. А Нони? Куда делась она?

— Я всё ещё здесь, — окликнула их Нони.

Сакура вскрикнула от неожиданности и поняла, что сделала это одновременно с Кабуто. Как она могла забыть о Нони? Она же была тут, рядом, а они совершенно не помнили об её существовании.

— Что произошло?

Нони не становилась невидимой, но каким-то образом испарилась из восприятия. Теперь Сакура понимала: всё это время Нони оставалась где-то на периферии, а разум одновременно замечал и не замечал её. Этот диссонанс вызывал лёгкий дискомфорт. Скрывайся Нони чуть дольше, и у Сакуры могла бы заболеть голова. Это бы и выдало ящерицу, но та бы выиграла уйму времени. А если бы на её месте был человек? Ему бы хватило времени, чтобы убить её.

Нони прикрыла глаза. Она казалась вымотанной, ещё более обессилевшей, чем сразу после призыва. Сакура осторожно коснулась её ладонью — чешуя оказалась прохладной и жёсткой — и направила внутрь в неё поток чакры. Как она уже убедилась, ящерке было нужно совсем немного, так что Нони быстро пришла в себя.

— Я стала миром, — с тем, чтобы объяснить, как это, у Нони возникли затруднения. Это было чем-то вроде врождённой особенности, а Сакура, вдоволь наобщавшись с Карин, знала, что тем же людям с Улучшенным Геномом свои способности описывать всегда непросто.

— Она адаптируется под природную чакру, поэтому мы не можем её заметить, — вмешался всё это время молчавший Кабуто.

Сакура знала, что главное чувство любого шиноби — ощущение чакры, куда важнее, чем зрение, осязание или обоняние. Оно может быть развито, как у Карин и наоборот, но в книгах оно выделялось как приоритетное. Теперь Сакура понимала, что это означает: вне зависимости от того, что говорили органы чувств, если ощущение чакры говорило одно, то организм верил этому.

— Карин умеет что-то похожее, — заметила она. — Она подавляет чакру так, что сенсорам её не отследить. Но это же не делает её невидимой.

— Потому что подавить и адаптировать под окружающий мир — это совершенно разные вещи. Кстати, ящерка тоже не становится невидимой. Её заметит всякий совершенно нечувствительный к чакре человек, — задумчиво сказал Кабуто. Он, как и Сакура, был погружён в размышления о пользе Нони.

Выходит, чем сильнее был противник, тем менее уязвима была перед ним Нони? Могущественные шиноби ощущали чакру очень отчётливо, доверяя этому чутью. Наверное, змеи поступали также, и поэтому Нони удавалось их избегать. Но почему же тогда ящерицы, обладая такими способностями, вообще проиграли змеям? Гипотетически, если у Сакуры получится научиться этому фокусу, она может подойти и перерезать глотку Орочимару, а тот не поймёт, что произошло. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Нони, а человек может также исчезать, как ты?

— С помощью ящериц — да, — не очень уверенно ответила Нони. — Но это опасно, моя хорошая, даже со мной. Ведь вокруг очень мало чакры, поэтому, чтобы слиться с миром надо ослабнуть до такой степени, что в тебе будет столько же чакры, сколько в окружающем мире. Ты можешь умереть от резкого перепада объёма чакры. Чем ты сильнее и чем твоя чакра сложнее устроена, тем больше риск.

А ещё она читала, что Второй Цучикаге Муу владел схожей техникой, но она была основана на стихии Воды и преломлении солнечных лучей. Техника была настолько сложной в исполнении, что только Муу ей и владел, но с Нони всё обстояло иначе. Сакура впервые в жизни обрадовалась, что она слабая. Техника Нони не подходила никому из клановых шиноби. Что там, Саске и сам Орочимару не пережили бы этого. Но у неё были все шансы.

— Ты поэтому так слаба после исчезновения? — вероятно, Нони и во время призыва от кого-то скрывалась, и чакры, выделенной Сакурой на призыв, хватило только на перемещение.

— Я уже много лет умею сливаться с миром, но даже мне это даётся с трудом, — подтвердила Нони. — А ты под маскировкой и ходить еле сможешь.

Не зря Кабуто говорил: чакра — это вторая кровь человека. Теряя её в обильном количестве, он мог умереть от её недостатка. Но у Сакуры с самого начала не было её много. Неужели изъян внезапно обращался в преимущество? У неё было время, чтобы научиться и практиковаться. Мало, но…

— Нони, ты ведь хочешь остаться в нашем мире на подольше? Тогда научи меня своей технике, — предложила Сакура. — А я дам тебе столько чакры, сколько потребуется.

Примерно так заключались все договоры с животными. Кто-то просил мяса, кто-то сил, кто-то — других услуг. Нони должно было хватить и обещания безопасности, но та всё равно сумела удивить:

— Моя хорошая, ну что ты? Я буду рада научить тебя и задаром.

Сакура не поверила своим ушам. Это было так непривычно, так странно, так не к месту здесь, у Орочимару, где всё строилось на взаимной выгоде и сделках. Нони не требовала ничего, она предлагала помочь.

— Почему? — прищурился с подозрением Кабуто. Он думал о том же, но мысли об искренности намерений Нони не допускал.

— Тебе хочется научиться, я могу научить, — как само собой разумеющееся проговорила Нони. — Поделитесь чакрой — хорошо, нет — значит, вам она нужнее.

Эта простая логика совершенно не вписывалась в мир, в котором Сакура жила больше полутора лет. Да и для Конохи она была редкой: бескорыстие путали с бесхребетностью, а поблажки со вседозволенностью.

— Все ящерицы такие, как ты? — этот вопрос вертелся на языке и у Сакуры, но задал его Кабуто. — Тогда неудивительно, что змеи вас захватили. Вы и рады были.

Он изменился. Вежливость сменилась грубостью, он не перестал быть собой, но как будто повернулся другой гранью. В последнее время с ним это происходило всё чаще, оставалось только догадываться, насколько осознанными были эти переходы.

— Глупости говоришь, мой хороший, — Сакура думала, что хоть отвечая на это, ласковый голос Нони хоть немного станет резче, но она ошибалась. — Как знать, если бы мы, как змеи да люди искали бы во всём выгоду для себя, то вымерли бы давно. Каждый бы думал, как самому выжить, да чтоб его не сожрали.

— А если бы тебе твои друзья-ящерицы сказали умереть ради них, ты бы и на это пошла? И за незнакомцев бы жизнь отдала?

Сакура знала, почему Кабуто это спрашивает. Тот самый разговор в снегу она ни за что на свете бы не забыла: откровение Кабуто о вере и неверии. Он считал, что Воля Огня велела ему умереть во благо деревни. «Я не могу принять идеологию, которая утверждает, что я должен быть мёртв», — эти слова врезались ей в память. А Нони, выходит, могла?

— Конечно, — не колеблясь, ответила Нони. — Знакомые-незнакомые, а какая разница, если все мы живые? А уж как они распорядятся временем, которое я им подарила — это их дело и их совесть.

Нони не боялась смерти. Может, поэтому ящерицы так легко и вымерли — не сильно они цеплялись за жизнь, раз так легко были готовы отдать её за окружающих. Сакуре это было не близко: в глубине души, она надеялась, что если и умрёт как-нибудь героически, в идеале — защищая Саске или Наруто, то ей в Конохе хотя бы поставят памятник. Может, и не такой роскошный, как скалу с лицами хокаге, но всё же. Нони была готова умереть просто так, и, главное, за кого? Да за кого угодно. Воля Огня повелевала защищать свою деревню и её жителей, а мировоззрение Нони не имело границ.

Многие призывные животные обладали нечеловеческим разумом. Те же змеи или жабы иногда вели себя по-детски, раздражали, вызывали непонимание. Но логика Нони была чем-то запредельным.

— Это безумие. Неужели ты так стремишься к смерти, что хочешь закончить свою жизнь как можно скорее? — увидел Кабуто единственное возможное объяснение.

— Я люблю жизнь, — возразила Нони. — Мне нравится греться на солнышке, плавать или впитывать чакру. Но любить — не значит привязываться. Я не отдам себя за какую-то мелочь, но чужая жизнь — не мелочь.

Кабуто резко вскочил на ноги. Сакура, на самом деле, была близка к тому, чтобы поступить также. Это напоминало намерение убийства Орочимару, но наоборот. Оно настолько не вписывалось в мир, что было жутким. Как когда-то Сакон выворачивал наизнанку шумом из потустороннего мира, так от прикосновения к неестественной логике Нони становилось не по себе. Можно было назвать её сумасшедшей, но Сакура точно знала: сумасшедшей Нони не была.

— Это всё не имеет значения, — сказал Кабуто будто бы скорее для самого себя, чем для Сакуры или Нони. — Мы возвращаемся в убежище, где уже подумаем, что с этим делать.

* * *

— Саске.

— Сакура.

Они помолчали, не зная, что ещё сказать, кроме приветствия, которое и приветствием-то не было — не в его стандартном виде, в общем-то.

Когда Кабуто попрекал Сакуру тем, что она не разговаривала с Саске уже очень давно, он был совершенно не прав. Они вовсе не избегали друг друга, более того, случайно встречаясь в коридоре, они кивком здоровались, а не проходили мимо.

А может, и ни к чему им были пустые разговоры? Даже в тринадцать в самых своих наивных фантазиях Сакура никогда не могла представить себя болтливого и беззаботного Саске, да и не нужен ей был такой. Он ценил дела, а прямо сейчас она не могла для него ничего сделать. Напротив, за счёт ошейника была обузой, но при этом и единственным не чужим ему человеком здесь. Если бы только ей удалось придумать, как снять ошейник…

— Возьми. Ты просила привезти, — Саске протянул ей пузырёк с тёмной, маслянистой жидкостью.

В городских лавках такое не продавали. На чёрных нелегальных рынках оно стоило круглую сумму, но даже если бы Сакура могла позволить себе такую расточительность, это бы привлекло внимание. Орочимару или Кабуто могли бы узнать, а ей это было ни к чему.

Это не было решением их проблемы, но было его частью. Сакура немало часов провела за попытками узнать, какой именно яд находился в ошейнике. Справочники, Кабуто, снова справочники — она металась, составляя списки возможных ядов, но их было слишком много. Большой срок годности, переносимость высоких и низких температур, универсальность — это суживало круг поисков, но оставалось слишком много вариантов. А затем ответ нашёлся до смешного просто. Кабуто вёл учёт ингредиентов за каждую неделю, и проанализировав потраченное, она нашла несоответствие. Возможно, это была ловушка, и Орочимару смеялся над её попытками выжить, но ей ничего не оставалось, кроме как довериться своей логике.

Орочимару не мог и здесь не поиздеваться: качественного, гарантированного противоядия попросту не существовало. Впору было впасть в отчаяние, либо посвятить годы на попытку создать антидот, но Сакуре неожиданно пришла в голову идея. А почему бы не начать приучать свой организм к яду постепенно, в малых дозах? Ведь яд-то она изготовить могла, пусть это было и непросто. А время, драгоценное время, у неё на это было.

Она не сразу решила рассказать об этом Саске. Тот был в ярости — на неё, на Орочимару и почему-то на Кабуто — за ленту на её шее. Орочимару демонстрировал свой контроль, шантажируя его Сакурой, а та на это согласилась. Но, в конце концов, без помощи Саске ей было не обойтись — и она сбивчиво рассказала ему о своих идеях.

— Безумие, — сказал тогда он.

Но всё равно помогал. Наружу он выходил куда чаще Сакуры, которую по поручениям если и отпускали, то никогда в одиночку. Он знал, что собирать для яда и регулярно приносил Сакуре ингредиенты. Сначала ей было страшно: она добровольно вводила в свой организм токсины. В небольших дозах, вызывающих разве что головокружение, они не причиняли ей вреда, и она постепенно увеличивала их количество. Это было и своеобразной тренировкой: закрыв глаза и уши, полностью погрузившись в себя, она ощущала, как яд течёт внутри неё, а благодаря чакровым каналам — отслеживала его точное местонахождение.

День за днём доза росла — на ничтожные капли. Тело поначалу сопротивлялось: тошнота, внезапная слабость, ночные кошмары, в которых она задыхалась, а лента на шее сжималась сама по себе. Она умирала сотни, нет, тысячи раз. Впервые надевая ленту, она уже знала, что будет видеть такие сны, но не думала, что это будет так ужасно. К этому невозможно было привыкнуть.

— Спасибо, — очнувшись от неприятных воспоминаний, она взяла пузырёк у Саске.

Руки у того оказались неожиданно тёплыми и мягкими. Сакура поймала себя на мысли, что это её первый физический контакт за долгое время. В лаборатории она могла случайно соприкоснуться с Кабуто, но его руки были в перчатках. Карин избегала сближения, возможно, подсознательно боясь, что Сакура её закусает. В Конохе она будто бы и не нуждалась в человеческом тепле, хотя и там его почти не было: родители были к ней холодны, с Ино она разве что в детстве обнималась, а Наруто, если пытался к ней приблизиться, совершенно заслуженно получал подзатыльник. Окажись здесь каким-то неведомым путём Наруто, Сакура бы, наверное, позволила себя обнять.

— Как дела?

Это не было формальностью, только не в случае с Саске. Вопрос значил вполне определённое — продвинулась ли она хоть как-то в вопросе собственного выживания: яд ядом, но и без них лезвия в артерии были смертельны. На случай, если их всё же подслушивали, вопрос был намеренно задан так неявно.

— Неплохо. Появился шанс, небольшой, но я, по крайней мере, работаю над его увеличением.

И это было правдой. В первые месяцы жизни в убежище на неё часто накатывали волны паники, и легче стало, только когда она поняла их источник. Сакуре терпеть не могла бояться того, что не могла контролировать. Она избегала думать о жизнях друзей, оставшихся в Конохе, ведь, случись беда, она бы никак им не помогла. Она и за Саске, наверное, увязалась по той же причине: чтобы знать, что даже если ничего не получится, она сделала, что могла. То же касалось и её собственной жизни: невыносимо было думать, что она зависит от настроения змеиного саннина. Да, надежда на то, что в сжатые сроки они с Кабуто смогут понять, как передавать Улучшенный Геном, была призрачной, но успех зависел в том числе и от усилий Сакуры.

— Здорово. Я… тоже кое-что сейчас делаю с чидори, — расплывчато ответил Саске.

Ничего нового — Сакуре казалось, что за время пребывания в убежище Саске изобрёл десятки, если не сотни вариаций любимого дзюцу. Оно и в своей классической форме было грозным оружием, но Саске доводил его до совершенства. Не было смысла распыляться, когда времени было так мало. Сакура и себя винила за то, что лезла в несколько областей сразу, однако ни в одной из них она целого ответа не видела. Чтобы изучать чакру, нужны были базовые знания анатомии, химии, физики, а их неразрывно связывала математика, и ответ прятался на стыке наук.

— Покажешь? — Сакура была бы совсем не прочь увидеть, чему научился Саске.

Саске часто тренировался в одиночестве, и далеко не всё демонстрировал даже своему учителю. В конце концов, он собирался однажды убить Орочимару, а для этого ему нужны были козыри в рукаве. Это и Сакура не видела, хотя подозревала, что не сможет оценить прогресс. Да, Саске становился сильнее, но в этом множестве молний для той, кто стихией молнии вообще не владел, разобраться было непросто.

— Не сегодня.

Сакура кивнула. Хорошо. Значит, на то были свои причины. Повторять просьбу, умолять его, убеждать, обижаться — всё это было заранее бессмысленно. Та Сакура, которая могла дуться или закатывать глаза, осталась где-то в другой жизни, в Конохе.

— Ты спишь вообще? — спросил Саске. Резко, как будто вопрос вырвался против воли.

Сакура моргнула. Это было неожиданно. Прежде бы она пищала от радости от такого жеста заботы, а теперь не ощутила почти ничего, кроме слабого тепла внутри. Почему она вообще так много думала о себе прошлой, когда была рядом с Саске? Уж не скучала ли? Та тринадцатилетняя она была смелой, открытой, наивной. Она без сомнения надела ошейник, а сумела бы она повторить это вновь?

— Сплю, — ответила она, улыбнувшись. — Я в порядке, правда.

Следовало больше заботиться о себе: будет плохо, если она не доживёт до того дня, когда всё решится. С каждым днём напряжение становилось всё сильнее. Если бы только удалось снять ошейник! Почему вообще Саске задал такой вопрос? Она моргала чаще, чем следовало, неужели он заметил это? К его наблюдательности невозможно было привыкнуть.

— Будь осторожна, — после долгой паузы произнёс Саске. — Ты нужна мне… живой.

Не «ты нужна мне», а «ты нужна мне живой». Разница была огромной, и Сакура прекрасно её понимала. Ни о каких надеждах на взаимную любовь речи и не шло, по правде говоря, она и сама к Саске романтических чувств давно не питала. Когда они погасли — месяц назад, два, год? Это произошло слишком постепенно, чтобы можно было назвать момент. И всё же они нужны были друг другу живыми вовсе не только ради взаимной выгоды, и это было ценнее всего.

* * *

Погода в последние дни была слишком прекрасной, чтобы её игнорировать. Сакура с Кабуто снова выбрались наружу, расположившись неподалёку от места, где совсем недавно призывали Нони. Это напоминало пикник: они взяли с собой фрукты, расстелили полотно на сухой осенней траве и наслаждались ещё греющим солнцем. Это было бы даже милым, если бы получилось исключить из картины тот факт, что разговор они вели об экспериментах над людьми.

— …Проблема не в том, что тела не принимают Улучшенный Геном. Опасность возникает при его первом использовании: организм плохо понимает, что с ним происходит и использует слишком много чакры. Даже если порез будет небольшим, на его заживление сразу выделится всё, что есть, и поэтому подопытный умрёт.

Сакура понимала, зачем он привлёк её к этой работе: их желания удивительно совпали. Ему нужен был помощник и генератор свежих идей, а ей — Улучшенный Геном. Он и раньше привлекал её к своим проектам, но прежде это были мелочи. И тут возникал ожидаемый вопрос: как долго она будет закрывать глаза на очевидное?

— Сколько было… подопытных? — спросить это было трудно, но необходимо.

Знать, что люди умирают — это одно, косвенно быть с этим связанной — второе, и напрямую участвовать — третье. Сакура была однозначно против последнего, но смирилась с неизбежностью первого, а со вторым ещё не определилась.

— Последняя группа из четырех добровольцев-наемников, погибла две недели назад. До этого — еще три группы за последний год. И несколько десятков животных, разумеется, — спокойно ответил Кабуто.

Сакура была склонна ему верить. Здесь её научили: быть жестоким и сумасшедшим маньяком в исключительной степени невыгодно. Кабуто нужны были подробные и честные отчёты подопытных о самочувствии, а этого можно было достичь только если те пошли на риск самостоятельно. Им либо заплатили достаточно денег, либо они уже были достаточно тяжело ранены, чтобы не брезговать любыми средствами.

— Скажу довольно очевидное, но что, если ставить печати на места ран, чтобы те сохраняли чакру? — предложила Сакура. Она догадывалась, что Кабуто уже думал об этом, и хотела знать, почему это не сработает.

— Печати требуют чёткости и точности, а любая рана нарушает целостность рисунка. Я пробовал, но печати ломались и люди продолжали умирать.

Да, это определённо не была простая задача. А теперь ещё была и свалившаяся, как снег на голову, Нони. Сейчас Нони спала в комнате Сакуры. Она до сих пор была слаба, а может, и вовсе по природе не могла быть энергичной и полной сил. Сакура положила её прямо на кровать: она никогда не была брезгливой, а ящерка выглядела чистой. Тем более, что класть на пол не позволяли приличия: раз Нони обладала рассудком, то к человеку она была ближе, чем к животному.

По сути, это всё была одна и та же проблема, что в использовании способностей Нони, что при попытках не отправиться к предкам от побочного эффекта Улучшенного Генома: перепад объёма чакры, истощение организма. Даже если Кабуто утаил бы часть результатов, Сакура всё равно нашла бы применение тому, что удалось получить.

— Что, если подготовить человека перед экспериментом и увеличить скорость восстановления?

Объём чакры слишком зависел от генетики, и пусть и увеличивался с тренировками, но слишком медленно, поэтому Сакура много думала не о том, как сделать его больше, а о том, как сделать так, чтобы даже малое количество не заканчивалось. Контроль чакры, затраченной на дзюцу, помогал, но его было недостаточно.

Согласно исследованиям Конохи, люди, регулярно жертвующие кровь в больницы, переносили кровопотери легче. Сакура предполагала, что чакра работала примерно также. И всё же доноры сдавали кровь в небольших количествах, но регулярно, это не походило на расход чакры во время битвы, когда шиноби с ног валились от изнеможения.

— Если мы ускорим восстановление чакры, это может помочь, — продолжила развивать мысль Сакура. — Надо только придумать, как обеспечить её стабильный, но контролируемый отток.

— С этим не возникнет сложностей. Привлечём Джиробо и Ёроя, — Кабуто выглядел заинтересованным.

Джиробо умел поглощать чакру при помощи стихии земли, и теперь Сакуре было досадно, что она не додумалась до этого раньше. Может, смогла бы убедить Джиробо помочь, не говоря ничего Орочимару. Имя Ёроя показалось ей смутно знакомым, кажется, они даже встречались, но где?

— Ёрой был членом моей команды во время экзамена на чуунина, — подсказал Кабуто. — Он проиграл Саске во втором туре.

Вот теперь Сакура смогла вспомнить даже внешность Ёроя. Там особенно нечего было вспоминать — маска и очки закрывали большую часть лица, но образ крепко впечатался в память. Ёрой казался заносчивым и высокомерным, поражение от Саске должно было больно ударить по его эго, таил ли он обиду до сих пор? Сакуре хотелось верить, что нет, но Ёрой был шиноби, а большинство шиноби были горды.

— Мы точно можем ему доверять?

— Доверять нельзя никому и никогда, — ответ Кабуто был предсказуем. — Ёрой достаточно благоразумен, чтобы не предавать нас чисто из вредности. Разочаровавшись в его даре, господин вскоре после нападения на Коноху отослал его собирать информацию по мелким странам. Уверен, он будет рад вернуться.

Это обнадёживало. Забирая чакру можно было легко убить, а затем списать на неосторожность, а Сакуре не хотелось, чтобы эксперимент завершился этим.

— Ютака и его люди. Они всё равно пока болтаются без дела — попробуем подвердить твою гипотезу на них, — чуть подумав, сказал Кабуто. — Шиноби там кроме Ютаки двое, остальные простые люди — чакрой не обделены, но её слишком мало.

— Если всё пройдёт успешно, то ты и Улучшенный Геном на них проверишь? — голос у Сакуры слегка дрогнул.

— А как иначе? Мы ведь ради этого всё и делаем.

Значит, без жертв не обойтись. Пусть они будут и добровольные, пусть она и сделает всё, чтобы их было как можно меньше — они неизбежны. Кабуто мог сколько угодно говорить о том, что это неизбежно, что наука требует, что без смертей не бывает прогресса, и деревни тоже убили немало своих людей в поисках силы. Она всё это и так знала, но легче не становилось. Существовал лишь один способ хотя бы частично снять с себя груз вины:

— Я тоже хочу участвовать в эксперименте.

— Нет. И это не обсуждается. Ты нужна мне с функционирующей системой чакры.

Нелепость — Сакуре второй раз за день говорили об её нужности и незаменимости. Счастливее она от этого не стала, ближе к тому, чтобы выжить — тоже.

— Я не прошу Улучшенного Генома, только ускорить восстановление чакры.

Она хотела владеть силой Нони. Невероятная удача, что она решила призвать именно ящерицу, способности которой идеально подходили для неё. Она ничем не рисковала, но становилась причастной к опыту не только со стороны хладнокровного наблюдателя.

— Это можно устроить. Надеюсь, ты осознаёшь возможные последствия.

Сакура осознавала — иначе бы и не предлагала. Чакра была ещё недостаточно изучена. Даже контролируемая трата чакры могла быть опасна: в своих рассуждениях Сакура могла либо проглядеть что-то, переоценить свои силы или допустить другую, не менее фатальную ошибку. Но бездействие тем более значило смерть.

— Спасибо, что разрешил, — хотя она и не видела очевидных поводов для отказа, до последнего она боялась услышать от Кабуто решительное «нет».

— И откуда у тебя столько веры в меня, Сакура? — горько усмехнулся Кабуто. — Ещё вчера ты говорила, что боишься кинжала в спину от меня, а сегодня — просишь, чтобы я разрешил тебе положить жизнь на алтарь науки?

— Я тебя и не верю, — едва ли Кабуто верил сам себе. — Но ты не предашь Орочимару, а я ему ещё нужна, чтобы как-то сдерживать Саске.

Кабуто печально рассмеялся. Это был странный звук, тихий, медленный, размеренный, словно он сам убеждал себя в том, что это смешно:

— Глупая. Господину уже давно никто не нужен.

И как это понимать? Нет, Орочимару стал отстранённей и… миролюбивей что ли, но Сакура не ожидала такого откровения от Кабуто. Он должен был до конца защищать своего господина, убеждать себя и других, что всё в порядке — почему он вёл себя иначе? Неужели считает, что скрывать это уже не имеет смысла?

— И всё же. Мы слишком через многое прошли, чтобы ты убил меня просто так, — продолжила стоять на своём Сакура, устав подбирать аргументы.

— Причина всегда найдётся, — не остался в долгу Кабуто. Даже здесь, на залитом солнцем лугу, их бесконечная, ставшая привычной пикировка продолжалась.

Вдали взлетела стайка ласточек — на зиму они покидали эти края. Прежде вид перелётных птиц вызывал у Сакуры смешанные чувства: да, была тоска, но и была надежда, знание, что весной она увидит их возвращение. А теперь был страх — что, если не увидит?

— Ты знаешь легенду о мартлетах?

Переход был внезапен — в духе Кабуто. Сакура лихорадочно пыталась вспомнить, что такое мартлет вообще. По рисункам из книжек — что-то вроде стрижа, вот он о них и вспомнил, по сути — изображение в геральдике для младшего сына знатного рода. Что-то вроде знака: «Ничего в наследство ты не получишь, зарабатывай честным трудом».

— Птички без лапок, да? — у стрижей они были, но очень маленькие, неудивительно, что легенда родилась.

— В университете в стране Воды, в котором я учился, они были на гербе. Нет лапок — значит, нет возможности остановиться, а значит их поиск знаний и истины вечен. Раньше меня это вдохновляло. А теперь я думаю — толку в этом стремлении, если оно вынужденное, а рано или поздно, крылья надломятся и птица падёт — насмерть?

Звучало и в самом деле жутко. Без отдыха, без перерыва — только вперёд, чтобы потом всё равно умереть. Упорный труд не ради труда, а лишь чтобы выживать — вот истинное значение мартлета на гербе. Если продолжать аналогию Кабуто до конца, то она была мартлетом, и перед ней была кирпичная стена, лететь до которой оставалось всё меньше времени, а она неслась на неё, не имея и шанса остановиться. Или он говорил не о ней?

— Рано или поздно все мы умрём, — заметила она. Это было и правдой и ложью одновременно: правдой, потому что это было на самом деле так, и ложью, потому что спокойствие в голосе было наигранным. — Но мартлеты достигнут больше, чем те птицы, которые даже не пытались подняться в небо.

— Поэзия, — фыркнул Кабуто с презрением. — Лирика и пафос.

— Не я первая придумала это сравнение.

— Но ты превратила его в фарс.

— Оно было фарсом с самого начала.

— Если для тебя любые легенды и их толкования — чушь, то это не научность, а узость мышления.

Этот спор, как и множество других до него, мог продолжаться вечно, но обычно перепалка заканчивалась тем, что надоедала кому-то одному, либо сразу обоим. Неудивительно, что на какой-то фразе она вдруг резко оборвалась, а затем Кабуто, как ни в чём ни бывало, произнёс:

— Завтра прибудет Ютака с его людьми. Позаботься, чтобы они обустроились и не совали нос туда, куда им не стоит. И найди, куда пристроить Хиоти — я, если честно, без понятия.

Предвкушения по поводу знакомства с Ютакой Сакура не испытывала. То немногое, что она о нём знала, не говорило о нём ничего хорошего. Наёмник, связанный с АНБУ Тумана, перебежчик, который при первой же опасности спрятался за спину Орочимару — уважать здесь было не за что. Стоило надеяться лишь на вменяемость — как и в случае с Ёроем, близких отношений не требовалось. Что касалось Хиоти, то она из всех представляла наименьшую угрозу. Или Сакура недооценивала девушку? Кабуто отзывался о ней как о полной дуре, но именно Хиоти спровоцировала драку в трактире, отвлекая внимание от убийства Ринджи. Значит, какие-никакие, а мозги у Хиоти были, а безобидная внешность могла обмануть любого.

— Хорошо. Я всё сделаю.

Подул сильный ветер, и по коже пробежали мурашки. Сакура заметила, что даже Кабуто поёжился. Прохлада ему не грозила, но он, как и любой человек, продолжал чувствовать холод и жар — это было необходимо для выживания.

— Замёрзла? — Кабуто заметил её дрожь. — Идём внутрь.

Даже от недолгой прогулки Сакура чувствовала себя отдохнувшей. Она чувствовала нечто вроде вдохновения, если это слово можно было применить к научной работе. Хотелось думать — много, плодотворно, результативно. Но сбыться этим мечтам было не суждено.

— Господин Орочимару просит всех собраться в тренировочном зале, — с этими словами у входа их встретил Джиробо.

На лице у последнего члена Четвёрки Звука явственно отображалось недоумение — свои мысли и чувства он никогда не скрывал, да и не пытался. Что куда удивительней, схожее выражение Сакура разглядела и на лице Кабуто, пусть тот же скрыл его за маской мнимого спокойствия. Выходит, змеиный саннин даже его не посвятил в свои планы? Тренировочный зал был просто самым крупным помещением в убежище, вероятно, был выбран исключительно поэтому, но что такое хотел сообщить Орочимару сразу всем? Подожди он хотя бы один день, и к этим «всем» примкнул бы и Ютака с отрядом, но им никто не доверял, выходит, информация была в той или иной мере секретная: в убежище было всего несколько людей.

Зал больше походил на арену: высокие трибуны поднимались ярусами, уходя в темноту под самым потолком. Саске расположился у самого верха, тень почти полностью скрывала его, так что Сакура не проглядела его только благодаря красной шевелюре Карин, расположившейся рядом с ним.

На нижнем ярусе сидел симпатичный темноволосый парень в очках. Сакура бы ни за что в жизни не узнала бы его, если бы не обсуждала только что его сокомандника. Прежде он носил маску, закрывающую большую часть лица, но что-о его всё равно выдало — взгляд, что ли? Мисуми был в одной команде с Кабуто и Ёроем на экзамене на чуунина, но его способности вспомнить сходу не получилось. Впрочем, едва ли его можно было назвать слабым — тогда бы Орочимару не держал его столько у себя на службе. Его появление точно было связано с тем, что их здесь собрали.

Сакура и Кабуто сели где-то посередине, не дойдя до верху, но и избегая компании Мисуми. Провожавший их Джиробо с кряхтением сел в метре от них. Без змеиного саннина шесть человек — собирать их в таком большом помещении было совсем необязательно.

Орочимару не был бы самим собой, если бы не вошёл последним, когда все уже расселись — медленно, степенно, всё ещё пугающе. Сколько бы Сакура ни пыталась, привыкнуть к нему было невозможно. Единственное, что она могла — это не смотреть ему в глаза, не встречаться с ним взглядом, не видеть этой жажды убивать…

— Рад, что все пришли, — прошипел Орочимару. — Мы редко собираемся все вместе, и я считаю это большим упущением.

Сакура беззвучно хихикнула в ладошку, до того нелепо эта фраза прозвучала здесь. Орочимару и сам это осознавал — у змея чувство юмора было, пусть и вполне своеобразное.

— Мы стали разобщены, и это необходимо исправить. Как известно, ничто не сближает людей лучше, чем совместное убийство.

Интересно, как к такому сплочению команды отнеслись бы в Конохе? Если Сакуре удастся вернуться в деревню, определённо, надо будет поделиться этим оригинальным способом. Пока что она продолжила слушать.

— Меня не волнуют дела деревень. Пусть они и жаждут моей смерти, они не опасны, пока грызутся между собой, — продолжал Орочимару. — Акацуки — вот наш настоящий враг, и чем дольше мы ждём, тем большую силу они набирают.

Акацуки. Если так подумать, вполне ожидаемо. Во-первых, насколько Сакура знала, Орочимару и сам когда-то был членом организации, и ушёл оттуда самовольно. Во-вторых, в каком-то смысле для Орочимару они были конкурентами: прежде лишь одно его имя заставляло преступников всех стран дрожать от страха, теперь же в мире появилась другая сила, способная затмить его репутацию. Но как это сочеталось с тем, что Итачи, брат Саске, тоже состоял в Акацуки? Саске бы не позволил Орочимару влезать в его месть, её он должен был совершить самостоятельно. Сакура не знала, стоит ли спрашивать, но Орочимару ещё не закончил речь:

— Не стоит недооценивать противника. Проще всего будет расправиться с ними по одиночке, и первой целью я выбрал Сасори. Благодаря информации от Мисуми и работе Кабуто, мы имеем достаточно, чтобы начать подготовку к его убийству.

Работе Кабуто? Какой? Сакура сходу не могла ничего припомнить, но Кабуто на то и был лучшим шпионом Орочимару. Всё это время он выполнял поручения, которым она не замечала?

— Ты хочешь убить только Сасори? — вмешался Саске, видимо, тоже подумав об Итачи.

— Пока что — да.

Сакура не сомневалась, что Орочимару бы предпочёл видеть в могилах весь состав Акацуки, но временно выбрал приоритетную цель. С чем был связан выбор? Она знала слишком мало. Тренировка, наблюдения, расчёты — это всё занимало слишком много времени, чтобы интересоваться ещё и ниндзя-преступниками.

— Хорошо, меня это устраивает.

Эти слова не означали, что Саске согласится помогать Орочимару: принимать участие в устранение Сасори он стал бы только если бы выгода для него была очевидна, а просто так устранять противников змеиного саннина он бы не стал. Значило ли это, что и Сакуре не стоило вмешиваться? Не то что бы это зависело от неё.

— В ближайшие месяцы мы займёмся подготовкой. Мисуми передаст вам данные, которые ему удалось узнать об Акацуки. Завтра прибудут новые люди. Никто из них не должен узнать о планах до тех пор, пока я сам не решу им это рассказать. Свободны.

Мало было Сакуре беспокойств за свою жизнь и за Саске, мало ей было Нони и исследований Кабуто — теперь ещё и Орочимару вдруг ни с того ни с сего решил начать действовать. Почти два года прошло с тех пор, как он напал на Коноху, и после он почти не предпринимал активных действий. Да, шпионы бегали туда-сюда по деревням, выполняли несложные миссии, но конфликтов с сильными сторонами Орочимару избегал, набираясь сил. Он зашевелился потому, что Акацуки стали представлять угрозу или была другая причина?

— Мог бы нас и не собирать, — проворчала Карин, поднимаясь с места, когда Орочимару покинул зал — пока змеиный саннин был рядом, никто не вставал. — Передал бы и дело с концом.

— Он любит театральность, — отозвался Мисуми, спускаясь с нижнего яруса. В его голосе слышалась усталая покорность судьбе. — И напоминать нам, кто здесь главный.

— Ты много болтаешь, — скривился Кабуто. — Радуйся, что господин вообще позволил тебе здесь находиться.

А от Карин он бы такие слова пропустил мимо ушей — вероятно, к Мисуми он относился ещё хуже. К тому же, Орочимару ушёл только что, а в присутствии господина в последнее время Кабуто становился фанатичен.

Мисуми пожал плечами спокойно, без тени обиды. Сакура тут же почувствовала прилив симпатии — такая выдержка заслуживала уважения.

Ей же понадобится куда больше, чем просто уравновешенность. Страшно — до угрозы жизни в лице Сасори намного меньше времени, чем до абстрактного «когда Орочимару попытается захватить тело Саске». А рядом будут Кабуто, люди Ютаки и Мисуми — те, кому она точно не может доверять. Если всё получится и ей удастся научиться скрываться у Нони, то в бой она будет идти с новой, нераспробованной техникой. Некстати вспомнилось мрачное пророчество Кабуто про мартлетов. «Рано или поздно, крылья надломятся и птица падёт — насмерть». Сакуре умирать не хотелось.

Можно сжечь все мосты за спиною и выстроить заново.

Или даже вернуться с победой домой… жаль, что только во сне.

Можно просто надежду хранить, что всё станет по-старому,

Если выдать себя за другого, так чтобы поверили все.

Чароит, «Тёмная лошадка»

Нони. Нони. Нони. Демоны, почему из всех имён проклятая ящерица назвала именно это?

Одна буква разницы, а воспоминания хлынули с новой силой, подобно капли дождя, они били по старательно построенным барьерам и укреплениям в разуме. Не вспоминать. Не задумываться. Не представлять как…

Он пытался остановить кровь, хлеставшую из раны, которую сам же и нанёс. Он вливал чакру, всю, без остатка, в мёртвое тело. Он смотрел в лицо, которое его не узнало — и не узнавал в ответ.

Он сам внушил себе, что кабан — это личность, созданная для выживания. Глупо, для этого годились и тигр, и бык. Он сам повелел себе забыть, для чего был создан кабан. Кабан был хранителем тайн. Не от окружающих — от него самого. И сейчас хрупкая система перестала работать. Нони. Они не были похожи. Мать бы никогда не сказала то, что говорила ящерка-толстопузик. Мать знала, как устроен мир, знала, что сильные пожирают слабых, она была готова защищать, но лишь своих. Или нет? Как быстро Кабуто стал для неё своим? Это случилось на поле боя, где она его нашла или ещё раньше? Для Ноны Якуши своими были любые дети, неважно, из какой деревни они были.

Кабуто менял слишком много личин, чтобы не понимать, насколько все люди похожи. Жертвенность к близким оборачивалась ненавистью к врагам. Жалость и сочувствие к жителям чужой деревни — слабость, к соотечественникам — необходимость. Но чем хуже его эгоизм или господина эгоизма общественного? Они просто заботились о меньшем количестве людей, чем это было принято. Так были честнее.

Нони смотрела на всё так же, как он, но с другой стороны. Она не принимала человеческую идеологию и была далека от Воли Огня. Ведь, в сущности, что та из себя представляла? Обыкновенную животную жажду продолжить свой род. Так поступали мыши, так поступали собаки, так поступали змеи. Унизительно, что люди кичились разумом и делали ровно то же, что и те, кто руководствовался лишь инстинктами. Разум был дан им лишь для гордости и высокомериям.

Поразительно, как его вывела из себя одна маленькая ящерка, решившая помочь ему безвозмездно.

Он думал, что если разделит себя на тысячи частей, то изменится, встанет над людьми, как и следовало ожидать от человека-нуля. А Нони, выходит, уже была выше, если поступала не так, как ей велели инстинкты выживания. Нельзя было ставить ей это в заслугу: Нони не прикладывала никаких усилий, чтобы отдалиться от того, что было принято считать нормой. Она просто родилась такой, какой была. Да, она была всего лишь жалкой ящерицей, прислугой змей, но она видела путь, который был закрыт для других.

Как бы Кабуто ни старался, у него было слишком мало времени до того, как всё рухнет. Он не успеет перестать быть человеком, как того хотел, не познает все грани людской природы. Воспоминания заставляли его делать шаг за шагом назад, привязывали к личности с новой силой.

Заснуть с такими мыслями было невозможно. Кабуто прошёлся по комнате, чувствуя себя диким зверем, запертым в клетке. Он мог выйти и пройтись по коридорам или даже покинуть убежище, но от этого бы чувство тесноты и заточения бы никуда не делось.

С того момента, как господин Орочимару объявил целью Сасори, Кабуто не покидало ощущение, что он что-то упускает. Это было как забыть слово, зная его значение, и пытаться вспомнить сочетание букв. Он пытался его разглядеть, расслышать, нащупать — безуспешно. А значит, стоило разложить по полочкам в голове хотя бы то, что было уже известно.

Планы господина Орочимару не могли не радовать. Он перестал пассивно наблюдать за тем, как Акацуки постепенно захватывают мир и дал вполне конкретный приказ — устранить Сасори. Облегчение Кабуто было непередаваемо: наконец-то ему сказали, что делать. Он не привык самостоятельно принимать решения и не стыдился этого: у всех были слабые и сильные стороны. Сакура была теоретиком: она хорошо соображала, но в критической ситуации медлила и могла совершить необдуманный поступок, хоть и была неглупа. Саске, напротив, всё делал в моменте, но грань между опрометчивостью и решительностью была тонка. Ну а Кабуто был исполнителем — и его это вполне устраивало.

Исполнителем он был и когда служил Сасори. Тот до сих пор считал, что Кабуто — его шпион у змеиного саннина, а не наоборот. Втереться в доверие к Сасори было тяжело, а это было необходимо для выживания: тех, кого Сасори считал опасными, он убивал. Первое, что пришлось сделать Кабуто — это понять: Сасори надо воспринимать как механизм, а не как человека. Тогда дело пошло легче.

Люди были иррациональны, рассеяны, у каждого была своя переменчивая иерархия ценностей. У Сасори была цель, желание, мечта — неважно, каким словом это называть: создавать искусство. Мир сам был виноват в том, что чего-то требовал от Сасори: службы на благо деревни, участия ли в войне или чего ещё. В конце концов, Сасори ушёл в Акацуки потому, что на поручения Пейна почти не тратил времени, а ресурсы для изготовления новых марионеток ему успешно поставляли. Так что ключ к хорошему отношению Сасори был прост: не лезть под руку, восхищаться его делом и, самое важное, не заставлять ждать. Марионетками Кабуто восторгался вполне искренне — они были ему чужды, но эстетичность он не оценить не мог. Правда, Сасори всё равно использовал на нём своё дзюцу, запечатав в сознании Кабуто мысль об убийстве змеиного саннина. Это было забавное ощущение чужеродного сознания внутри своего собственного, и когда господин Орочимару разрушил то ниндзюцу, Кабуто почувствовал разочарование. То, что сделал Сасори расширяло его разум, пусть это и сопровождалось навязчивыми мыслями.

Итак, Сасори должен был умереть — значит, такова была воля господина. Он дал Кабуто довольно много: познаниям в ядах и травах он был обязан именно ему. Сасори не был учителем или наставником, он никогда не рассказывал Кабуто что-то намеренно, но Кабуто умел наблюдать, и Сасори позволял ему это. Но всё, что мог, Сасори ему уже дал, и теперь жаждал убийства господина Орочимару — ненависть была взаимна. Так что Кабуто не испытывал ни малейшего сожаления по поводу готовящегося убийства.

А что дальше? Хотелось верить, что господин Орочимару не остановится. И без Сасори Акацуки продолжат быть угрозой. Кабуто коротко перебрал у себя в голове то, что ему было о них известно.

Лидер Акацуки — Пейн. Имя-то говорящее, а о способностях неизвестно почти ничего, разве что то, что те, кто пытался выяснить, быстро умирали. Обретался где-то в деревне Дождя, поскольку именно там пропадали информаторы, причём мгновенно, словно у него был какой-то способ контролировать всё, что происходило на его территории. Был ли он связан с местным правителем Ханзо, работал ли на него или конфликтовал — всё это были открытые вопросы, на которые Кабуто не спешил искать ответ: жизнь он ценил.

У Пейна была помощница, у которой тоже было известно только имя — Конан. Сасори мельком упоминал её любовь к бумажкам, но не с презрением, а скорее с непониманием. Вероятно, Конан, как и Сасори, была неуниверсальным, узконаправленным бойцом с одной техникой, доведённой до совершенства. Встречаться с ней до того, как о её технике станет известно больше, Кабуто не планировал.

Ни о ком больше не сожалел Кабуто, чем о Какудзу, бессмысленно тратившим своё время на организацию безумцев. Что там господин Орочимару, пожелай этого Какудзу, любая деревня приняла бы его, закрыв глаза на прошлые прегрешения. Сильных шиноби было много, а финансово грамотных — единицы, а гений Какудзу был такой один. К сожалению, Какудзу был стар и потому консервативен: он слишком привык к Акацуки, чтобы менять место работы. Убивать его было бы жалко, но технически вполне осуществимо, пусть долго и муторно — всей информацией о его способностях Кабуто уже обладал.

Его напарника, Хидана, напротив, убрать можно было без лишних сожалений и трудностей. Религиозный фанатик, только и всего. Парень много махал огромной косой и орал непристойности, но Кабуто слишком долго пробыл рядом с Таюей, чтобы подобное хоть немного пугало. Правда, поговаривали, что он бессмертен, но в это не верилось. Если бы бессмертие обреталось бы верой, то тысячи тысяч людей склонились бы хоть перед богом, хоть перед демоном. Вполне возможно, что это было лишь способом запугать противников: внушил мысль о собственной неуязвимости — и можешь не бояться, что тебя попытаются убить. В списке «кого убить после Сасори» имя Хидана определённо стояло одним из первых — не жалко и не так уж и страшно.

Хошигаке Кисаме был монстром без всяких преувеличений. Единственный совет, который можно было дать несчастному, который встанет у него на пути — бежать. Грубая, сносящая всё на своём пути сила, не имеющая себе равных. С Кисаме нельзя было договориться, подкупить, обмануть — он был слишком прямолинеен, прост и потому несгибаем. В прямом столкновении одолеть его имел шанс разве что господин Орочимару, но поступать так опрометчиво он не собирался. Лучше всего было бы, если бы Кисаме убился о какую-нибудь деревню, тот же Туман: всё-таки, он был не просто преступником, но и бывшим шиноби, изрядно насолившим собственной деревне.

А вот его напарника Итачи часто переоценивали. Да, Учиха есть Учиха, а шаринган — всё ещё одно из сильнейших доудзюцу в мире, но… Итачи был непобедим в поединке. Его всего-то надо было валить толпой: всех в гендзюцу не погрузишь, движения десятка тел и узорчатыми глазами отследить непросто. Помимо гендзюцу у Итачи наверняка имелись и другие приёмы, но он не внушал ужас, как тот же Кисаме. Для Кабуто оставалось загадкой, как Итачи вообще удалось вырезать свой клан — не мог же он нападать на всех по одиночке? Впрочем, резня в клане Учиха — дело и без того мутное, и даже сам господин мог лишь предполагать, что там произошло на самом деле. Теорий было много: от тайной операции Корня до вмешательства других деревень. Итачи мог сколько угодно быть гением, но он был человеком. А человек физически не может вырезать сотню шиноби, рассеянных по поселению, за несколько часов — простая математика. И почему АНБУ не пришли на помощь? Но, несмотря на уязвимость, трогать Итачи было нельзя: сначала надо было разобраться с Саске, чем бы ни кончилась попытка господина Орочимару захватить его тело.

Дейдара, как и Итачи, был грозен, но был лишь человеком. Как любила говорить когда-то Таюя: «Нож в печень — никто не вечен». Его взрывная чакра, эта восхитительная вариация Улучшенного Генома, была потрясающа, поэтому главное, как и в случае с Кисаме, было не нарываться на прямое столкновение. Технически, освой Сакура технику Нони, у неё были бы шансы убить Дейдару. Или всё-таки нет? Кабуто не давало покоя странное устройство на глазу у Дейдары. Не зная его принцип работы, трудно было понять его силу. Оно работало против гендзюцу, но была ли там элементарная камера — самый лёгкий способ противостоять искажению восприятия? Проверять на Сакуре не хотелось бы.

Самый таинственный член Акацуки — Зецу: о Конан было хотя бы известно, что она женщина. Неизвестно было решительно ничего. Даже имя его ни о чём не говорило: «Зецу» — значило болтун, но с кем он говорит, если его никто не видел? Ещё «Зецу» значило тростник, его способности были как-то связаны с растениями? Кабуто бы о Зецу так и не узнал, если бы Сасори не упомянул его. Это притягивало и интриговало. Мог ли Зецу, в таком случае, быть шпионом — тем, кто всегда рядом, тихо и незаметно? Ни о ком больше Кабуто не жаждал найти информации столько, сколько о Зецу.

Светало. Кабуто не переставал наслаждаться возможностью видеть солнечный свет — в убежище этого недоставало. Две недели назад они перебрались к Южному убежищу. Они — это Кабуто, Сакура, Ёрой с Джиробо, ребята Ютаки и, конечно же, хозяйка этих земель — Карин. Господин Орочимару поставил её следить за этим местом, а они все приехали ради неё: уникальные возможности сенсора трудно было переоценить. А ещё, к радости Сакуры, здесь было тёплое море, хотя, что уж там, глупо было отрицать: Кабуто это тоже нравилось. В случае чего, такое убежище было бы несложно оборонять.

Работы шли успешно. Господин дал им месяц — не на то, чтобы окончательно решить проблему Улучшенного Генома, а чтобы добиться ненулевого результата. Ёрой и Джиробо под контролем Сакуры поглощали чакру из отряда Ютаки и самой Сакуры. Скорость восстановления и в самом деле росла: время до полного восстановления после воздействия Ёроя уже сократилось в полтора раза. Побочные эффекты были сносными — тошнота, слабость, головокружение. Сакура оказалась права: чакра — вторая кровь человека, и потеря её ощущалась схожим образом.

А раз чакра — кровь, то просто так переливать её от одного человека к другому не получится. Да, можно было бы передавать Улучшенный Геном родственникам, но он на то и Геном, что наследовался, поэтому это не имело смысла. Впрочем, Учихи-то глаза друг другу пересаживали — исторический факт, на который Кабуто следовало обратить внимание намного раньше. Захватить бы Копирующего Ниндзя Какаши и полюбопытствовать, как он пережил пересадку шарингана… Но Какаши далеко, в Конохе, и вряд ли господин Орочимару одобрит самовольную вылазку ради праздного любопытства.

Так что пока Сакура повышала свою и чужую выносливость, Кабуто занимался делом творческим, но почти безнадёжным: пытался придумать, как бы увеличить выживаемость при пересадке Улучшенного Генома. Чакра должна быть совместима, но на чакру подопытных влиять опасно: люди вообще хрупкие существа. Значит, нужно было придумать, как изменять под них Геном. Для определённости были взяты образцы тканей Карин, ведь именно с ними он уже столько работал.

Кабуто вышел наружу — как и всегда, через окно. Он оценил эту возможность не открывать двери лишний раз и теперь забирался в свою комнату и обратно исключительно таким образом. Да, там, внизу до камней было лететь несколько метров, но в том, чтобы не сломать себе шею и приземлиться правильно, был свой азарт. Сакура утверждала, что это по-мальчишески, но у Кабуто был контраргумент: сколько он себя помнил, он в детстве так не делал.

Несмотря на бессонницу, усталости он не чувствовал. Это место — море, солнце, чайки — питало его. Всё-таки, сколько бы времени он с господином не провёл, настоящей змеёй он не был. Так, ящеркой, которой нравится сидеть на тёплых камушках…

— Демон! — Кабуто резко шагнул в сторону, чуть не наступив на Нони. — Однажды тебя убьёт твоя же маскировка!

— Не хотела тебя напугать, мой хороший, — прошелестела ящерка, не сдвинувшись с места. — Не спится?

Кабуто вспомнил, что желтопузики зимой впадают в спячку и понадеялся, что Нони эта участь не минует — пусть он хоть на несколько месяцев от неё отдохнёт. Она засела у него в мыслях, а теперь преследует и наяву! Он лёг на бок, опираясь локтём на камни — разговаривать стоя с Нони было бы непросто, а брать её на руки он не хотел.

— Я вот всё думаю, — проигнорировал Кабуто вопрос Нони. — Ты согласилась нам помогать. В убийстве Сасори, я имею в виду. Как это вяжется с твоей моралью?

В нём просыпался дракон. Народ Нони страдал от змей и такое его поведение должно было пугать, ведь так? Он часто использовал дракона на тех, кто начинал дрожать от одних лишь грозных интонаций в голосе. Однако если на Нони это и повлияло, то она не подала виду — запугать её было не так уж и просто.

— Я не буду помогать вам убивать, — твёрдо сказала она. — Даже если бы захотела, не сумела, ведь что я могу? Только спрятаться. Если получится, то и других укрыть, но не причинить вреда. Сакура призвала меня, и я хочу её защитить — и тебя, если пожелаешь.

— Нет уж, спасибо, — Кабуто всё ещё опасался мести змей, узнай они, чьей помощью он воспользовался. — Ты узко мыслишь. А если, положим, ты скроешь Сакуру, поможешь ей, как ты говоришь, слиться с миром, а она воспользуется этим и перережет Сасори глотку, ты всё ещё будешь считать себя невинной?

— Но ведь это Сакура убьёт Сасори, а не я, — рассудительно заметила Нони. — Топором можно рубить и деревья, и шеи, вот и со мной также, мой хороший.

Логика была железная, только вот Нони, в отличие от топора, была существом мыслящим — ну или активно изображающим этот процесс.

— И если Сакура с твоей помощью младенца со скалы бросит, ответ такой же будет? — Кабуто применил дешёвый, но рабочий приём — доведение ситуации до абсурда. Ему просто было интересно, что же ответит ящерка.

— Сакура не сбросит младенца со скалы, — Нони ни о каких приёмах не слышала, так что разговор стал ещё более странным.

Дракон окончательно сменился козой — привычный переход, но в этот раз причиной послужило не переутомление. Змея хорошо работала с интеллектуальными задачами, но чтобы разговаривать с Нони, была нужна иная логика, и коза подошла неожиданно хорошо. Выходит, и польза от неё была?

— Пусть так, я не о том, — Кабуто раздражённо пнул гальку в сторону, больно отбив при этом пальцы — тяжёлые ботинки не спасли. — Удобно перекладывать ответственность на других. Но ты — не топор, и если благодаря тебе кого-то убьют, то вина будет и на тебе. По крайней мере, люди считают так.

Это был забавный разговор существа с нечеловеческим разумом и ученика того, кто демонстративно отринул всякую мораль, но тем интереснее было рассуждать.

— Вот именно, что люди. Вы придумали вину, чтобы контролировать себе подобных, — заявила Нони. — Вина за мысли, за несказанные слова и несовершённые поступки. Есть разница между совестью и виной, мой хороший. Когда ты ошибся и думаешь, как исправить содеянное — это совесть, а когда тонешь в трясине сожалений и тревог — это жестокая и пустая вина, которую вы испытываете даже за те вещи, которых не в силах изменить.

В университете страны Воды Кабуто прочитал о дилемме вагонетки. Суть проста — либо ты убиваешь человека, либо умирает ещё пять. Пять больше одного — для Кабуто правильный ответ в рамках общепринятых норм был очевиден, но когда он сказал об этом, на него посмотрели, как на умалишённого. Но ведь факт «Хотя бы один человек умрёт» он был неспособен изменить, так стоило ли винить его в убийстве? Люди мнили себя богами и воображали, что им подвластен мир, раз переживали за неизбежное. О похожем говорила и Нони. Она будет, не колеблясь, защищать Сакуру, потому что иначе ту убьёт Сасори. И если при этом Сасори будет убит — это значит только то, что смерть хотя бы одного человека была предопределена. А всё, что находится за пределами возможностей, не её ответственность. По природе своей, Нони была математиком и любой этический вопрос сводился к банальной арифметике.

— Я тебя понял, — но понять — ещё не значило согласиться.

Всё, о чём говорила Нони, было простым только на практике. Она считала, что человечество навязало себе вину, но правда была в том, что они рождались с этим чувством, и его было не так уж и просто выкорчевать из себя. Что там, сколько Кабуто думал о переменах в поведении господина — о том, на что он ну никак не мог повлиять? Если он не мог исправить и такую малость, то как мог мечтать о большем? Парадоксально, но и эта мысль была отравлена виной.

— Сакура просила передать, что она хотела бы уже сегодня попробовать мои способности, — вдруг ни с того ни с сего сказала Нони, будто бы только вспомнив. — Её скорости восстановления чакры должно хватить для того, чтобы это не причинило ей вреда.

— Да ну? И на ком же это проверяли? — ядовито хмыкнул Кабуто. Теоретические расчёты были полезны, но не являлись достаточным доказательством.

— Сакура всё рассчитала, — уверенно произнесла Нони. — Известно, что человеку для смерти от недостатка чакры нужно около десяти секунд. Сакура восстанавливает запас с почти полного нуля до необходимого минимума за четыре.

— Сакура не умеет считать! — взорвался Кабуто. — Ты её не учила, а она путает минус с плюсом и делит на выражение с переменной, она округляет число пи до трёх и плюёт на погрешности ради красивых расчётов! Что там, она не видит разницы между производной и дифференциалом, но пытается понять математический анализ…

— Ты можешь проверить, — невозмутимо заметила Нони. — Думаю, Сакура будет только рада.

А если они ошибутся вдвоём и Сакура умрёт — по логике Нони, он будет не при чём, ведь сделал всё возможное — ещё бы объяснить это господину и Саске. Хотя, этот день так или иначе должен был настать, так чего тянуть время?

— Хорошо. Я проверю, — мрачно сказал Кабуто, и ящерка восторженно обернулась вокруг его лодыжки кольцом, заставив вздрогнуть. Чешуя была тёплой, нагретой солнце и приятной наощупь, но прикосновения он не любил. Тем более, что эти напоминали о змеях — так они забирали чакру в качестве оплаты за свои услуги. — Слезь.

— Прости, — Нони тут же ослабила хватку.

Они затихли, каждый — думая о своём. Что было в голове у Нони — для Кабуто было до сих пор не до конца понятно. Если он хотел стать всем сразу, то и такой образ мышления нужно было впитать в себя, как бы сложно это ни было и как бы ни тяжело ему было с Нони общаться, и регулярные воспоминания о матери не должны были этому помешать.

Ноно Якуши умерла быстро, и лицо её не накрыло маской смерти — она казалась спящей там, на пыльных камнях страны Земли. Тогда он без колебаний присоединился с господину Орочимару, только чтобы быстрее выкинуть из головы её и то всепоглощающее чувство ненависти к себе за содеянное. Но ведь не умри она — погиб бы он. Значит, смерть была неотвратима? А он даже не выбирал осознанно, действуя на рефлексах. Ведь его мысленным якорем уже давно была фраза: «Я всё ещё не хочу умирать».

Возможно, если бы люди были бы чуть больше склонны к математике, жизнь была бы куда проще.

* * *

— Ты округлила, — обвиняющим тоном произнёс Кабуто. — До сотых.

— Да знаю я, — закатила глаза Сакура. — Мы с тобой это обсуждали, глобально на расчёты это никак не повлияло.

Всё-таки она была поразительно беспечна в вопросе, касающемся её же жизни. Кабуто намеренно указал ей на один и тот же недочёт несколько раз, в надежде, что до неё дойдёт, о насколько важной вещи они говорят — без толку. Сакура не могла стоять на месте спокойно и мерила комнату шагами, до того сильно ей хотелось наконец-то испробовать силу Нони.

— Давайте уже начинать, — ворчливо напомнила та о себе.

Для слияния с миром вместе с человеком Нони, как оказалось, многого не требовалось: она просто обвилась вокруг запястья Сакуры и выжидательно посмотрела на Карин — именно та должна была сказать, когда им начинать, ведь отсутствие чакры должна была оценивать именно она. Кабуто спешно отогнал от себя мысль, что совсем недавно Нони так прижималась к нему, а он и не подозревал, что она может в любой момент воспользоваться своей способностью вместе с ним. Для него, совершенно не подготовленного, это было бы смертельно опасно, а ящерке доверять было нельзя. На всякий случай он переключился на тигра — минимум мыслей, максимум рефлексов на случай, если что-то пойдёт не так.

Это произошло в миг. Сакура вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли — и исчезла вместе с Нони. В тот же момент Карин закачалась, стискивая виски пальцами, словно от сильнейшей мигрени. Кабуто ничего не почувствовал, более того, он знал, что произойдёт, и поэтому чётко осознавал, что Сакура где-то перед ним, просто он не может её увидеть. Всё это продолжалось оговоренное заранее время, около десяти секунд, а затем Сакура с ящеркой появились, правда, Сакура уже не стояла, а лежала на ковре в метре от своего прежнего местопребывания.

— У меня получилось, — удовлетворённо прохрипела она, удивительно бодрая для того, у кого было настолько мало чакры. — Я… сделала несколько шагов.

Это было и правда поразительно. Цель первого испытания была простая — выжить, но Сакура сделала больше. Она уже могла двигаться, и даже не потеряла сознания от перепада чакры. Кабуто всё же передал ей касанием чакру, чтобы процесс восстановления пошёл быстрее. Это тоже было изобретением Сакуры: она утверждала, что у каждого человека существует своя индивидуальная точка пика, после которой накопление начинает идти быстрее, и в её случае это была где-то четверть от общего объёма.

Всё прошло слишком хорошо. Это пугало. Ещё немного, и от этого успеха они могут утратить всякую осторожность.

— А со мной что было? — Карин продолжала растирать виски. Вид у неё был чуть ли не более потрёпанный, чем у Сакуры. — Вы что, меня нарочно позвали, чтобы проверить, будет мне больно или нет?

— Что ты, — замотала головой Сакура. — Мы этого не хотели.

— Ты слишком чувствительна к чакре. Когда ты видишь, но не видишь Сакуру одновременно, то испытываешь диссонанс, — пояснил Кабуто. — Это было очевидно, но мы как-то не подумали об этом прежде.

— Плевать. Больше я ни ногой к вам на эксперименты, — задрала нос Карин и гордо покинула лабораторию. Впрочем, в ней они больше и не нуждались.

— Повторим? — слабо улыбнулась Сакура.

— Завтра, — произнёс Кабуто прежде чем понял, что Сакура шутит, нарочно провоцируя его на очередной спор. Единственным способом избежать этого было, скомканно попрощавшись, как можно скорее уйти.

Даже здесь, в Южном убежище, у них оставались проблемы с едой. Сакуре было не до того, чтобы регулярно готовить на всю их ораву. Карин не обладала стихией огня, но это не помешало ей чуть не сжечь кухню. Хиоти умела только хлопать красивейшими, но глупыми глазами, а вместо овощей то и дело стремилась случайно порезать собственные руки. Как бы господин не учил его избегать стереотипов, но Кабуто был уверен, что в отряде Ютаки он людей, умеющих готовить, не найдёт. Ошибся — юркий паренёк по прозвищу Рису сам вызвался пойти на кухню после очередного кулинарного провала Кабуто. Так что Кабуто уже предвкушал восхитительный завтрак — да, в три часа дня, но ведь первый приём пищи за день — когда в него чуть не врезалась хихикающая парочка.

— Ой, простите, — Хиоти вся была красная, а роскошные волосы растрепались, придавая ей ещё более живой и цветущий вид. — Не заметили вас.

— Что ты здесь делаешь? — проигнорировав Хиоти, Кабуто ткнул пальцем в Ютаку. — Я же велел тебе ехать в поселение за ингредиентами.

Вблизи Южного убежища не было крупных городов, но ресурсы добывать всё равно было необходимо. За небольшую плату местные рыбаки охотно делились продуктами, а также ядовитыми водорослями, рыбой и моллюсками — тем, что для них было несъедобно и даже опасно, а для Кабуто и Сакуры представляло объект изучения. И хоть сейчас это было не так уж и важно, Кабуто всё равно надеялся добыть из морских диковинок что-нибудь важное.

— Да бросьте, что вы, в самом деле, — Ютака запустил пятёрню в волосы, стремясь придать себе более серьёзный вид. Бесполезно — вихры всё равно торчали вверх. — Я отправил своих ребят, они получше меня в травах разбираются.

Кабуто вскипел моментально. С момента прибытия в убежище, Ютака только и делал, что перекладывал задания на других. Это было объяснимо — он не хотел покидать Хиоти, с которой мог быть вместе хоть каждый день, не разлучаясь. При том, что Ютака был лидером, помимо харизмы он обладал крайней безалаберностью.

— Я велел сделать это тебе, — Хиоти испуганно прижалась к груди Ютаки — дракон её всегда пугал. — Если бы я хотел, чтобы это сделал кто-то ещё, я бы так сказал.

— Ладно-ладно, — закатил глаза Ютака. — Я понял, хватит полоскать мне мозги. Приношу свои извинения и всё в этом духе. В следующий раз я поеду сам. Мы можем идти?

Кабуто окаменел от такой наглости. А ведь он и в самом деле ничего не мог Ютаке сделать. Тот был ему нужен — он и его люди — пусть и в качестве расходного материала, и Ютака это знал и активно пользовался. Он считал, что ему нечего терять, но глубоко ошибался.

— В следующий раз — пущу на эксперименты Хиоти, и я не шучу, — предупредил Кабуто. — Можешь идти.

Он чувствовал удовлетворение от того, что прочь Хиоти и Ютака шли, пусть и взявшись за руки, но молча и поникнув. Он старался себя убедить, что дело было лишь в манерах Ютаки, но правда была в том, что парочка никогда не раздражала его по отдельности так, как делала это вместе. Для убежищ господина Орочимару они были слишком счастливыми и умиротворёнными. Хиоти — опозоренная дочь из рода, который от неё отрёкся, ещё и глупая донельзя. Ютака — беглец из клана, у которого руки — по локоть крови, а хоть бы хны. Их жизнь может оборваться в любой миг, но они живут настоящим и не думают об этом, словно бабочки однодневки. И это качество ему тоже следовало присвоить себе, как бы ни были ему неприятны его носители.

Рису не обладал развитой чакрой, даже печать ему было активировать не под силу. По крайней мере, так считали в его семье. Однако чакра у него была, как, согласно теории Сакуры, у всех. Карин, как превосходный сенсор, её почуяла, но совсем мало — так, что другой бы и не заметил. И всё же в Рису это вселило надежду: он напросился на эксперименты по ускорению восстановлению чакры вместе с остальными, и прогресс, как ни странно, был. Рису тоже был по-своему счастлив: впервые у него появился шанс доказать своей деревне, что та ошибалась.

Глупец-Ютаки, неудачник-Рису, невежды-бандиты с большой дороги, Сакура и её «пи примерно равно трём», ящерица — как они собирались бороться с Сасори таким составом? Если они не полягут полным составом, будет большая удача.

— Вас что-то беспокоит? — поинтересовался Рису, накладывая в тарелку Кабуто пищу. — Вы выглядите мрачным.

Следовало не забывать, что ни Ютака, ни его люди, не знали о планах убить Сасори. Говорить им раньше времени значило рисковать, что один из них всё же окажется шпионом врага. Хотя, они так или иначе догадывались, что их скоро отправят на задание, иначе бы не вербовали в таком принудительном порядке.

— Так, ничего, — отмахнулся Кабуто в привычной вежливости кролика.

Какое-то время он молча ел, а Рису продолжал суетиться у котла.

— Ты хотел бы обладать Улучшенным Геномом? — спросил вдруг Кабуто.

— Я бы хотел больше чакры, но Улучшенный Геном — никогда в жизни, — покачал головой Рису. — Чем реже, тем опаснее, все хотят тебя заполучить, живым или мёртвым, ничего хорошего.

— То есть, если бы господин Орочимару поймал бы тебя-с-Геномом, то ты бы отказался ему служить? — полюбопытствовал Кабуто. — А чем это отличается от тебя-сегодняшнего?

Рису пожал плечами. При том, что он был лучшим представителем отряда Ютаки, особой любовью к сложным разговорам он не отличался.

— Если бы меня притащили сюда силой, я бы играла в дурочку, — на кухню зашла Сакура, двигаясь крайне бодро для той, кто ещё недавно лежал на ковре, без сил на движение. Кабуто очередной раз поразился её выносливости. — «Господин Орочимару, простите, я случайно сожгла вашу лабораторию», «Я не знала, что мой дар среагирует и труд последних ваших трёх лет уничтожен» и всё в этом духе.

— Думаешь, это бы сработало? — в дурочку Сакура собиралась играть сама, а дураком почему-то считала господина — впору было обижаться.

— Нет, конечно, но это хотя бы было весело, — Сакура налила себе стакан воды и осушила его залпом. — Рису, и мне порцию положи, после утраты чакры есть хочется ужасно!

Хорошо, что Сакура не обладала Улучшенным Геномом, своей тактикой она бы выпила у них немало крови. К ней стоило прислушаться — а вдруг кто потом решит сыграть в дурочку с ним? Обычно люди старались выглядеть умнее, чем они были на самом деле, и другое поведение сбивало.

Сакура взахлёб рассказывала Рису о проведённом эксперименте — он секретом не был, ведь к Нони и её сородичам собирались приобщать понемногу всех людей Ютаки. Когда-то давно Кабуто тянулся к Сакуре как к «единственному нормальному человеку», но теперь, когда он и сам был далёк от понятия нормы, Сакура всё больше общалась с Рису. Хиоти её, очевидно, раздражала, а для Ютаки она была шиноби, работающей на господина Орочимару — уже одно её появление означало, что за ним наблюдают, так что дружба была невозможна. Рису же был прост, даже слишком, но, может, именно этого ей и не хватало. Отличная вышла бы парочка, если бы не прежние болезненные чувства Сакуры к Саске и не взгляды, которые Рису бросал на Карин.

— А как твои расчёты продвигаются? — вежливо поинтересовалась Сакура.

Её проект увенчался успехом, а его… топтался на месте. Да, он был в разы сложнее, но всё равно было обидно. Чувств показывать было нельзя, так что Кабуто прохладно ответил:

— Постепенно.

— Так давай я помогу! — оживилась Сакура.

Кабуто был бы рад думать, что дело было в эмоциональном подъёме от удачного эксперимента или Сакуре просто интересна его работа, но он не был так наивен. Сакура справедливо опасалась, что если останется в стороне, то он с ней результатами не поделится — он ведь так бы и сделал, если бы не тот разговор с господином. Едва ли от Сакуры будет много пользы, но он ничего и не теряет.

Объяснение Сакуре всего, к чему он успел прийти, заняло не так уж и много времени, и это расстраивало — прежде Кабуто казалось, что он достиг большего. Они обсудили пути решения проблем, Сакура выдвинула несколько теорий, а затем каждый замолчал, погрузившись в свою задачу.

Они сели в комнате Кабуто — да, в лаборатории было удобней, но Кабуто уже тошнило от стерильных белых стен, одинаковых в каждом убежище. Сакура сидела на полу, скрестив ноги, Кабуто расположился за столом. Время текло медленно, но вдвоём работалось всё равно легче, чем одному. По крайней мере, он не один здесь мучился — это успокаивало.

Спустя часов пять Кабуто почувствовал, что его глаза слипаются, и дело было вовсе не в бессонной ночи. приближалось девять вечера — время, когда он привык ложиться спать. Якорь, за который он отчаянно цеплялся, с каждым годом становился для него всё важнее. Можно было лишь надеяться, что встреча с Сасори произойдёт днём.

Цифры плыли перед глазами. Кабуто со стоном уронил голову на бумагу — прежде элементарные выражения вызывали у него головную боль.

— Хочешь — поспи, — внезапно предложила Сакура. — Я досчитаю за тебя.

— Ты не умеешь, — пробубнил Кабуто, не отрываясь от поверхности стола. — У тебя число пи равно трём.

— Боги, — закатила глаза Сакура, — если тебе будет легче, я буду считать его с точностью хоть до тысячных. Иди отдыхай.

Сейчас он слишком устал, чтобы анализировать поведение Сакуры. Всё, на что его хватило — полузабытое чувство признательности и неловкое «Спасибо». Подойдя к кровати, он рухнул на неё, моментально

Кабуто прошёл к кровати, рухнул на неё, моментально проваливаясь в глубокий сон. Увы, без сновидений не обошлось. Лицо Ноны Якуши обрастало золотыми чешуёй и смотрело на него жёлтыми глазами, из которых текла багряная артериальная кровь — вопиющее нарушение анатомии пугало сильнее остального. Затем она обвилась вокруг его запястья и он исчез из мира, но не спрятался подобно Сакуре, а исчез окончательно, сразу и навсегда. Не существовать было ужасно — не больно, не страшно, но это было худшим, что могло с ним произойти.

А потом он проснулся от радостного крика:

— Получилось!

Кабуто вскочил и взвыл, с размаху ударившись лбом об распахнутую дверь шкафа. Полусонное подсознание мгновенно включило тигра и принялось лихорадочно искать врагов в комнате. Их не обнаружилось, а самоконтроля хватало, чтобы не наброситься на Сакуру.

— Что там у тебя? — прошипел он, силой заставляя себя вернуть привычную для работы змею.

— Я нашла закономерность, — Сакура оживлённо замахала руками. — Смотри, если взять все результаты твоих экспериментов и упорядочить…

Она, как и всегда, не открыла что-то новое и гениальное. Как и Кабуто, Сакура была талантлива, но не виртуозна — не всем же рождаться Учихами. Она лишь сумела разглядеть то, что не мог замылившийся глаз Кабуто, и то, на что клановые шиноби бы и смотреть не стали — у них не было такого желания заполучить чужой Улучшенный Геном, ведь они уже имели собственный.

Это не было и близко похоже на триумф, но это был прорыв.

* * *

Спустя месяц прибыл господин Орочимару — один, без Саске. Сакура тревожилась, но причин этому могло быть превеликое множество. Такое решение мог принять как и сам Саске, увлечённый непрерывным совершенствованием своих техник, так и господин, который не собирался привлекать Саске к планам по убийству Сасори.

— Сакура сейчас помогает мне с доработкой переноса Улучшенного Генома в другие организмы, — доложил Кабуто.

С того дня они работали вместе. Он окончательно отбросил все предрассудки насчёт некомпетентности Сакуры: неважно, насколько лучше неё он был, ему необходим был свежий взгляд. Не то, что бы Сакура часто подмечала моменты, которые можно было бы улучшить или недостатки, но каждый раз, когда это случалось, Кабуто понимал — без неё на это он потратил бы куда больше времени.

— Хорошо, — равнодушно произнёс господин Орочимару. Складывалось впечатление, что он не очень-то верит в успех Кабуто. — А как её собственный проект?

— Медленно, но верно мы улучшаем адаптацию организма к воздействию ящериц…

— Прекрасно. Продемонстрируйте.

Сакура, наверное, была бы рада скрыть от змеиного саннина существование Нони, всё-таки, это было потенциальное оружие и против него тоже, но это было невозможным. К тому же, господин Орочимару во многом полагался на технику, и способности Нони не распространялись на взгляды через камеры. Он сам сказал об этом Сакуре в лицо во время встречи, с удовольствием наблюдая, как та с досадой кривится: это было излишнее напоминание об его могуществе.

На следующий же день состоялось знакомство Нони с господином Орочимару. Кабуто немного побаивался этой встречи, уж очень болезненными были отношения ящериц и змей. Нони, впрочем, никак не отреагировала на господина, а тот воспринял её лишь как инструмент Сакуры, а не живое создание.

Вот Сакура стоит в центре зала. Миг — золотая вспышка у запястья — и вот уже Кабуто с трудом сдерживает себя, чтобы не заозираться в бессмысленных поисках розовых волос. Он нажимает большим пальцем на кнопку таймера и начинается отсчёт. Тридцать секунд… сорок… минута… Сакура ничком падает на каменный пол у его ног. Слабый пульс и дыхание — он с облегчением передаёт ей собственную чакру.

— Я ожидал большего, — разочарованно сказал господин чуть позже, когда Сакура ушла отдыхать. — Речь не о времени, которое Сакура может провести в этом состоянии, а в том, что она не чувствует, когда ей пора заканчивать.

Кабуто и сам был растерян первое время, но теперь, после нескольких минут обдумывания, ему очевиден ответ. Сакура специально потеряла сознание, чтобы не показать господину своих способностей и заставить его недооценивать себя. Как там она сказала? «Играть в дурочку» у неё выходило и без Улучшенного Генома.

Ему ничего не стоило бы объяснить это господину Орочимару — тот догадывался, но не спешил делать выводы, ожидая ответа Кабуто. Что произойдёт, если он признает, что Сакура пытается морочить голову самому змеиному саннину? Тот может отстранить её от работы над Улучшенным Геномом из соображений безопасности — кто знает, вдруг она и там попытается саботировать процесс? Но даже если Сакура всеми силами будет пытаться помешать Кабуто, с ней ему работать всё равно проще, чем без неё — такой вот парадокс.

Внутри сознания царил привычный раздрай. Собака внутри рычала: лгать господину — недопустимо. Змея хладнокровно замечала: если это — для его же блага, то так тому и быть. Птица поддерживала: он так и не добьётся похвалы и уважения, если будет предельно честен. Крыса насмешливо фыркала: какой бы выбор Кабуто ни сделал, господин так или иначе будет в выигрыше.

— Сакура переоценила себя, — пожал плечами Кабуто как ни в чём бывало. — Она хочет показать себя, это естественно.

— У вас лишь одна ящерица, а это — слабость. Вам следует иметь как минимум несколько особей, которых можно будет использовать в любой момент.

Расчёты, которые продемонстрировал Кабуто, господин Орочимару признал удовлетворительными, после чего покинул Южное убежище, и работа продолжилась. Теперь к Сакуре присоединился Рису, подходивший идеально по всем параметрам: малое количество чакры и высокая скорость её восстановления. Правда, перед испытанием Кабуто пришлось стать свидетелем истерики Сакуры: та почему-то считала, что Рису непременно умрёт.

— Ты боишься, что потеряешь его или что будешь за это виновата? — решил не церемониться Кабуто. — Если второе, то тебе стоит поговорить с Нони.

Нони была удивительной: Кабуто ни на мгновение не соглашался с её точкой зрения по большинству вопросов. Она была, пусть и с трудом, понятна, но чужда, при этом от одной мысли о том, что кто-то рассуждает, как она, становилось легче. Теперь, когда он привык к ней, а кошмары отступили, Кабуто мог часами разговаривать с ящеркой. Он сыпал на неё всеми этическими дилеммами, которые только успело придумать человечество, и с интересом выслушивал её. По большей части Нони заявляла, что эти проблемы — искусственны и не существуют в реальности, и Кабуто был склонен согласиться. Возможно, люди и вправду слишком усложняли собственную жизнь.

Всё прошло благополучно: да, Рису потерял сознание и в первый раз исчез всего на пару секунд, но Нони ослабила хватку на его руке, как только почуяла что-то неладное. Тогда же, по совету господина, Сакура попробовала призвать и других ящериц. Так, помимо Нони, они познакомились с её двумя младшими сёстрами: Тайной и Тишью. В соответствии со своим именем, Тишь говорила неохотно, да и Тай не отличалась красноречием. С ними у Сакуры выходило хуже: то ли она уже привыкла именно к Нони, то ли Нони, как старшая, умела сливаться с миром лучше.

В ноябре их приехал навестить Джиробо, уезжавший ранее к господину Орочимару — Ёрой вполне справлялся с работой и один. Он привёз свежие новости: оказывается, Мисуми был двойным агентом и работал на Сасори, всеми силами стремившегося выманить господина Орочимару из убежища. Тот планировал использовать это в свою пользу, притворившись якобы попавшим на наживку кукольника. Всё это давало отсрочку Кабуто и он планировал использовать это время, чтобы завершить работу над Улучшенным Геномом — ему оставалось совсем немного.

Новости не могли не радовать, но вместе с тем к Кабуто вернулась привычная тревога. Здесь, у моря, он расслабился, с головой погрузившись в научную работу. Впервые за долгое время ему не приходилось контролировать все убежища, общаться со множеством разведчиков и преступников, а мир внезапно не рухнул. Он так долго был шпионом, что почти забыл, каково это — держать в голове только одну задачу, а не распыляться на сотни, параллельно обдумывая образ и маскировку. Да, он регулярно посылал письма то одному, то другому, но это было мелочью. Он уверял себя, что сейчас господину не нужен дотошный помощник, а нужен учёный, который доведёт необходимый эксперимент до конца. Как обычно, это было самообманом. В убежище он утратил возможность сиюминутно получать новости. Мисуми пытался убить господина, а он узнал об этом только сейчас — такое было непозволительным. Господин что, по надуманному поводу, спихнул всех, кто ему мешался под ногами — Сакуру, Карин и его — в одно место, но подальше от себя?

Злость подстегнула Кабуто начать эксперимент раньше, чем планировалось. Скорость восстановления чакры Ютаки достигла его максимума, а ткани Карин длительное время пропитывались его чакрой, адаптируясь под новую структуру. Точно так же, как Рису был ценен почти полным отсутствием чакры, Ютака был важен, так как один из немногих хоть какими-то ресурсами обладал. Риск был велик: утратив Ютаку, Кабуто бы с высокой вероятностью терял бы и его подчинённых — те попытались бы дезертировать и их бы пришлось убить. Тем не менее, к тому моменту парочка Ютака и Хиоти достаточно сильно раздражали его одним своим существованием, чтобы он пошёл на это.

Ютака на предложение сыграть в подопытного кролика отреагировал, вопреки ожиданиям, спокойно — успех сулил ему силу, с которой ему было бы проще защищать любимую. Самой Хиоти, разумеется, ничего не сказали, Сакура приняла это лучше, чем когда они проверяли воздействие Нони на Рису. Впервые за долгое время Кабуто желал, чтобы Ютака выжил.

Результат превзошёл все ожидания, хотя Ютака об этом десять раз пожалел. Регенерация не только не травмировала организм, она была совершенна, забирая ровно те ресурсы, которые необходимы, а благодаря идеям Сакуры, скорость восстановления чакры была высокой. Так, Кабуто ампутировал Ютаке палец — и тот отрос, но с рукой успех повторить полностью не удалось, только когда отрубленную конечность приложили к обрубку. Разумеется, всё происходило под анастезией, но радости от этого Ютака точно не испытывал.

Это была победа — если не учитывать тот факт, что это была конкретная операция для конкретного Ютаки. Общего решения не получилось, но Кабуто надеялся опробовать Улучшенный Геном Карин хотя бы на ещё нескольких людях. Уже потом можно было бы думать о различиях в присоединении других Улучшенных Геномов. Но возникла и другая проблема, о которой сообщила Нони.

— Когда кто-то становится сильным, он при этом и слабеет, — загадочно сообщила она.

Способности ящериц работали тем лучше, чем проще была устроена чакра человека. Улучшенный Геном, несмотря на все усилия, был чужероден, и если бы на человека с такой особенностью воздействовала бы ящерица, тот бы почти точно умер. Выходило два пути — либо регенерация, либо скрытность, выбрать сразу обе силы не получалось. Кабуто с самого начала не собирался сливаться с миром, а вот для Сакуры это стало ударом. Она-то фантазировала, как будет совершенствовать себя, оставаясь незаметной.

Кабуто отправил срочное послание к господину с сообщением об успехе эксперимента. Ближе к концу месяца он получил ответ и требование явиться в Северное убежище для обсуждения деталей плана по убийству Сасори. Поначалу Кабуто пришёл в восторг: его наконец-то оставило ощущение брошенности, он не только мог предоставить господину ценные открытия, но и поучаствовать в важнейшем задании. Потом пришла лёгкая печаль — несмотря ни на что, здесь, в покое, где один день был похож на другой ему… нравилось? Более того, его отъезд означал одно: цепочка смерть Сасори-смерть Саске-обретение господином шарингана обещала наступить скоро.

Почему-то первой новость от Кабуто узнала Нони. Он не знал, какой реакции ждал от ящерки, а та только и сказала:

— Я пригляжу за Сакурой, — как будто бы его волновало это.

В Южном убежище, у моря, вдали от Саске и господина Орочимару, Сакура расцвела. В их отношениях наступила идиллия — споры больше не перерастали в склоки и взаимные завуалированные оскорбления: так могли вести себя наставник и ученица, а не двое коллег. Именно она должна была наблюдать за Ютакой и продолжать эксперименты в отсутствии Кабуто. Более того, узнав о том, что он уезжает, она неожиданно предложила:

— А ведь мы так и не отпраздновали наш успех!

— Отпраздновали? — механически повторил Кабуто с непониманием. — Ты шутишь?

— Да нет же! — притворно обиделась Сакура. — Сам посуди, то, что мы сделали — в любой деревне нам бы уже вручили премию.

— Или убрали бы втихую, пока мы не передали наши знания врагам, — пробубнил под нос Кабуто, но Сакура сделала вид, что ничего не слышала.

Это было то ли прощальное торжество, то ли и в самом деле их триумф — разобрать было трудно, а люди Ютаки были рады любым развлечениям. Кабуто махнул рукой и разрешил тратить ресурсы, попытавшись ограничить разве что употребление спиртного — не хотелось бы, чтобы ныне неуязвимый Ютака порезал кого-то из своих дружков.

Праздник разгорался медленно, как костёр, который Рису разжигал с особой тщательностью. Сначала просто собрались на берегу — несколько человек, которые не знали, чем себя занять вечером. Потом кто-то притащил рыбу, кто-то — лепёшки, а Хиоти — несколько литров самогона. Кабуто и в самом деле недооценил девушку: перегонным аппаратом послужило что-то из лабораторного оборудования, а изготовлять его её научил частный учитель задолго до знакомства с Ютакой. Кабуто поразился разносторонним умениям, необходимым придворной даме, но смолчал, понимая — попойки так или иначе не миновать. Главное — не подпустить к этому пойлу Сакуру: неизвестно, что она могла бы учудить, а попытки слиться с миром в нетрезвом виде были опасны для жизни.

Сначала всё было чинно и почти церемониально. Люди Ютаки — эти вечно угрюмые наёмники с пустыми глазами — сидели поодаль, не решаясь смешаться с «начальством». Ютака и Хиоти держались вместе и пробовали немного расшевелить всех, но безуспешно.

Потом Рису объявил, что рыба готова, и началась раздача, к которой внезапно присоединились и ящерицы.

— Я думала, вы только чакру поглощаете, — удивилась Сакура, по просьбе Нони разрезая рыбу на мелкие кусочки.

— А зачем есть невкусную еду? — задала риторический вопрос Нони. — А чакра вкусная почти всегда.

Постепенно атмосфера менялась. Убежище находилось далеко от селений, но когда к вечеру развели костёр поднялся до несколько метров высотой, Кабуто слегка забеспокоился. Кто-то из людей Ютаки достал какой-то музыкальный инструмент — не то дудку, не то свирель — и начал наигрывать простенькую мелодию. Хиоти тут же вскочила и, схватив Ютаку за руки, потащила его танцевать. Рису, краснея и мямля, попытался пригласить на танец Карин, но та посмотрела на него исподлобья так, что тот чуть не провалился под землю. Прежде Кабуто никогда бы не пропустил настолько очевидную влюблённость у себя под носом, но, как оказалось, на работу над Улучшенным Геномом ушла вся его внимательность.

Впрочем, долго Карин на месте не посидела — Сакура хитро подмигнула подруге и они устремились к костру. Там же отплясывала Хиоти с Джиробо, а Ютака стоял в сторонке, посмеиваясь. Зрелище и вправду было забавное: огромный Джиробо прикладывал титанические усилия, чтобы не оттоптать своей партнёрше ноги, а та с довольным визгом, словно нарочно, бросалась к нему навстречу.

Было ли это искренним весельем или агонией? Ютаке и его людям не суждено было прожить долгую жизнь. Хиоти без жениха останется одна-одинёшенька в целом мире. Ни Джиробо, ни Ёрой давным-давно не нужны господину. Сакура была обречена сгинуть вместе с Саске.

Не зная, как вести себя на этом празднике жизни, Кабуто достал небольшую книжку, которую прихватил с собой. Ничего особенного, банальный способ убить время — задачник с чертежами. Смотреть на треугольники было проще, чем на этих живых, но скоро уже мёртвых людей.

И тут его пронзила мысль. Это было так же очевидно, как основное тригонометрическое тождество, вертелось в голове, как значение синуса для тридцати градусов, интуитивно понятно, как модуль отрицательного числа. Он отбрасывал эту мысль слишком долго, хотя она была проста и давала новый вектор пути:

«Я не хочу, чтобы Сакура Харуно умерла».

Can I trust the meaning of the life line in my hand

Which is as long as exciting hundred years

I could be a lucky man

But i'm living in crossfire

Of a time that starts to burn

Scorpions, «Crossfire»

Сакуру трясло. Не от холода, хотя был февраль, и уж точно не от страха. Это прорывалось напряжение, которое она вынужденно держала в себе долгое время. Она ненавидела ждать, точно так же, как, по рассказам Кабуто, ненавидел ждать Сасори Красного Песка, которого они вот-вот должны были убить.

О том, что её возьмут на миссию, Сакура узнала от Кабуто перед самым его отъездом. До этого она считала, что лишь помогает ему и людям Ютаки подготовиться, но Кабуто говорил об её участии как о чём-то само собой разумеющемся.

— Почему именно я? — спросила она тогда.

Карин подошла бы куда лучше. У неё и чакры было больше, и в исцелении ей не было равных, да и сенсор бы на такой операции не помешал. Ответ заставил Сакуру смущённо покраснеть:

— Потому что тебе я доверяю. Когда ты впервые попросила меня стать твоим учителем, то говорила, что мне понадобится поддержка — и оказалась права. Если я буду ранен, мне нужно, чтобы кто-то исцелил меня, а не…

— Перерезал тебе горло, — вернула давние слова Сакура. Она прекрасно помнила тот разговор.

— Именно. Кроме того, на примере с Саконом и Уконом я знаю, что ты не натворишь глупостей, если всё выйдет из-под контроля. О Карин я того же сказать не могу.

Приятно, конечно, но Сакура всерьёз задумалась о возможности отказаться. Она не получала ровным счётом ничего, если соглашалась и только попусту рисковала жизнью. Кабуто уверял её, что ей ничего не грозит — она будет находиться на поле боя исключительно как медик и не более того. Но едва ли Сасори делил врагов на бойцов и целителей: умереть она вполне могла.

Отказаться — значило выиграть себе время и увеличить, пусть и совсем ненамного, вероятность того, что Орочимару падёт от рук Сасори, чем разом решит все проблемы Сакуры. Кабуто тоже мог умереть, а, рассуждая холодно и здраво, можно было прийти к выводу, что для Сакуры это и к лучшему — Кабуто ни за что бы не предал господина и был бы с ним до конца. Но поступить так она не могла. Было бесполезно отрицать, что Кабуто для неё что-то, да значил, хотя она и не разобралась пока, что именно. А ещё Сакура надеялась однажды вернуться в Коноху, и быть при этом причастной к устранению преступника S-ранга было не лишним. К тому же, перед смертью Орочимару вполне мог из вредности активировать ошейник и убить Сакуру.

К слову, об ошейнике — Улучшенный Геном Карин должен был помочь. Если Сакуре удастся его заполучить, разумеется — тогда она с лёгкостью переживёт любой яд и любое кровотечение. И всё же с этим она медлила: принять его значило отказаться от возможности сливаться с миром вместе с Нони. Когда Саске захочет убить Орочимару, она пойдёт вместе с ним в бой, и тогда она получит повышенную регенерацию, не раньше.

Южное убежище они покинули три недели назад, и не проходило и дня, когда Сакура вздыхала с тоской вспоминая солёный запах море и крики чаек по утрам. Только здесь, в очередном убежище вблизи деревни Скрытой Травы, до них дошли новости о происходящем в мире от недавно вернувшегося Ёроя. А произошло за время их пути немало.

В ночь на семнадцатое января двое из Акацуки, Сасори и Дейдара, напали на Сунагакуре, захватив в плен Пятого Кадзекаге, Гаару. Сакура помнила жуткого носителя Однохвостого, поэтому поразилась сразу двум вещам: тому, что его кто-то назначил главным в деревне, и тому, что его так легко победили. С другой стороны, это всё же были Акацуки, не зря их опасался сам Орочимару.

Дружественная с недавних пор с Суной Коноха не помедлила выслать отряд на помощь — в него вошли команда Гая, Какаши с Наруто и, внезапно, Ино. Оказалось, Ино времени не теряла: продолжая работать в отряде с Шикамару и Чоджи, она параллельно обучалась искусству целительства у Цунаде. Забавно: Сакура и Ино настолько привыкли конкурировать друг с другом, что даже делом занялись общим.

Как бы то ни было, Сакура искренне была рада за подругу и гордилась тем, чего та достигла за такое короткое время. По Наруто она тоже по-своему скучала и не отказалась бы с ним увидеться: ей было интересно, как он изменился. Иногда ей снились эти встречи. Порой сны были хорошими, и они обнимались и ели вместе рамён — он у Сакуры неразрывно был связан с Наруто. Однажды в кошмаре Ино вселилась в её тело и пронзила сердце ножом, но это не пугало Сакуру — она знала, что такого никогда не случится. Куда более страшным был сон, в котором Ино молча отвернулась от неё.

Затем, если верить Ёрою, произошло сражение, итогом которого стало… нечто, что можно было назвать ничьёй: Гаару удалось отбить, Коноха не понесла потерь, но и Акацуки — тоже. Стоило надеяться, что после случившегося планы у Сасори не поменяются, и он отправится на встречу с Кабуто, как и планировалось. Он должен был прибыть к мосту Тенчи в начале февраля — и вот уже два дня они ожидали.

Когда Сакуре было пять лет, родители взяли её с собой на ярмарку. Это был волшебный день, одно из немногих тёплых воспоминаний, связанных с матерью и отцом: они ели вкусности, много смеялись и покупали всякую ерунду. А старушка, увешанная золотом — по крайней мере, маленькая Сакура решила, что это золото — рассмотрела морщинки на маленькой ручонке Сакуры и хохотнула, заявив, что уж сотню лет Сакура точно проживёт. Самое время было предсказанию подтвердиться.

— Я просто хочу, чтобы это всё закончилось, — прошептала Сакура. Ожидание выматывало куда сильнее регулярных тренировок с Нони.

— Понимаю, моя хорошая, — сочувственно отозвалась Нони.

Ящерка свилась в клубок в открытой наплечной сумке у Сакуры. Только регулярная подкормка чакрой помогала ей не замерзать. Здесь же, обретались Тай и Тишь, но те спали крепким сном всегда, когда от них ничего не требовалось: одна лишь Нони умела бороться с зимней сонливостью.

Сакура много слышала о связи призванного животного и человека, но с Нони похожего не вышло. Надо было радоваться, что та вообще согласилась им помогать, но Сакуре было немного обидно, что с Кабуто Нони времени проводила куда больше, чем с ней, а ведь тот и не собирался призывать ящериц. Нони была слишком непонятна, и Сакуре хватало своих проблем, чтобы пытаться понять странную ящерку.

— По крайней мере, когда мы встретим Сасори, то перестанем мёрзнуть — либо вернёмся к убежищу, либо больше никогда не будем чувствовать холод, если не повезёт, — попытался пошутить Рису. — Слышал, Сасори делает из побеждённых врагов живых марионеток, может, и нас такой чести удостоит?

— Мерзость, — скривилась Сакура.

— Искусство, — возразил Кабуто, выразительно поднимая указательный палец. — Пока ты не будешь так считать, ты никогда не поймёшь Сасори.

Может, он был и прав? За время, проведённое рядом с Орочимару, Сакура привыкла к тому достаточно, чтобы узнать его образ мышления. Она уж точно не стала относиться к нему лучше, но это помогало предсказывать её действия. Сасори вряд ли был сильно хуже Орочимару. Он был не прагматиком, а отвлечённым мечтателем с несколько специфичным взглядом на жизнь, но степень аморальность была та же — полная.

Сакура попыталась представить себя на месте Сасори. Ей нравилось готовить, что, если бы вместо этого было бы другое творчество — безумное, но завораживающее? Нравилось так неудержимо, что это затмило бы все её принципы и заставило бы отбросить мораль. Любой человек, хоть как-то оскорбляющий искусство, вызывал бы ярость, и, наоборот, тот, кто поддержал бы её в этой затее воспринимался бы как что-то само собой разумеющееся. Бррр, жутковато. Но Кабуто не зря учил её вживаться в любую роль — теперь она и в самом деле лучше понимала Сасори.

— Ещё час, — поёжился Рису. Ветер у моста пробирал до костей.

Они дежурили по трое — все, кроме Орочимару, разумеется. В тройке с Сакурой всегда были Рису и Кабуто — остальные люди Ютаки были им попросту неприятны. Мягкий и спокойный Рису в сравнении с остальными был поразительно вменяемым. Он напоминал Сакуре Кабуто в первые дни их знакомства, только вежливость Рису была искренней. Рису вообще не умел обманывать — и со свойственной ему прямотой смотрел влюблёнными глазами на Карин всё то время, пока они были в Южном убежище. То, что его сердце было занято, упрощало их с Сакурой общение. Ей было противно от липких взглядов пары людей Ютаки, хоть они ни за что на свете бы ни причинили ей вреда — она уж точно была их сильнее. Ей ещё не исполнилось и шестнадцати, а им было за тридцать — омерзительно.

— Я вот всё не понимаю, Рису, как тебя вообще к нам занесло? — спросил Кабуто, чтобы не сидеть молча. — Ты слишком правильный, чтобы напроситься в банду Ютаки денег ради.

Сакура хихикнула — вопрос был настолько очевиден, что она сама уже давно расспросила Рису об этом. Он даже никогда не произносил грубых слов и не повышал голоса, что там причинять кому-то вред!

Рису задумчиво почесал затылок, будто бы и сам до сих пор не понимал, как же он до такого докатился. Его внешность совершенно не сочеталась с характером: тонкие изящные черты должны были достаться личности надменной и гордой, а густые волосы, сами ложившиеся в идеальную укладку, могли бы принадлежать моднику и пижону, а не Рису, забывавшему порой причесаться.

— Ну, они меня украли. Голодные были. Нет, я не о каннибализме, — торопливо замахал руками Рису, хотя пояснения были излишни. — У Ютаки тогда ещё была только пара людей, грабить получалось хорошо, а вот сбывать награбленное — не очень. В город не сунешься — опасно. Мой отец был зажиточным фермером. Думали, вернут меня — а им еды перепадёт за это. Ну, они не учли, что у меня есть ещё три брата, и из них всех я считался наименее удачным. Так что Ютаку послали, когда стало понятно, что затея безнадёжна, мне предложили вернуться домой просто так, но я отказался. У Ютаки я хоть пользу приносил — без меня они и съедобные грибы от ядовитых отличить не могли.

Хоть название «деревня» подразумевало близость к природе, на деле скрытые деревни были больше похожи на небольшие города. Ютака и первые люди, которые пошли с ним, были клановыми шиноби, даже во время миссий перемещавшихся в основном по трактам — неудивительно, что к выживанию в лесу они были приспособлены хуже, чем нелюбимый сын фермера.

И смешно, и грустно было Сакуре с того, что таких, как Рису, не принимали ни простые люди, ни шиноби. Вменяемость ошибочно принимали за слабохарактерность и трусость, мягкость и вежливость осуждалась — это понимал и Кабуто, не зря же он всё экспериментировал со своей манерой поведения.

Время пролетело незаметно, и вот их уже сменил Ютака и те самые «липкие» мужчины— Сакура старалась не встречаться с ними взглядом. Вслед за Рису и Кабуто она проследовала в их временное убежище — что-то вроде землянки, наспех выстроенной с помощью магии земли. Внутри было тесно, но, по крайней мере, тепло.

Пока Сакура заваривала чай, происходила ежедневная часть эксперимента: Рису на всякий случай приготовил бинты, а Кабуто провёл скальпель-лезвием чакры по своей руке. Потекла кровь — он специально не задел артерию, но порез был широким. Спустя пятнадцать секунд порез зарос коркой, а через минуту от него остался розовый след. Это было и не близко к тому, на что была способна регенерация Карин, но значительно превышало возможности обычного человека.

Кабуто Улучшенный Геном заполучил, когда уехал из убежища к Орочимару, и Сакура злилась на него за это. Они должны были провести эту операцию вместе, не только потому, что ей было важно наблюдать за этим, чтобы однажды провернуть тот же трюк на себе, но и потому, что Кабуто мог запросто умереть. Ютака был не просто первой удачей, он был первым выжившим, а Кабуто не мог контролировать весь процесс, работая сам над собой.

Пили чай они молча, наслаждаясь долгожданным теплом. Кроме них в землянке находились остальные люди Ютаки и господин Орочимару собственной персоной. Наверное, ему не нравилось быть здесь — среди десятка потных тел, непрерывно что-то жующих и разговаривающих, но холод снаружи был ещё менее предпочтителен. Они сидели прямо на земле, поджав ноги под себя — мебели здесь не водилось, но так было только уютнее. От резкого перепада температур Сакуру разморило: она чувствовала, что вот-вот уронит кружку на пол и заснёт.

В землянку вихрем ворвался Ютака.

— Он идёт, — выдохнул он. — Сасори. Только что заметили на подходе к мосту. Будет на месте через пять минут.

Сакура мгновенно вскочила, расплескав чай по полу. Наконец-то! По-другому и не скажешь — она слишком долго ждала этого момента. Теперь всё зависело от Кабуто — сможет ли он сыграть свою роль так, чтобы Сасори ему поверил.

Рису спешно разлил по чашкам заблаговременно сваренное противоядие. Сасори когда-то давно нашёл яд, элегантный и смертельный, и после использовал только его, считая остальные худшими: это делало его действия предсказуемыми. Противоядие не было панацеей и лишь ослабляло действие токсинов, а основное лечение содержалось в ампулах, содержимое которых необходимо было вводить в кровь уже после получения опасной дозы яда.

— За нас! — провозгласил Ютака и все выпили, не чокаясь.

Сакура пила с некоторым опасением. Она доверяла Кабуто, который всё это и придумал, но не знала, как отреагирует её организм. Она продолжала привыкать к тому яду, который содержался в ленте, ежедневно вводя новую дозу — кто знает, как он среагирует? Но помимо горького вкуса никаких побочных эффектов она не получила и с облегчением выдохнула.

План был жестокий, но несложный: Кабуто передаёт данные Сасори, Орочимару нападает на Сасори, Кабуто делает вид, что защищает того, а затем нападает со спины. Жестокость же заключалась в том, что если бой затянется, а Сакура чувствовала, что так и будет, то на сцену должны были выйти люди Ютаки. И они-то, в отличие от хитрого Кабуто и могущественного Орочимару, были практически беспомощны перед кукловодом. Они были лишь пушечным мясом, необходимым для отвлечения внимания. Ютака был единственным из них, кто это хорошо понимал, но у него было что-то вроде чести шиноби, и раз уж он согласился служить Орочимару в обмен на укрытие для себя и Хиоти, это обещание он собирался выполнить. Сакуре же отводилась роль лекаря, но она не была так наивна, чтобы верить, что ей точно не придётся выходить на поле боя.

Вместе с людьми Ютаки, Сакура расположилась в зарослях рядом с мостом. В сумке притаилась Нони. Рядом, у Рису на коленях, на всякий случай сидела Тай. Рису так и не научился растворяться в мире больше, чем на полминуты, и толку от него было мало, но, если всё пойдёт совсем плохо, это хотя бы должно было помочь ему убежать.

Кабуто, облачённый в балахон неясного серо-бурого цвета, медленно прошёл к ветхому мосту. Он должен был прибыть первым — как он объяснил, правило своеобразного этикета, необходимого для общения с Сасори. Иначе бы вышло, что он заставил того ждать. Остановившись ровно по центру, он застыл, заинтересованно рассматривая окрестности, будто бы они не опротивели ему за эти несколько дней.

С шорохом волоча по песку полы чёрного плаща с алыми облаками, Сасори с притворной неуклюжестью плёлся с другой стороны пропасти к мосту. Учитывая, что Кабуто показывал Сакуре его изображения, и вообще все уши прожужжал о кукловоде, она думала, что в том её уже ничего не удивит, но ошиблась. Она видела кисточку у шляпы на разных изображениях Акацуки, но не знала, что та ещё и издаёт негромкий звон, похожий на звук колокольчика. Зачем? Чтобы враги знали — пришли Акацуки, бегите? Нет, тогда звук был слишком тихий. Сакуре стало не по себе.

Ветер выл над мостом, и Сакуре приходилось изо всех сил напрягать уши, чтобы услышать хоть что-то. Сасори не зря выбрал это место для встречи — подслушать их было невозможно, если бы только они не облазили все кусты вокруг моста заранее, не выяснив места, где вой ветра не будет заглушать речь.

— Давно не виделись, господин Сасори, — Кабуто сбросил капюшон и поднял руки ладонями вверх. Вместо почтительного поклона — демонстрация собственной безобидности.

— Кабуто Якуши, ты один?

Кабуто оглянулся, будто бы сам не зная, есть ли за ним след. Странный вопрос — а мог ли Кабуто ответить отрицательно?

— Здесь только мы, — не солгал он. «Мы» можно было толковать по-разному.

— Хорошо, — пророкотал Сасори неестественно низким и в то же время шипящим голосом. — Ты принёс то, что должен был?

Весь этот диалог был с самого начала фарсом. Сасори знал, что Орочимару за ними наблюдает, разве что думал, что Кабуто будет на его стороне. Сакуре захотелось закричать: «Давайте, разбирайтесь быстрее и переходите к сражению!» Она устала ещё до битвы, и это было плохим знаком.

Когда Орочимару материализовался за спиной у Кабуто, Сакура с облегчением выдохнула. Ну наконец-то. Дальше всё пошло, как и должно было: Кабуто отпрыгнул за Сасори, а затем, когда тот расслабился, уверенный, что Кабуто — всё-таки его шпион — ударил скальпель-лезвием, рассекая маску Сасори.

Кабуто провёл много времени, выполняя поручения Сасори, и узнал о том достаточно много — способности, привычки, манеры. Но даже Кабуто никогда не видел настоящего тела Сасори — осторожный кукловод всегда скрывался за марионеткой. И теперь он собирался наконец-то буквально столкнуться с Сасори лицом к лицу.

Разумеется, под марионеткой оказалась ещё одна марионетка — ну, а на что ещё можно было рассчитывать от Сасори Красного Песка? Да и та внешняя часть одним ударом разрушена не была — да, отлетела маска, но всё остальное тело, а главное — жуткий скорпионий хвост — остались на месте.

— Ты всё же вылез из своего змеиного логова, — прошипел Сасори, ничуть не расстроившись предательству Кабуто. — А говорят, что когда этот недоносок-Учиха пришёл к тебе, и ты позабыл обо всех своих амбициях.

— Не стоит так отзываться о Саске, — лениво произнёс Орочимару, растягивая слоги. — Он станет только лучше, когда я завладею его телом. И тогда я сокрушу Акацуки, но тебе, увы, уже не суждено будет этого увидеть.

И тут произошло то, что предсказать не могли ни Сакура, ни Кабуто, ни даже Орочимару, несмотря на весь его опыт сражений и интриг. С той же стороны, с которой появился Орочимару, на мост вдруг запрыгнул…

— Наруто! — охнула Сакура.

Что он здесь делает? Последнее, что она слышала — он был в отряде, который Коноха послала в Суну для возвращения Пятого Кадзекаге. Неужели с того самого дня Коноха вела слежку за Сасори, в надежде, что тот выведет их на убежища Акацуки, либо, как сейчас — на Орочимару? Но тогда, помимо Наруто, здесь должны быть…

На мост, один за другим, выскочили ещё трое. Двух Сакура видела впервые — черноволосый парень с сильно контрастирующими с белоснежной кожей тёмными глазами и мужчина с вытянутым, печальным лицом и коротким ёжиком волос. А ещё там была Ино, и глядя на водоворот на протекторе каждого, Сакура мысленно выругалась на руководство Конохи. О чём они только думали? Если Ино и могла сражаться, то только в компании с Чоуджи и Шикамару, к тому же, против людей, а не марионеток! Ей необходим был зрительный контакт с жертвой, и против Сасори все её таланты были бесполезны.

Впрочем, вероятно, то, что происходило, запланировало не было. Орочимару упомянул Саске, у Наруто сдали нервы, а остальные последовали за ним, чтобы не бросать товарища. Теперь ситуация вышла из-под контроля уже у всех: к появлению третьей стороны был не готов никто. И что Сакуре теперь делать? Как не предать своих, помочь с убийством Сасори и не погибнуть от ленты, так выразительно заколовшей шею прямо сейчас — это Орочимару напоминал ей о себе? Сакура смотрела на Наруто и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Два года тренировок, месяцы подготовки — всё летело в пропасть в одно мгновение.

— Наруто, идиот, — прошептала она, но ветер унёс её слова.

Ютака до синяков сжал ей запястье, намекая на необходимость сидеть тихо, но Сакура не собиралась делать глупости. Ей нельзя было бросаться на мост прямо сейчас — это было безумием. Да и что бы она там сделала?

— Говори, где Саске! — потребовал Наруто у Орочимару, напрочь игнорируя Сасори.

Кабуто театрально хлопнул себя ладонью по лицу.

— Неужели ты так и не понял? Саске пришел к нам по собственной воле.

Но Наруто было бесполезно что-то объяснять. Не то, что бы он и прежде не был упёртым бараном, но сейчас с ним творилось что-то странное. Воздух вокруг него алел и бурлил, будто бы становясь жидким. А затем он прыгнул на Орочимару — и тот отлетел далеко в сторону, словно игрушечный. Сакура никогда прежде не видела подобной силы. Что вообще произошло с Наруто, пока они не виделись? Впрочем, не она одна была удивлена: складывалось впечатление, что команда Конохи этого не ожидала.

Если бы этой миссией руководила Сакура, она бы непременно дала приказ отступать. В ситуации уже было слишком много непредвиденных факторов, но Орочимару это должно было только раззадорить. Новая, интересная сила — вот и всё, что его интересовало, а планы по убийству Сасори ушли на второй план. Это стало ясно, когда он, как ни в чём ни бывало, поднялся, слегка качаясь вернулся на мост, подождал, пока кожа, слезавшая с лица клочьями, восстановится — и продолжил провоцировать Наруто.

Сасори всё это время был недвижим. Он оказался зажат между Конохой и Орочимару, хотя Сакура не сомневалась, что если бы тот хотел, то легко сбежал. Похоже, его забавляло происходящее безумие. Зато Сакуре стало не до смеха, когда окончательно обезумевший и потерявший человеческий облик Наруто с Орочимару продолжили своё сражение далеко за мостом, превращая вековой лес в безжизненную пустошь. В их способности выжить Сакура не сомневалась, но на мосту остались Сасори, Ино, два её сокомандника и Кабуто. Без Орочимару шансы против кукловода были невелики, даже если бы они объединили усилия.

— Им надо помочь, — Сакура дёрнула за рукав Ютаку, но тот покачал головой:

— Сигнала не было. Ждём.

Последние дни они разучивали систему жестов, специально разработанную Кабуто. Что-то подобное изобрели ещё в Конохе, когда он работал на деревню — язык жестов, основанный на ручных печатях. У каждого звука было своё обозначение, но существовали и более краткие команды. «Тигр» — «да», «вперёд», «действуй», «змея» — «нет», «назад», «отступайте». Однако сейчас Кабуто было явно не до знаков. Если его там убьют, а сигнал он так и не подаст — они так и будут сидеть в кустах, наблюдая? Это было уже не трусостью и не осторожностью, а самой настоящей подлостью! Этого, Сакура, конечно же, не сказала. Она не сопротивлялась, сделав вид, что принимает мнение Ютаки, хотя на самом деле просто подыскивала удобный момент, чтобы рвануть на мост.

Сасори атаковал — рой острых игл ударил из того, что раньше было пастью марионетки. Затем он взмахнул скорпионьим хвостом, прежде скрывавшимся под плащом, и ещё, и ещё — Кабуто только и успевал, что уворачиваться. К его счастью, шиноби Конохи на него особого внимания не обращали, целиком сконцентрировавшись на Сасори. Смерть летела со всех сторон — иглы, лезвия, сюрикены — Сасори решил задействовать весь свой арсенал.

Шиноби Конохи были хороши: бледный парень мгновенно использовал вариации запечатывающих техник, позволяющие ему «призывать» чернильных зверей, а мужчина обладал древесной техникой. Несмотря на волнение, глядя на него, Сакура всё равно задалась вопросом: почему она не видела эту технику раньше? Говорили, ей обладал сам Первый Хокаге, но неужели она была настолько редкой? Или же её можно было только унаследовать? И только Ино всё больше уклонялась от атак и защищала других, не нападая сама.

Удар! Чернильный тигр, которому были не страшны никакие яды, подмял под себя железный хвост марионетки и отбросил его часть в пропасть. В тот же миг ствол дерева проломил левую руку Сасори, также без остановки пускавшей иглы. К сожалению, это было только началом. Освободившись от марионетки, как от надоевшей скорлупы, Сасори улыбнулся. Это была приятная улыбка — теперь, когда внешняя марионетка была полностью уничтожена, можно было заметить, что его внутренняя часть довольно миловидна, красива какой-то непередаваемой кукольной красотой.

Ничем не высказав раздражения от потери брони, Сасори неторопливо достал из-под плаща свиток. Ничего хорошего там быть не могло, но все находились слишком далеко, чтобы помешать Сасори — сказывалась осторожность и потребность уклоняться от постоянных атак.

— Назад! — скомандовал с запозданием мужчина из Конохи, к тому моменту, когда Кабуто уже спрыгнул с моста на куда более надёжную твёрдую землю.

И без того старый мост, висевший над пропастью веками, не пережил столкновения шиноби. Он начал разрушаться ещё тогда, когда на него прыгнул Наруто, а постоянные удары Сасори и контратаки Конохи сделали своё дело — он оборвался в пустоту, как только ноги Ино коснулись земли. Это заставило девушку покачнуться, и это же чуть не погубило: к тому моменту Сасори уже активировал свиток. Из описаний Кабуто, Сакура поняла, чего ждать, едва увидела новую марионетку — жуткое левитирующее создание.

Эту историю Кабуто рассказывал в качестве поучительного анекдота: встретились как-то раз господин Сасори с господином Орочимару — из его уст уже это звучало комично. И вот на стороне господина Сасори была марионетка Третьего Кадзекаге, а на стороне господина Орочимару — всё тот же, но воскрешённый Третий. И победил в той схватке господин Орочимару, но не потому, что Эдо Тенсей сильнее техники марионеток, хотя и это тоже, а потому, что сам Кадзекаге хотел отомстить своему убийце-кукловоду. А мораль была такова — при прочих равных эмоции помогают победить.

Но здесь не было ни Орочимару, ни его воскрешённого бойца, а марионетка-Кадзекаге — был. И способности его уже превосходили способности всех, сражавшихся с Сасори, вместе взятых. В небо взмыла туча железного песка, каждая частичка которого была отравлена. Сакура и Кабуто были защищены от этого, а вот шиноби Конохи — нет… Ино, на короткий миг потерявшая равновесие, вскрикнула: песок в кровь процарапал ей кисть руки.

Сакура замерла в ужасе. Надо было бежать вперёд, спасать Ино, пока Ютака замешкался, наблюдая за происходящим, но её сковала паника. Что там говорил Кабуто про то, что она не наделает глупостей в непредвиденной ситуации? Чушь, один вид Ино и страх её потерять вернул её в возраст тринадцати лет, когда любой испуг заставлял её окаменеть. Она столько боролась с этим — и всё напрасно, но ругать она будет себя потом, сейчас важно — передать Ино противоядие в ампуле…

Но Ино, ничуть не смутившись, отбежала от песка на безопасное расстояние, после чего достала из наплечной сумки ампулу и самостоятельно вколола её себе в бедро. Выходит, что и у Конохи было противоядие, но откуда? Должно быть, они получили его во время миссии в Суно. Учитывая, что в Суно такое, по словам Кабуто, не делали, вывод был один, пусть и невероятный: противоядие разработала сама Ино. О да, ученица Пятой Хокаге была хороша — теперь Сакура понимала, зачем она здесь.

Но даже с противоядием марионетка Третьего Кадзекаге продолжала оставаться грозным противником. Пилы, выдвижные клинки, да тот же железный песок — всё это могло убить и просто так, а оставался ведь ещё и сам Сасори, который не собирался сидеть без дела.

У Сасори были слабости, довольно очевидные для Кабуто, который служил ему столько времени, и которые при подготовке операции были учтены. Сасори не любил изменения: если что-то, например яд, ему нравилось, он не менял его, и враги могли этим воспользоваться. Он был достаточно силён, чтобы и без того побеждать всякий раз. Но к появлению Третьего Кадзекаге Кабуто готовился долго, очень долго. Теперь, пока шиноби Конохи продолжали сдерживать его, оставалось только подгадать момент, чтобы…

— Сюрприз, — улучив момент, Кабуто достал из своего необъятного балахона свой свиток и развернул его, кивая одновременно с этим шиноби Конохи.

В руке у Кабуто оказался серебристый кубик — козырь, специально приобретённый для борьбы с железным песком. Он был как-то раз удачно выторгован на очередной шпионской миссии в качестве сувенира. По словам Кабуто, это был магнит, в разы превышающий по силе обычные. Кабуто напитал его чакрой: всего этого было недостаточно, чтобы железный песок Третьего неумолимо потянуло к магниту, но достаточно, чтобы Сасори сдвинул тонкие брови, потерял концентрацию и пропустил удар от мужчины с древесной техникой. Сильная, но такая хрупкая марионетка Третьего, развалилась напополам и без движения повалилась на траву. Это произошло слишком быстро, слишком легко — это внушало тревогу.

— Глупо. Напрасно. Бессмысленно, — Сасори отчитывал их, словно маленьких детей. — Эта марионетка ценнее, чем ваши жизни, вместе взятые. Умрите.

Последнее слово было таким равнодушным и безжизненным голосом, что Сакура вздрогнула — это был голос самой смерти. И действительно: Сасори использовал своё самое страшное оружие — свиток, всё это время крепившийся к его спине. Всё, что он использовал ранее, говорило о нём, как о превосходном бойце с однообразным, но действенным арсеналом. То, что возникло теперь, относилось к разряду «невозможного». Ещё в академии Конохи, рассказывая о кукловодах, Ирука Умино учил: как бы ни был силён шиноби, больше десяти марионеток ему не поднять. Новичку нужны обе руки для управления марионеткой, опытному шиноби Песка — ладонь, наиболее умелым — палец. Но пальцев на руках было всего десять, а значит — вот он, предел техники. И лишь Сасори был тем, кто неизвестным никому образом преступил этот предел, показав — для гения нет преград.

Сакура могла бы и дальше восхищаться, если бы не одно но: непонятно как управляемая армия, состоящая из сотен кукол, буквально смела шиноби Конохи и Кабуто во мгновение ока. Вспышки от появления марионеток из свитка на мгновение ослепили Сакуру, а когда она, наконец, смогла разлепить глаза, то увидела отнюдь не радостную картину.

Шиноби Конохи не было. Они поступили разумно, отступив с открытого пространства перед мостом в лес. Марионетки Сасори, учитывая их количество, вряд ли были хороши в манёвренности и ловкости: атаковать их по очереди, прячась в кронах деревьев, было правильным решением. На мгновение Сакуре показалось, что Кабуто поступил точно так же. Лишь воздух, который Рису с громким свистом втянул сквозь зубы, дал ей понять, что она ошиблась — Кабуто никуда не ушёл, так и оставшись лежать в нескольких метрах от Сасори. Пронзённый насквозь одной из марионеток, всё, что он мог — это заливать кровью короткую бурую траву.

У Кабуто была ускоренная регенерация. Не чета той, которой обладала Карин, но это было хоть что-то. И противоядие он принял вместе со всеми, значит, мгновенная смерть ему не грозит. Впрочем, что бы там ни повторяла про себя Сакура — если они ничего не предпримут, Кабуто умрёт.

Лишь теперь стало очевидно — Сасори играл с ними, насмехался, наблюдая над их жалкими попытками ранить его. Они были обречены с того момента, как Орочимару бросил их.

Марионетки Сасори встали полукругом по поляне, словно забыв о шиноби Конохи, либо не пожелав тратить на них время. Сасори обвёл пустым взглядом лес вокруг себя и проронил:

— Я знаю, что вы здесь. Трус Орочимару никогда бы не пришёл на встречу, не имея численного превосходства. Выходите.

Едва ли у Орочимару был хоть шанс превзойти Сасори в количестве, учитывая армию марионеток последнего. Сакура не знала, выдали ли они себя чем или же Сасори просто догадался, что они здесь — это не имело значения. Как бы то ни было — пора было действовать и спасать Кабуто.

Нони не нужно было ничего говорить. Она сама скользнула из сумки к ладони, а затем поднялась выше, к предплечью, чтобы слиться с миром. Тот задрожал перед глазами — и поблек. Это было странное ощущение, к которому Сакура так и не смогла привыкнуть: всё оставалось на своих местах, не теряя красок и очертаний, но при этом выглядело совершенно иначе. Она знала, что в человеческом глазу есть два вида рецепторов, дневные и сумеречные, но каждый раз, когда она вместе с Нони сливалась с миром, словно открывала третий.

Уши заложило, а кровь отлила от лица. Скоро начнётся головокружение, и чем дальше, тем оно будет сильнее. До того, как Кабуто в Кумо угостил её кофе, Сакура часто страдала от того, название чего услышала уже только от Орочимару — гипотонии. Но та была связана с кровью, это же состояние — с чакрой, так что переносилось оно куда тяжелее. Ничего — с любыми неприятными ощущениями можно было примириться, когда важен лишь результат. На дрожащих ногах Сакура вышла вперёд, молясь всем богам, чтобы у Сасори хотя бы зрение было нормальным, человеческим — против всякого другого Нони могла и не сработать.

К демонам Сасори, прочих Акацуки и Орочимару, бросившего их погибать здесь — сейчас она должна была спасти Кабуто, а уже потом рассуждать, стоило это делать или нет. Внутренняя Сакура этого решения не одобряла, но Сакура уже давно не слушала этот зловредный голос — хотя, быть может, это была не она, а лишь инстинкт самосохранения?

В том, что у Кабуто на заре её обучения была вредная привычка чуть что бросаться кинжалами с парализующим ядом, были и свои преимущества — Сакура пригнулась, и над её головой пролетел отравленный кунай. Был ли он направлен на удачу или Сасори играл с ней в кошки-мышки?

— Ну где же ты? Я тебя чую. Я слышу, как ты дышишь, — Сасори подтвердил одну из догадок.

Тело Сасори было марионеткой — искусной, детальной, но это было очевидно — Сакура не для того столько изучала тела людей, чтобы не заметить этого. Слияние с миром обманывало все органы чувств, но у Сасори трудно было уже отличить, где его механическая, а где — человеческая часть. Но и этого ей было достаточно.

Люди судят других по себе — учил Кабуто. Сасори ожидал нападения, а не того, что она пойдёт за Кабуто. В сторону того он вообще не смотрел, видимо, уже считая мёртвым, и Сакура молилась всем богам, чтобы он ошибался. Она могла бы и напасть — ей не нужна была чакра для того, чтобы вернуть кунай его владельцу, но для этого надо было знать, куда бить.

Воздуха не хватало, она привыкла, что в состоянии слияния с миром можно дышать ртом, громко и свободно, но, чтобы Сасори не услышал, приходилось делать это как можно тише. Она остановилась у тела Кабуто. Сознание тот давно потерял, но рана для него была не такая уж и опасная — куда страшнее было то, что тот, кто её нанёс, был в двух метрах от них. У неё не было и шанса оттащить с поля боя Кабуто незаметно.

Раздался свист — Ютака наконец-то дал сигнал к наступлению. Здравый смысл победил неискоренимую даже в бывших шиноби любовь подчиняться приказам — без всякого на то указания свыше люди Ютаки вступили в бой, давая шанс Сакуре.

Следующие несколько минут она помнила урывками. Ютака сражался по ранее отработанной тактике: благодаря Кабуто они знали об опасностях армии из сотни марионеток. Люди Ютаки не были умелыми бойцами. Не все из них и шиноби-то были. Но только Рису из всех них совсем не обладал чакрой, а остальные хоть что-то, да умели. Они пользовались тем, что управление Сасори марионетками было несовершенно, создавали клонов-обманок — кто сколько мог, хоть одного, хоть пару, но уследить за ними было сложно. Они держались вместе, не нападая по одиночке, в основном оборонялись, продвигаясь к Сасори. Это мешало тому концентрироваться, ведь приходилось не только вести бой, но и следить, чтобы те не подошли достаточно близко.

А Сакура… тащила тяжеленное тело Кабуто. Волоком, по траве, в обычном состоянии это было бы несложно, но не сейчас, когда у неё дрожали руки и ноги, а слабость была, как после иссушающей жаром лихорадки. Спасибо и на том, что ей при этом не приходилось уворачиваться от снарядов Сасори. Кабуто для того был предателем, обманувшим ожидание, и если бы не слияние с миром, то Сасори бы не допустил, чтобы Кабуто вынесли с поля боя.

Наконец, Сакура опустила тело. Она прошла всего-то с десяток метров, но пот тёк ручьём. Нони сползла с руки — стало только тяжелее, но Сакура знала, что быстро восстановится — не зря столько тренировалась.

— Ты справилась, моя хорошая, — прошелестела ящерка.

Сакура промолчала. Ничего ещё не было кончено. Сасори до сих пор был жив, всё, что мог Ютака — это сдерживать его, но никак не сражаться на равных и тем более победить. Где-то далеко и близко одновременно был Наруто. За него она отчего-то волновалась меньше всех: даже если Орочимару победит, то не убьёт того — уж слишком он теперь представлял интересный объект для изучения, а раз так, то Сакура потом что-нибудь придумает. «Потом» — ведь надо было ещё пережить «сейчас». Да ещё и Ино, пока находилась здесь, была в опасности — как и все они, впрочем.

— Оставь его мне, я перевяжу, — из ниоткуда возник Рису.

На плече у того сидела Тай. Рису не мог долго сливаться с миром, но почти не ощущал никаких побочных эффектов, так что Сакура даже ему немного завидовала. По сравнению с ней выглядел он замечательно, разве что немного бледным.

— Спасибо. Я вернусь — там наверняка кому-то нужна помощь.

А это уже касалось её преимуществ — хоть на Нони она потратила почти всю свою чакру, той уже было достаточно много, чтобы складывать простые печати. Но и эти силы надо было тратить с умом.

Сасори не был непобедим. Они могли равно как одолеть его ценой собственных жизней, так и пасть здесь, как он выразился, «глупо, напрасно, бессмысленно». Сакура впервые осознала, почему система деревень так эффективна. Одна мысль о том, что бьёшься ты не за себя и товарищей, но и за тех, кого некому защитить, за детей и стариков своего клана, придавала сил. За что же сейчас стоило бороться ей? За Орочимару, бросившего их здесь на произвол судьбы по своей прихоти? Без Кабуто у них даже не было лидера, Ютака не в счёт. Надо было уходить, желательно, без жертв.

— Ты, — эти слова звучали как приговор.

Стоило Сакуре появиться в его поле зрения, как Сасори переключил всё своё внимание на неё. Марионетки сражались с людьми Ютаки словно по инерции, но взгляд серых кукольных глаз был направлен лишь на неё. Тонкая серебристая нить устремилась к Сакуре, она уклонилась, но Сасори предугадал это, встретив её другой нитью и с той стороны тоже. Она обвилась вокруг запястья, впиваясь в кожу. Она выглядела обманчиво хрупкой, но Сакура была уверена — одно неосторожное движение, и Сасори оторвёт ей всю руку целиком. Такая же нить сковала и вторую руку, а затем и ноги.

— Я узнаю твоё дыхание. Это ты украла моего шпиона-предателя?

— Нельзя украсть то, что вам не принадлежит, — пискнула Сакура.

Это должно было прозвучать уверенно, но голос самой Сакуре показался жалким. Вот и всё — она и не пыталась шевельнуться. Её угораздило столкнуться с ним лицом к лицу, фактически один на один, а чакры пока не хватало даже на парочку клонов. Она могла бы снова слиться с миром, но Нони была далеко — она специально оставила её рядом с Рису, так как ящерка и сама была слаба после слияния.

— Не играй со мной в словесные игры. Я найду его позже. А вот ты могла бы жить, если бы сидела тихо.

— Взаимно. Сидели бы тихо, зарывшись головой в песок — может, мы бы вас и не тронули, — с вызовом заявила Сакура.

Настроение было такое — говорить всякую чушь. Она всё равно была уже мертва. Может, если достаточно разозлить Сасори, он убьёт её быстрее? Саске бы не одобрил, ну и пусть — он далеко. Если и Кабуто не выживет, то Саске может так и не узнать, что же произошло. А если узнает — будет ли мстить за неё? Она лишь Сакура, не клан Учих, ему бы сперва с братом разобраться…

Мысли неслись бешеным вихрем. Сакура понимала, что думать ей осталось недолго, поэтому старалась думать обо всём и сразу. Промелькнуло и осознание, что фактически она отдала свою жизнь за Кабуто — Сасори был прав. Она хотела этого? Будь у неё время, чтобы принять хладнокровное решение, она бы поступила точно так же? Она не хотела, чтобы Кабуто умирал, но жертвовать собой…

— Прощай.

Из ладони Сасори вырвалась струя пламени. Сакура закрыла глаза — ей не хватало смелости взглянуть в лицо смерти.

Спустя пол секунды она была жива. Спустя секунду — тоже, а нити оказались перерезаны. Не раздумывая, Сакура перекатилась по земле за небольшой холмик, скрываясь из-под взгляда Сасори. Что-то тёплое уверенно легло в руку, и Сакура второй раз слилась с миром, даже не особенно задумываясь, что в этот раз делает это не с привычной Нони, а с Тай — та просто оказалась ближе.

И только тогда Сакура решила разобраться, что же произошло. Марионетки Сасори продолжали пассивно теснить людей, но теперь в бой вступили и Ино с мужчиной из Конохи. Бледнолицего парня нигде не было видно, а перед Сасори лежало без движения тело Ютаки с обугленной дырой вместо живота — регенерация здесь была бессильна.

Ютака не мог так поступить. Он неплохо относился к Сакуре, но он бы ни за что не умер за неё. За Хиоти — вероятно, за свою бывшую деревню — возможно, но Сакура была для него никем. Но и случайно он на пути огня оказаться не мог. Сакуре хватило одного взгляда на лицо Ино, чтобы всё понять. Оно было таким же, как и всегда, но выглядело чужим и незнакомым. Быть может, дело было в отчаянии, с которым та смотрела или в сурово сомкнутых губах?

Сакура помнила те дни, когда дар Ино ей казался презабавнейшей штукой. С его помощью можно было списывать на экзаменах или шутить над мальчишками. Отец Ино неодобрительно качал головой, но ничего им не говорил, должно быть, и сам считал, когда был ребёнком, что вселяться в чужие тела — весело. Его дочь должна была понять сама, что это ещё и дар выносить смертельные приговоры. Ино уже случалось убивать — она направила удар Сакона против Укона — но то было в бою. Сейчас же она вынесла хладнокровное решение, определила ценность Сакуры выше ценности Ютаки.

Сакура ни за что на свете бы не осудила подругу за своё спасение. Ютаку было жаль, ещё больше было жаль Ино, чья душа разлетелась на осколки в тот момент, когда она убила незнакомца, чтобы не допустить смерти подруги. Эта жертва не должна была стать напрасной — во что бы то ни стало они должны были победить Сасори.

Сасори необходимо было лишить возможности управлять марионетками, хотя бы временно. Приблизиться к нему можно было только вместе с ящеркой, любые дзюцу отпадали. Кинжал и любое другое оружие либо поцарапало бы корпус марионетки, либо, при большой удаче — воткнулось бы в него. Нужно было что-то крупное и тяжёлое.

Сглотнув слюну, чтобы подавить тошноту, Сакура склонилась над телом Ютаки. Она старалась не дышать носом, но и ртом было мерзко вдыхать запах палёного мяса. Помогло то, что она видела трупы не раз, и более того, производила вскрытие под присмотром Кабуто. Но Ютака не был трупом, самое страшное — он ещё дышал. Регенерации не хватало на то, чтобы залечить дыру размером с кулак, но она поддерживала в нём жизнь, несмотря на вываливающиеся внутренности и льющуюся кровь. Улучшенный Геном обернулся проклятием, не давая бывшему шиноби успокоения. Ино обрекла его на мучения, в то время как Сакура… Она могла бы спросить у того позволения, но была уверена, что тот не ответит. К тому же, это мог услышать Сасори. Она успеет возненавидеть себя за это позже.

Был ещё один фокус, которому Сакура научиться до конца не успела. Кабуто считал его слишком опасным, но последнее, о чём думала сейчас Сакура — это риски. Скорость восстановления чакры была достаточно велика, чтобы это ей не повредило.

Должно быть, Сасори очень удивился, когда из ниоткуда на него свалилось тело умирающего, блокируя ему руки и сбивая управление марионетками. Воздух вокруг него вспыхнул, и тут же его окружило четверо клонов. Это были дефектные клоны, хуже тех, что создавал Наруто в Академии, и учитель Ирука точно бы не похвалил Сакуру за такие творения. Но и смысл их был не в том, чтобы быть точными копиями Сакуры, а в том, чтобы заслонить Сасори обзор. Слияние с миром забирало чакру, но не всю, и её остатки Сакура с идеальным контролем чакры потратила с пользой.

Едва ли тело Ютаки способно было задержать Сасори — оно отлетело от него в считанные секунды, но Сасори от неожиданности воспринял его как врага и потратил время на фактически мёртвого врага вместо живых. Клоны — кто без глаз, кто без рук — тоже долго не просуществовали. И всё же на пол минуты Сасори потерял управление марионетками. Люди Ютаки, мужчина из Конохи, Ино — все ударили в один момент, выведя из строя большинство из смертоносных орудий Сасори. Оставалось лишь разобраться с самим Сасори — задача не из лёгких, но, по крайней мере, их больше не атаковали со всех сторон.

Создание клонов отняло последние силы. Тай скользнула по земле в заросли — поминай как звали. Может, и хорошо, что Сакура рухнула на траву как подкошенная, и Сасори принял её за мертвеца, а затем мужчина из Конохи возвёл что-то вроде деревянного кокона, отрезая её от сражения. Но Сакура всего этого уже не видела.