Просто дом (гет)

Коттедж в Нортумберленде казался игрушечным после простора Годриковой Впадины. Джеймс Поттер стоял у окна, и каждый стук дождя по стеклу отдавался в его висках глухим эхом провалившейся «Авады».

— Ты думаешь, он помнит? — тихий, надтреснутый голос Лили заставил его вздрогнуть. Она сидела у камина, прижимая к груди спящего Гарри. — Этот зелёный свет? Крики? Он так не плакал никогда. Тихо. Как будто… как будто всё понимает.

Джемини обернулся. Лицо его было измождённым.

—Ему год, Лили. Он не может понимать.

—Может, — она покачала головой, и рыжие пряди упали на её щёки. — Дети чувствуют страх. А наш страх теперь… он везде. Он въелся в стены этой конуры. Мы спасены, но мы не спасены. Мы просто… выжили.

Дверь с силой распахнулась, впустив порыв ледяного ветра и запах мокрой шерсти. В проёме, опираясь о косяк, стоял Сириус Блэк. Вид у него был такой, словно он прошёл через все круги ада и принёс оттуда пепел на своих сапогах. В руке он сжимал свёрток в грубой ткани.

— Ну? — односложно выдохнул Джеймс, делая шаг вперёд. В его груди что-то болезненно сжалось.

Сириус кивнул, коротко, резко. Он вошёл, и его взгляд, острый и горящий, скользнул по Лили и Гарри, будто проверяя целостность последних опор в рушащемся мире. Без лишних слов он швырнул свёрток на кухонный стол. Ткань развернулась, обнажив обгоревшую, оплавленную рамку для фото. Внутри — они. Молодые, смеющиеся, с размытыми от чаров секретности, но узнаваемыми лицами: он сам, Джеймс, Лили… и Питер. Крошечный, улыбающийся Питер Петтигрю.

Джемини почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна.

—Где? — его собственный голос прозвучал чужим, низким и опасным.

— В норе, — проскрежетал Сириус. Голос его был хриплым от усталости и немой ярости. — В пяти милях отсюда. Старая барсучья нора, зачарованная под жильё. Пахло страхом и предательством за версту. Он уже собирал вещи. Готовился бежать. К ним.

Лили вскрикнула, инстинктивно прикрывая Гарри плечом, словно от физической угрозы.

— Жив? — спросил Джеймс, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении.

Сириус показал зубы в подобии улыбки. В ней не было ни капли человеческого тепла.

—Нет. Но не от моей руки. Трусливая тварь попыталась применить на меня ту же «Аваду», что и на тебя. — Он сделал паузу, его взгляд стал пустым, направленным в прошлое. — Заклятие ударило в рикошет от его же собственной ловушки — ставил от пожирателей. Сгорел заживо. От собственного страха. Поэтично, да?

В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Месть свершилась. Но пустота внутри от этого не уменьшилась, а лишь расширилась.

— Дамблдор? — наконец спросила Лили, её глаза были огромными на бледном лице.

— В курсе, — Сириус устало провёл рукой по лицу, оставляя грязную полосу. — Собирает Чрезвычайный Совет. Петтигрю будет официально объявлен предателем и погибшим при задержании. А я… — он горько хмыкнул, — «герой, действовавший в состоянии крайней необходимости и морального права». Как будто эти бумажки что-то меняют.

— Меняют, — резко, почти зло сказал Джеймс. Он подошёл к другу вплотную, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Это меняет всё, Сириус. Ты спас нас. Официально. Тебе не нужно скрываться. Ты не в розыске.

— Я спас вас, потому что ко мне пришло… видение, — Сириус отвернулся, его плечи напряглись под мокрой тканью плаща. — Какая-то девушка… её лицо я не помню. Она сказала, что это вторая попытка. Предупредила про Питера. Про то, что нужно менять Хранителя немедленно. — Он с силой сжал кулаки, и костяшки побелели. — Я не поверил. Пока не начал следить за ним сам. И увидел… как он ползает на брюхе перед Снейпом в «Кабаньей голове».

— Снейпом? — Лили ахнула, её рука инстинктивно потянулась к палочке.

— Он давно переметнулся, Лили, — устало, но твёрдо сказал Джеймс. — Дамблдор знал. Использовал его как двойного агента. Но Питер… Питер продал нас всем подряд. За обещание безопасности. За место у ног нового хозяина.

Сириус внезапно обернулся к ним, и в его запавших глазах вспыхнула отчаянная, дикая надежда, смешанная с ужасом.

— Ремус, — выдохнул он, и его голос впервые за вечер дрогнул не от ярости, а от боли. — Джеймс… мы… мы обвинили Ремуса. Я… я сказал ему в лицо, что он предатель. Когда всё рухнуло после… после предполагаемой вашей смерти. Мы бросили его.

Словно ледяная вода окатила Джеймса с головой. Воспоминание ударило с новой, мучительной силой: его собственное окаменевшее от горя и недоверия лицо, истеричный крик Сириуса, обличающий «оборотня-предателя», и бледное, абсолютно разбитое лицо Ремуса, который даже не пытался защищаться. Просто повернулся и ушёл в ночь.

— О, боги, — прошептал Джеймс, и мир вокруг него поплыл. — Где он сейчас?

— Не знаю, — голос Сириуса сорвался на хрип, и он закрыл глаза, словно пытаясь загнать обратно нахлынувшие эмоции. — Если жив… то где-то в тех своих жалких магловских ночлежках. Уверен, что мы его ненавидим. Что он один. — Он посмотрел на Джеймса, и в его взгляде была чистая, неподдельная мольба. — Мы должны его найти. Сейчас же. Пока… пока не стало слишком поздно.

Джемини кивнул, не раздумывая ни секунды. Он повернулся к Лили.

—Лил…

— Идите, — она перебила его, и в её глазах загорелся знакомый стальной блеск, который он так любил. Сила возвращалась к ней, подпитываемая новой, чёткой целью. — Найдите его. Приведите домой. А я… я подготовлю здесь всё к переезду. Нам нужно новое место. Надёжное. Постоянное.

— У меня есть идея, — мрачно сказал Сириус, глядя куда-то в пространство над их головами. — Только… тебе она не понравится. Никому из вас.

Поиски растянулись на три бесконечных дня. Они летели на мётлах под самыми сильными маскировочными чарами, которые только могли поддерживать, обшаривая все известные им места, где Ремус мог найти приют: заброшенные фермы в Йоркшире, охотничьи домики в Шотландском нагорье, пещеры у озёр Уэльса.

— Он мог уйти куда угодно, — хрипло проговорил Джеймс на исходе второго дня, опускаясь на ствол поваленного дерева в мрачном лесу. Они устроили привал в полуразрушенной лесной сторожке. — Или… или его уже нет, Сириус. Мы можем опоздать.

— Он есть, — отрезал Сириус, не оборачиваясь. Он стоял у пролома в стене, глядя на затянутое тучами небо. — Я чувствую. Это как… незаживающая рана. Тупая, ноющая боль где-то здесь. — Он прижал кулак к груди, прямо над сердцем. — Он жив. И он в аду. Нашем аду.

На третий день, когда отчаяние начало превращаться в ледяное оцепенение, Сириус резко развернул метлу над промозглыми промзонами Лидса.

— Сюда, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала та самая командирская интонация, не терпящая возражений.

— Почему именно здесь? — прокричал Джеймс, едва успевая за ним.

— Потому что здесь кончается всё, — был лаконичный ответ. — Надежда. Гордость. Даже страх. Здесь можно просто… перестать существовать.

Дом, в который они вошли, был не просто заброшенным. Он был мёртвым. Запах ударил в нос — смесь гнилой древесины, крысиного помёта, старой плесени и чего-то сладковатого, тошнотворно-болезненного. Сириус шёл вперёд, не используя «Люмос», будто ведомый тёмным инстинктом, тенью среди теней.

Он остановился перед дверью в крошечную кладовку, загороженную куском прогнившей фанеры.

— Рем? — его голос был тихим, хриплым от напряжения, больше похожим на выдох.

В ответ — лишь скрип доски под ногой Джеймса. Сириус отодвинул фанеру. Луч света от палочки Джеймса врезался в темноту, выхватывая из мрака груду тряпья в самом углу. Нет, не тряпья. Человека. Завернутого в истлевший, заплесневелый половик.

— Нет… — вырвалось у Джеймса, и его сердце упало в ледяную бездну.

Но Сириус уже был на коленях. Его движения были поразительно осторожными. Он откинул прядь грязных, спутанных волос с лица.

Лицо Ремуса Люпина было цвета пепла. Кожа, обтянувшая скулы, казалась пергаментной, почти прозрачной. Губы — растрескавшимися, синими от холода.

— Рем, — снова позвал Сириус, и его голос задрожал. Он снял с себя тёплый дорожный плащ — не свой чёрный кожаный, а простой, шерстяной, купленный наспех в магловском магазине — и накрыл им лежащего, стараясь укутать как можно тщательнее. — Ремус, слышишь меня? Это я. Сириус. И Джеймс. Мы пришли. Мы нашли тебя.

Никакой реакции. Только слабый, едва уловимый парок от дыхания в холодном воздухе.

— Он в глубоком шоке. Гипотермия, истощение, — скороговоркой, переходя в режим действия, сказал Джеймс, опускаясь рядом. Он нащупал тонкую, холодную как лёд шею. Пульс был нитевидным, едва бьющимся. — Нужно согревать. Медленно. Иначе шок для сердца может быть смертельным.

— Мы не можем здесь колдовать открыто, — сквозь зубы процедил Сириус, оглядывая гниющие стены. — Привлечём внимание. И… он не вынесет мгновенной телепортации в таком состоянии. Это убьёт его.

— Тогда осторожно, — Джеймс уже засучивал рукава. — Ты берёшь под плечи. Я — под ноги. Медленно. Плавно. Как хрусталь.

Они подняли Ремуса. Он был ужасающе лёгким, почти невесомым, как скелет, обтянутый кожей. Его голова беспомощно откинулась на плечо Сириусу. Сириус прижал его к себе, стараясь передать хоть каплю своего тепла, и замер, почувствовав, как тощее тело в его руках слабо затрепетало.

Из полуоткрытых, синих губ Ремуса вырвался хриплый, беззвучный шёпот, больше похожий на стон умирающего животного:

—Призраки… опять. Оставьте… в покое…

— Мы не призраки, старина, — голос Джеймса сломался. Он поправил плащ, стараясь укутать друга лучше. — Мы живые. И мы везём тебя домой. Держись.

Дорога обратно в коттедж промелькнула в лихорадочном кошмаре. Они летели медленно, избегая резких движений, окутанные чарами невидимости. Сириус всё время что-то бормотал, прижимая ледяную голову друга к своей груди, пытаясь своим дыханием согреть его:

— Держись, Лунатик. Держись, проклятый ты волк. Всё кончено. Ты в безопасности. Мы едем домой. Мы… домой. Просто не сдавайся. Не смей.

В коттедже их уже ждала Лили. Увидев их ношу, её лицо стало маской ледяного ужаса, но её руки уже двигались, отлаженные и точные.

— Кухня! К плите! На стол! — её команды были чёткими, без паники.

Они уложили безвольное тело на большой деревянный стол. Лили моментально смахнула со стола всё, что было.

— Джеймс, постоянные, мягкие греющие чары, тепло души, не жар! Областью, не точечно! Сириус, помоги мне снять с него всю эту мокрую, гнилую дрянь. Аккуратно!

Пальцы Сириуса дрожали, но повиновались. Он расстёгивал намёрзшие, покрытые плесенью пуговицы на потрёпанном пальто. Кожа Ремуса под тонкой рубашкой была холодной, как мрамор, и отливала синевой. Ребра выпирали так, что казалось, кожа вот-вот порвётся.

— Он почти не дышит…, — сквозь зубы сказал Сириус, прикладывая ухо к его груди. Его собственное лицо побелело. — Сердце… еле стучит. Как у пойманной птицы.

— Шок и крайняя степень гипотермии и истощения, — отчеканила Лили, возвращаясь с охапкой тёплых одеял и чистых простыней. Её голос был жёстким, как сталь, но в нём дрожала тончайшая нить того же ужаса. — Магия сейчас вторична. Ему нужно физическое тепло, жидкость и абсолютный покой. Помоги мне завернуть его.

Они вдвоём, с безумной, почти болезненной осторожностью, запеленали Ремуса в несколько слоёв шерсти и мягкой фланели, оставив открытым только лицо. Он напоминал мумию, такую же хрупкую и древнюю. Лили поднесла к его синим губам маленькую фарфоровую чашку с тёплым, почти горячим куриным бульоном, который она, видимо, приготовила заранее.

— Ремус, — сказала она мягко, но с невероятной настойчивостью. Она говорила с ним, как с ребёнком, но в её тоне была непререкаемая сила. — Послушай меня. Тебе нужно пить. Сейчас. Это приказ. Ты должен.

Реакции не было. Веки не дрогнули. Только слабый пар от дыхания над чашкой.

— Чёрт, — выругался Сириус, его руки сжались в бессильных кулаках. — Он в отключке. Как влить?

Джеймс огляделся, его взгляд упал на небольшой пузырёк с пипеткой на полке с детскими зельями — остаток от микстуры для Гарри.

— Вот. Аккуратно. Капля за каплей.

Лили набрала в пипетку несколько капель бульона. Сириус осторожно, кончиками пальцев, приоткрыл челюсть Ремуса. Первые капли просто стекли по синеватому, обветренному подбородку. Вторая попытка — та же история.

—Он не может глотать, — прошептала Лили, и в её глазах, наконец, мелькнула откровенная, животная паника. — Он не может… Он не…

— Нет! — резко, почти зло сказал Сириус. — Он будет глотать. Он должен. — Он наклонился так близко к лицу друга, что их лбы почти соприкоснулись. Его голос изменился — стал низким, густым, полным той самой командирской, не терпящей возражений интонации, которую они знали ещё со школьных дней, когда Ремус после особенно тяжёлой трансформации не мог прийти в себя и его нужно было буквально вытаскивать из пропасти боли. — Люпин. Это приказ. Ты слышишь меня? Это Сириус. Ты будешь пить. Потому что если ты не выживешь сейчас, то… то я, чёрт возьми, пойду за тобой следом. И устрою на том свете такой скандал, такой адский балаган, что тебе вечного покоя не видать. Ты меня понял? Глотай.

И случилось чудо. Мускулы в худой шее Ремуса напряглись. Его гортань сжалась в слабом, едва заметном, но неоспоримом спазме. Он… сглотнул. Микроскопическую каплю бульона, но сглотнул.

— Да! — выдохнул Джеймс, и его собственные глаза наполнились слезами облегчения.

— Продолжай, — приказала Лили Сириусу, снова наполняя пипетку. Её руки теперь были твёрдыми. — Не останавливайся. Говори с ним. Не дай ему уйти обратно.

И Сириус говорил. Он не умолкал ни на секунду. Он не говорил о любви или прощении — эти слова сейчас были слишком тяжёлыми, слишком опасными. Он говорил о глупостях. О смешном, нелепом, школьном.

— Помнишь, Рем, как в пятом классе ты перепутал зелье на перемене у Снейпа? — его голос был монотонным, настойчивым, как капельница. — И три дня говорил только гекзаметром? На уроке зельеварения требовал у Снейпа «не нектар богов, а скромный корень мандрагоры»? Он чуть конвульсий не схватил.

Капля. Слабый спазм в горле.

— А помнишь, как мы прокрались ночью в оранжерею, чтобы сорвать мандрагору для моей дурацкой идеи с радиоприёмником? — Сириус продолжал, его глаза были прикованы к губам Ремуса. — Ты так перепугался её крика, когда я выдернул её, что отпрыгнул и свалился прямиком в компостную кучу Помоны Спраут. Мы потом неделю от тебя пахло… э-э… органикой.

Ещё капля. Ещё одно, чуть более уверенное движение горла.

— А первые попытки стать анимагами? — Сириус почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Ты всё боялся, что у тебя отрастёт хвост или уши заострятся. А выросла только эта дурацкая привычка теребить манжету рубашки, когда нервничаешь. Вот эту самую. — И Сириус, не прерываясь, дотронулся кончиками пальцев до края одеяла, туго обёрнутого вокруг тонкого запястья Ремуса.

Капля за каплей, минута за минутой, бульон исчезал. Невероятно медленно, мучительно, но процесс пошёл. Цвет кожи Ремуса начал меняться. С сине-белого, мертвенного, на грязно-серый, потом на слабый, едва уловимый, но жизненно важный розовый оттенок у скул. Его дыхание, наконец, стало глубже, ровнее, потеряв то прерывистое, поверхностное подрагивание, которое так напоминало предсмертный хрип.

Лили осторожно, тыльной стороной ладони, прикоснулась к его лбу, потом к щекам.

— Температура поднимается, — объявила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то, кроме ужаса и решимости. — Медленно, но неуклонно. Кризис миновал. Теперь… теперь нужно время. И покой. С ним будет всё хорошо.

Сириус замолчал. Словно пружина, которую сжимали все эти дни, наконец разжалась. Он съехал со стула прямо на пол, спина его ударилась о ножку стола, но он, казалось, не почувствовал этого. Он сжал голову руками, пальцы впились в грязные волосы, и его тело содрогнулось в беззвучном, судорожном рыдании. С его плеч, наконец, свалилась та невыносимая, каменная тяжесть вины и страха, которую он нёс все эти дни.

Джеймс молча опустился рядом. Он не говорил «всё хорошо» или «не плачь». Он просто положил тяжёлую, тёплую руку на содрогающееся плечо друга и крепко сжал. Иногда слова были лишними. Иногда самое важное сообщение передавалось тишиной, теплом руки и общим, выстраданным облегчением.

— Он дома, — наконец прошептал Джеймс, глядя на лицо Ремуса, на котором теперь играли слабые тени от огня в камине — первые признаки жизни.

Солнечный луч, бледный и нерешительный, пробивался сквозь запылённое окно рыбачьего коттеджа, падая на лицо Ремуса. Цвет вернулся к его щекам, заменив смертельную синеву на болезненную, но живую бледность. Он спал — не тем тяжёлым, беспамятным сном шока, а нормальным, хотя и прерывистым, сном истощения. Его грудь поднималась и опускалась ровно.

Лили, сидевшая рядом в кресле-качалке, осторожно поправила одеяло на его плече. Джеймс и Сириус стояли у камина, разговаривая вполголоса.

— Мы не можем оставаться здесь, — сказал Сириус, глядя на языки пламени. — Это место известно Ордену. Оно не тайное. Питер знал о нём.

— Куда же мы поедем? — спросил Джеймс. — В другое безопасное место? Их список не бесконечен, Сириус. И после Питера… — он не договорил, но смысл был ясен: доверие было отравлено.

Сириус повернулся к нему. В его глазах горел странный, почти фанатичный свет.

— Есть одно место. Абсолютно надёжное. О котором знаю только я. И где нас никто не станет искать.

— Где? — настороженно спросила Лили, не отрывая взгляда от Ремуса.

Сириус сделал паузу, словно пробуя на вкус слова, которые собирался произнести.

— Особняк Блэков. Площадь Гриммо, дом номер двенадцать.

В комнате воцарилась ошеломлённая тишина. Даже потрескивание поленьев в камине казалось громким.

— Ты… ты издеваешься, — наконец выдавил Джеймс.

— Я никогда не был так серьёзен, — голос Сириуса был плоским, без тени шутки. — Подумай, Джеймс. Кто станет искать семью Поттеров, героев света, в самом сердце гнезда чистокровных фанатиков, которое я, к тому же, публично предал проклятию и покинул? Это последнее место, куда они заглянут.

— Это первое место, куда они заглянут, если заподозрят тебя в чём-то! — горячо возразила Лили. — И кроме того… этот дом. Я слышала истории. Он же…

— Проклят? Наполнен тёмной магией? Населён призраками и ненавистью? — Сириус перебил её, и на его губе дрогнула горькая усмешка. — Всё верно. Именно поэтому он идеален. Его аура отталкивает. Его защитные чары древние и мощные, они создавались веками, чтобы скрывать семейные секреты. И, что самое главное, — он посмотрел прямо на Лили, — я его Хранитель. Фидэлиус пал. Но я — последний прямой наследник. Я могу впустить или не впустить кого угодно. Даже Дамблдора.

Джемини обдумывал это, потирая подбородок.

— А Ремус? — тихо спросил он. — Ты уверен, что дом… примет его? Там же, наверное, полным-полно артефактов, ненавидящих таких, как он.

— Дому придётся смириться, — холодно сказал Сириус. — Я его хозяин. Если какая-нибудь мерзость посмеет пикнуть… я её выброшу на помойку или сожгу. В этом есть свой плюс, — он добавил с намёком на старую мрачную шутку. — Веками Блэки копили артефакты для защиты от нечисти. Кто знает, может, какие-то из них помогут Ремусу.

Лили глубоко вздохнула. Она посмотрела на спящего Ремуса, потом на Гарри, тихо игравшего в углу деревянными кубиками.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь. — Но мы берём его штурмом, Сириус. Мы не будем жить в пыли и ненависти. Мы очистим его. Сделаем своим. Или сожжём дотла, пытаясь.

Сириус кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

—Договорились.

Переезд напоминал не переселение, а военную операцию. Они появились на пустынной, туманной площади Гриммо поздно вечером. Сириус шагнул вперёд к, казалось бы, глухой стене между домами №11 и №13.

— Хозяин дома возвращается, — пробормотал он, и его голос прозвучал странно, напоминая старого, уставшего аристократа. — Пусть стены признают кровь. Пусть двери откроются перед тем, кто несёт как проклятие, так и ключ.

Кирпичи в стене с тихим скрежетом поползли в стороны, открывая чёрную, покрытую паутиной дверь с серебряной змеиной дверной ручкой. Запах, хлынувший изнутри, заставил Лили сморщиться: пыль, затхлость, воск, плесень и под ним — сладковатый, неприятный запах гниющей роскоши.

Они вошли. Холл был огромным, мрачным, освещённым лишь тусклым светом их палочек. На стенах висели выцветшие гобелены с мрачными сценами охоты, а по обе стороны от лестницы, уходящей в темноту, стояли стеклянные витрины. В одной из них, под слоем пыли, поблёскивала серебряная маска, в другой — что-то, напоминающее засушенную руку гоблина.

— Мило, — сухо заметил Джеймс, оглядываясь.

— Семейный музей ужасов, — согласился Сириус, невесело ухмыляясь.

В этот момент с ближайшей стены сорвалась тяжёлая портьера, и из-под неё показалось лицо в массивной раме — пожилая, костлявая ведьма в чёрном чепце и с бусами из пауков.

— СИРИУС! — её визг, пронзительный и полный ненависти, эхом разнёсся по холлу. — Мерзавец! Отступник! Позор нашей крови! Ты осмелился вернуться? И привести сюда… это?! — её костлявый палец дрожа указывал на Лили и Гарри. — Маглорождённую шлюху и её выродка! И это… это что? — её взгляд упал на Ремуса, которого Джеймс и Сириус несли на самодельных носилках из плащей. — Нечисть! Полукровка-оборотень! Ты оскверняешь дом предков!

Лили побледнела, но не от страха, а от ярости. Она шагнула вперёд, но Сириус был быстрее.

— Заткнись, тётушка Вальбурга, — сказал он спокойно, даже лениво, но в его голосе была такая ледяная ядовитость, что ведьма в портрете на мгновение замерла. — Твоё мнение меня интересует примерно так же, как вкус этой пыли на камине. Ты — краска на холсте. Призрак воспоминания. А я — хозяин этого дома. И если ты издашь ещё один звук, я найду твой портрет, повешу его в самой дальней, самой сырой уборной, лицом к стене, и забуду пароль, чтобы его открыть. Навеки. Поняла?

Портрет тётушки Вальбурги раскрыл рот для нового визга, но звук не вырвался. Её лицо исказилось немой яростью, и она резко дернула шторку, скрывшись из виду.

— Так-то лучше, — проворчал Сириус. — Их всех надо будет почистить. Но позже. Сначала — найти комнаты, где можно дышать.

Они поднялись по широкой лестнице, миновали несколько мрачных коридоров, пока Сириус не остановился перед массивной дверью из тёмного дерева.

— Это… были покои моей двоюродной бабушки Кассии. Она была… менее невыносима, чем остальные. И уезжала на лето во Францию. Здесь должно быть относительно чисто.

Он толкнул дверь. Комната была огромной, с высоким потолком и большим, но холодным камином. Мебель была накрыта белыми простынями, как саванами. Пахло лавандой и нафталином, что было несравненно лучше, чем в холле.

— Здесь, — сказал Сириус, указывая на большую кровать с балдахином.

Они уложили Ремуса. Лили немедленно принялась сдергивать простыни, поднимая облака пыли.

— Джеймс, открой окно, хоть немного. Сириус, помоги разжечь камин. Настоящий, не магией. Ему нужно естественное тепло.

Пока они возились, пытаясь оживить давно не топившийся камин, Лили обошла комнату. В углу стоял огромный гардероб из чёрного дерева. Она потянула ручку. Дверца со скрипом поддалась, и оттуда на неё глянуло пустое, восковое лицо застывшей в ужасе куклы в кринолине. Лили ахнула и захлопнула дверцу.

— Что там? — озабоченно спросил Джеймс.

— Ничего. Просто… наследие, — она содрогнулась. — Сириус, мы не можем здесь жить, как есть. Это… музей мертвецов.

Сириус, наконец раздувший огонь, встал, вытирая сажу о брюки.

—Мы и не будем. Мы его завоюем, Лили. Комнату за комнатой. — Он обвёл взглядом мрачные стены, покрытые тёмными обоями с ядовито-зелёными орнаментами. — Мы выбросим всё это старьё. Перекрасим стены. Наполним светом, книгами,… нормальными вещами. Мы заставим этот дом забыть, кто он был. Мы заставим его помнить, кто в нём живёт сейчас.

Он посмотрел на Ремуса, который тихо застонал во сне, будто чувствуя тяжесть атмосферы вокруг.

— Он выжил в худших местах, — тихо сказал Сириус, больше себе, чем им. — Он выживет и здесь. А мы… мы сделаем так, чтобы ему больше не пришлось просто выживать.