Просто дом (гет)

Поиски растянулись на три бесконечных дня. Они летели на мётлах под самыми сильными маскировочными чарами, которые только могли поддерживать, обшаривая все известные им места, где Ремус мог найти приют: заброшенные фермы в Йоркшире, охотничьи домики в Шотландском нагорье, пещеры у озёр Уэльса.

— Он мог уйти куда угодно, — хрипло проговорил Джеймс на исходе второго дня, опускаясь на ствол поваленного дерева в мрачном лесу. Они устроили привал в полуразрушенной лесной сторожке. — Или… или его уже нет, Сириус. Мы можем опоздать.

— Он есть, — отрезал Сириус, не оборачиваясь. Он стоял у пролома в стене, глядя на затянутое тучами небо. — Я чувствую. Это как… незаживающая рана. Тупая, ноющая боль где-то здесь. — Он прижал кулак к груди, прямо над сердцем. — Он жив. И он в аду. Нашем аду.

На третий день, когда отчаяние начало превращаться в ледяное оцепенение, Сириус резко развернул метлу над промозглыми промзонами Лидса.

— Сюда, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала та самая командирская интонация, не терпящая возражений.

— Почему именно здесь? — прокричал Джеймс, едва успевая за ним.

— Потому что здесь кончается всё, — был лаконичный ответ. — Надежда. Гордость. Даже страх. Здесь можно просто… перестать существовать.

Дом, в который они вошли, был не просто заброшенным. Он был мёртвым. Запах ударил в нос — смесь гнилой древесины, крысиного помёта, старой плесени и чего-то сладковатого, тошнотворно-болезненного. Сириус шёл вперёд, не используя «Люмос», будто ведомый тёмным инстинктом, тенью среди теней.

Он остановился перед дверью в крошечную кладовку, загороженную куском прогнившей фанеры.

— Рем? — его голос был тихим, хриплым от напряжения, больше похожим на выдох.

В ответ — лишь скрип доски под ногой Джеймса. Сириус отодвинул фанеру. Луч света от палочки Джеймса врезался в темноту, выхватывая из мрака груду тряпья в самом углу. Нет, не тряпья. Человека. Завернутого в истлевший, заплесневелый половик.

— Нет… — вырвалось у Джеймса, и его сердце упало в ледяную бездну.

Но Сириус уже был на коленях. Его движения были поразительно осторожными. Он откинул прядь грязных, спутанных волос с лица.

Лицо Ремуса Люпина было цвета пепла. Кожа, обтянувшая скулы, казалась пергаментной, почти прозрачной. Губы — растрескавшимися, синими от холода.

— Рем, — снова позвал Сириус, и его голос задрожал. Он снял с себя тёплый дорожный плащ — не свой чёрный кожаный, а простой, шерстяной, купленный наспех в магловском магазине — и накрыл им лежащего, стараясь укутать как можно тщательнее. — Ремус, слышишь меня? Это я. Сириус. И Джеймс. Мы пришли. Мы нашли тебя.

Никакой реакции. Только слабый, едва уловимый парок от дыхания в холодном воздухе.

— Он в глубоком шоке. Гипотермия, истощение, — скороговоркой, переходя в режим действия, сказал Джеймс, опускаясь рядом. Он нащупал тонкую, холодную как лёд шею. Пульс был нитевидным, едва бьющимся. — Нужно согревать. Медленно. Иначе шок для сердца может быть смертельным.

— Мы не можем здесь колдовать открыто, — сквозь зубы процедил Сириус, оглядывая гниющие стены. — Привлечём внимание. И… он не вынесет мгновенной телепортации в таком состоянии. Это убьёт его.

— Тогда осторожно, — Джеймс уже засучивал рукава. — Ты берёшь под плечи. Я — под ноги. Медленно. Плавно. Как хрусталь.

Они подняли Ремуса. Он был ужасающе лёгким, почти невесомым, как скелет, обтянутый кожей. Его голова беспомощно откинулась на плечо Сириусу. Сириус прижал его к себе, стараясь передать хоть каплю своего тепла, и замер, почувствовав, как тощее тело в его руках слабо затрепетало.

Из полуоткрытых, синих губ Ремуса вырвался хриплый, беззвучный шёпот, больше похожий на стон умирающего животного:

—Призраки… опять. Оставьте… в покое…

— Мы не призраки, старина, — голос Джеймса сломался. Он поправил плащ, стараясь укутать друга лучше. — Мы живые. И мы везём тебя домой. Держись.

Дорога обратно в коттедж промелькнула в лихорадочном кошмаре. Они летели медленно, избегая резких движений, окутанные чарами невидимости. Сириус всё время что-то бормотал, прижимая ледяную голову друга к своей груди, пытаясь своим дыханием согреть его:

— Держись, Лунатик. Держись, проклятый ты волк. Всё кончено. Ты в безопасности. Мы едем домой. Мы… домой. Просто не сдавайся. Не смей.

В коттедже их уже ждала Лили. Увидев их ношу, её лицо стало маской ледяного ужаса, но её руки уже двигались, отлаженные и точные.

— Кухня! К плите! На стол! — её команды были чёткими, без паники.

Они уложили безвольное тело на большой деревянный стол. Лили моментально смахнула со стола всё, что было.

— Джеймс, постоянные, мягкие греющие чары, тепло души, не жар! Областью, не точечно! Сириус, помоги мне снять с него всю эту мокрую, гнилую дрянь. Аккуратно!

Пальцы Сириуса дрожали, но повиновались. Он расстёгивал намёрзшие, покрытые плесенью пуговицы на потрёпанном пальто. Кожа Ремуса под тонкой рубашкой была холодной, как мрамор, и отливала синевой. Ребра выпирали так, что казалось, кожа вот-вот порвётся.

— Он почти не дышит…, — сквозь зубы сказал Сириус, прикладывая ухо к его груди. Его собственное лицо побелело. — Сердце… еле стучит. Как у пойманной птицы.

— Шок и крайняя степень гипотермии и истощения, — отчеканила Лили, возвращаясь с охапкой тёплых одеял и чистых простыней. Её голос был жёстким, как сталь, но в нём дрожала тончайшая нить того же ужаса. — Магия сейчас вторична. Ему нужно физическое тепло, жидкость и абсолютный покой. Помоги мне завернуть его.

Они вдвоём, с безумной, почти болезненной осторожностью, запеленали Ремуса в несколько слоёв шерсти и мягкой фланели, оставив открытым только лицо. Он напоминал мумию, такую же хрупкую и древнюю. Лили поднесла к его синим губам маленькую фарфоровую чашку с тёплым, почти горячим куриным бульоном, который она, видимо, приготовила заранее.

— Ремус, — сказала она мягко, но с невероятной настойчивостью. Она говорила с ним, как с ребёнком, но в её тоне была непререкаемая сила. — Послушай меня. Тебе нужно пить. Сейчас. Это приказ. Ты должен.

Реакции не было. Веки не дрогнули. Только слабый пар от дыхания над чашкой.

— Чёрт, — выругался Сириус, его руки сжались в бессильных кулаках. — Он в отключке. Как влить?

Джеймс огляделся, его взгляд упал на небольшой пузырёк с пипеткой на полке с детскими зельями — остаток от микстуры для Гарри.

— Вот. Аккуратно. Капля за каплей.

Лили набрала в пипетку несколько капель бульона. Сириус осторожно, кончиками пальцев, приоткрыл челюсть Ремуса. Первые капли просто стекли по синеватому, обветренному подбородку. Вторая попытка — та же история.

—Он не может глотать, — прошептала Лили, и в её глазах, наконец, мелькнула откровенная, животная паника. — Он не может… Он не…

— Нет! — резко, почти зло сказал Сириус. — Он будет глотать. Он должен. — Он наклонился так близко к лицу друга, что их лбы почти соприкоснулись. Его голос изменился — стал низким, густым, полным той самой командирской, не терпящей возражений интонации, которую они знали ещё со школьных дней, когда Ремус после особенно тяжёлой трансформации не мог прийти в себя и его нужно было буквально вытаскивать из пропасти боли. — Люпин. Это приказ. Ты слышишь меня? Это Сириус. Ты будешь пить. Потому что если ты не выживешь сейчас, то… то я, чёрт возьми, пойду за тобой следом. И устрою на том свете такой скандал, такой адский балаган, что тебе вечного покоя не видать. Ты меня понял? Глотай.

И случилось чудо. Мускулы в худой шее Ремуса напряглись. Его гортань сжалась в слабом, едва заметном, но неоспоримом спазме. Он… сглотнул. Микроскопическую каплю бульона, но сглотнул.

— Да! — выдохнул Джеймс, и его собственные глаза наполнились слезами облегчения.

— Продолжай, — приказала Лили Сириусу, снова наполняя пипетку. Её руки теперь были твёрдыми. — Не останавливайся. Говори с ним. Не дай ему уйти обратно.

И Сириус говорил. Он не умолкал ни на секунду. Он не говорил о любви или прощении — эти слова сейчас были слишком тяжёлыми, слишком опасными. Он говорил о глупостях. О смешном, нелепом, школьном.

— Помнишь, Рем, как в пятом классе ты перепутал зелье на перемене у Снейпа? — его голос был монотонным, настойчивым, как капельница. — И три дня говорил только гекзаметром? На уроке зельеварения требовал у Снейпа «не нектар богов, а скромный корень мандрагоры»? Он чуть конвульсий не схватил.

Капля. Слабый спазм в горле.

— А помнишь, как мы прокрались ночью в оранжерею, чтобы сорвать мандрагору для моей дурацкой идеи с радиоприёмником? — Сириус продолжал, его глаза были прикованы к губам Ремуса. — Ты так перепугался её крика, когда я выдернул её, что отпрыгнул и свалился прямиком в компостную кучу Помоны Спраут. Мы потом неделю от тебя пахло… э-э… органикой.

Ещё капля. Ещё одно, чуть более уверенное движение горла.

— А первые попытки стать анимагами? — Сириус почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Ты всё боялся, что у тебя отрастёт хвост или уши заострятся. А выросла только эта дурацкая привычка теребить манжету рубашки, когда нервничаешь. Вот эту самую. — И Сириус, не прерываясь, дотронулся кончиками пальцев до края одеяла, туго обёрнутого вокруг тонкого запястья Ремуса.

Капля за каплей, минута за минутой, бульон исчезал. Невероятно медленно, мучительно, но процесс пошёл. Цвет кожи Ремуса начал меняться. С сине-белого, мертвенного, на грязно-серый, потом на слабый, едва уловимый, но жизненно важный розовый оттенок у скул. Его дыхание, наконец, стало глубже, ровнее, потеряв то прерывистое, поверхностное подрагивание, которое так напоминало предсмертный хрип.

Лили осторожно, тыльной стороной ладони, прикоснулась к его лбу, потом к щекам.

— Температура поднимается, — объявила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то, кроме ужаса и решимости. — Медленно, но неуклонно. Кризис миновал. Теперь… теперь нужно время. И покой. С ним будет всё хорошо.

Сириус замолчал. Словно пружина, которую сжимали все эти дни, наконец разжалась. Он съехал со стула прямо на пол, спина его ударилась о ножку стола, но он, казалось, не почувствовал этого. Он сжал голову руками, пальцы впились в грязные волосы, и его тело содрогнулось в беззвучном, судорожном рыдании. С его плеч, наконец, свалилась та невыносимая, каменная тяжесть вины и страха, которую он нёс все эти дни.

Джеймс молча опустился рядом. Он не говорил «всё хорошо» или «не плачь». Он просто положил тяжёлую, тёплую руку на содрогающееся плечо друга и крепко сжал. Иногда слова были лишними. Иногда самое важное сообщение передавалось тишиной, теплом руки и общим, выстраданным облегчением.

— Он дома, — наконец прошептал Джеймс, глядя на лицо Ремуса, на котором теперь играли слабые тени от огня в камине — первые признаки жизни.