Зло во плоти (джен)

«Вестминстерская газета», 27 мая 1897 г.

Бродячие собаки бесчинствуют в окрестностях Олдершота

Ужасное известие потрясло графство Хэмпшир: семья школьного учителя из четырех человек была растерзана сворой бродячих собак. Трагедия разыгралась в окрестностях Олдершота. Поздно вечером, когда домочадцы уважаемого мистера Джайлза отошли ко сну, несколько разъяренных бестий вторглось на территорию его дома. Сорвав со двери замок, они ворвались внутрь и загрызли самого мистера Джайлза, его супругу и дочь. Его сын попытался спастись бегством, но кровожадные монстры настигли его в саду и разорвали на части. Как показало медицинское освидетельствование, множественные раны были нанесены острыми клыками, не слишком крупными, чтобы принадлежать волкам, но не менее смертоносными. Городские власти призывают граждан соблюдать осторожность и проявлять повышенную бдительность при охране своих жилищ.

* * *

«Пэлл Мэлл Газетт», 31 мая 1897 г.

Загадочная смерть фарнемского викария

Необъяснимое происшествие вот уже несколько дней не дает покоя жителям Юго-Восточной Англии. Преподобный Джозеф Льюис, всеми уважаемый викарий церкви Святого Андрея в Фарнеме, был найден мертвым в собственном доме. По словам инспектора Диммока, ведущего это дело, смерть наступила в результате удушения. Как свидетельствуют найденные на месте преступления улики, ночью в дом викария вломился неизвестный, который и совершил это злодеяние, однако остается неясным, каким был его мотив. Экономка преподобного Льюиса, миссис Дженкинс, подтвердила, что все вещи покойного находятся в полном порядке, а значит, речь не может идти об ограблении. Согласно анонимному источнику, близкому к окружению инспектора Диммока, полиция также не в силах идентифицировать оставшиеся на месте преступления серые сгустки непонятной субстанции, обнаруженные на полу и дверных косяках. Остается надеяться, что они будут подвергнуты должному научному исследованию, которое в наш прогрессивный век является весьма ценным подспорьем для установления истины, и убийца достопочтимого преподобного Льюиса не уйдет от ответственности.

* * *

Дневник Стеллы Хопкинс

3 июня 1897 г.

Уже не в первый раз ловлю себя на мысли: как все-таки досадно, что я ничего не смыслю в сердечных делах! Не потому, что мне незнакомы эти волнующие чувства, а потому, что я совершенно очевидно неспособна дать совет в этой области даже своей лучшей подруге. Сегодня, когда Эвр пришла ко мне в гости, я, конечно, ожидала, что она поднимет эту тему, однако даже я не сумела в полной мере оценить, насколько сильно ее тяготит нынешнее положение дел. Наверное, все из-за того, что Эвр всегда умело скрывала свои чувства и даже стремилась придать им незначительность, а я в своей наивности поддалась на эту нехитрую уловку. Теперь же настал час расплаты, и я корю себя за медлительность, в чем, впрочем, нет никакого смысла, ведь даже в наш прогрессивный век мы еще не научились возвращаться в прошлое и исправлять собственные ошибки и промахи.

Как только мы устроились в гостиной, я поспешила поинтересоваться у Эвр, как поживает ее новорожденный племянник. Это был мудрый ход — ее лицо, омраченное тревогами последних недель, заметно повеселело, и она без всяких побуждений с моей стороны подробно рассказала о том, как чувствуют себя малыш Уильям и ее невестка, а также не забыла высказать не лишенные иронии суждения о том, как сказывается отцовство на ее старшем брате. Разумеется, она до сих пор сожалела, что ей не удалось лично присутствовать при рождении малыша, однако по ее словам я поняла, что у нее не было никаких причин сомневаться в компетенции акушерки миссис Холмс. Мне еще не доводилось беседовать с мисс Морстен, хотя я не единожды видела ее на публичных лекциях, посвященных самым передовым естественнонаучным вопросам, и она произвела на меня впечатление волевой решительной женщины, живо интересующейся медициной и биологией. Я была бы очень рада с ней познакомиться, и я надеюсь, что это станет возможным, как только раскол в семье Холмсов будет преодолен.

Теперь об этом. После того как обсуждение новорожденного Уильяма оказалось исчерпано, Эвр неизбежно перешла к теме, занимавшей все ее мысли. Как я и предполагала, ее мать не уступает и по-прежнему не дает своего согласия на брак, и возмущение моей подруги этим фактом ничуть не уменьшилось с тех пор, когда этот вопрос впервые был поднят, а, напротив, даже возросло. Принципиальность миссис Холмс подпитывает решимость Эвр стоять на своем, и остается лишь посочувствовать бедным членам семейства, живущим под перекрестным огнем столь упрямых дам.

Слушая очередную гневную тираду подруги, я невольно поймала себя на мысли, что вся эта история отлично соответствует ее характеру. Я знаю Эвр уже несколько лет, и меня всегда поражал ее неукротимый нрав. Если бы она не нашла применения своему темпераменту в научной сфере, где женщинам до сих пор приходится вести неистовые сражения за само право допуска к передовым исследованиям, ее бы, скорее всего, сочли неуравновешенной, и судьба ее была бы весьма печальной. Однако Эвр получила возможность выплескивать свою кипучую энергию на научном поприще, и ее усилия в этой области не могут не вызывать восхищения. Честно говоря, прежде я была уверена, что поиск истины и совершение новых открытий являются ее единственной страстью, поэтому, когда она призналась мне, что у нее появилось романтическое увлечение, я поначалу ей не поверила. Только после того, как она подробно рассказала о своем избраннике, все встало на свои места. Такой человек, как профессор Мориарти, не мог ее не заинтересовать. Подобно Эвр, он был одержим наукой, и, судя по ее рассказам, его отличал не менее свободолюбивый нрав. И разве могло быть иначе, ведь он принадлежал к нации, что уже не одно поколение мечтает о воле и независимости.

К сожалению, несмотря на весь научный и технический прогресс нашего времени, его нельзя назвать идеальным. Пусть выбор Эвр и находился в полной гармонии с ее натурой, он противоречил тем требованиям, которые предъявлялись обществом к молодой женщине ее положения. Ее мать по рождению принадлежала к старинному аристократическому роду и, разумеется, ожидала, что ее дочь составит блестящую партию, выйдя замуж за представителя своего круга. Намерение Эвр отдать предпочтение пусть весьма талантливому, но бедному ирландскому математику глубоко ее шокировало, и, пожалуй, ее не стоит винить за резкость первоначальной реакции. Однако последовавший затем разрыв был вызван действиями обеих сторон и не может не огорчать внешних наблюдателей, к коим принадлежу и я. Если бы они дали друг другу возможность спокойно обо всем поговорить, это многих избавило бы от печали. В первую очередь, конечно, я имею в виду Шерлока, другого старшего брата Эвр, с которым она особенно близка. За годы дружбы с ней я успела хорошо его узнать, и поначалу меня удивило, что в ссоре матери и сестры он принял сторону последней — все потому, что мне было прекрасно известно, что Шерлок не сумел проникнуться симпатией к потенциальному зятю. Сам будучи достаточно экспрессивной и противоречивой натурой, он счел профессора Мориарти себялюбивым и высокомерным, и я полагала, что он не согласится на брак сестры с подобным человеком. Однако, узнав его получше во время состоявшегося в Лондоне научного семинара, на котором профессор выступил с несколькими лекциями, Шерлок пришел к выводу, что его личная антипатия носит субъективный характер, и согласился с доводами сестры в пользу этого союза. Что закономерно привело его к разрыву с матерью и отцом и усугубило царящий в семье Холмсов разлад. И если даже рождение малыша их старшего брата не помогло исправить это положение, то мне не остается ничего иного, как признать его безнадежным.

Тем не менее, чтобы не огорчать Эвр, я не стала озвучивать этот вывод — как показывает практика, порой мы можем поддаться искушению прийти к поспешному заключению, которое из-за своей незрелости окажется ложным. Поэтому я не стала давать Эвр никакого совета и, позволив ей выплеснуть возмущение, попыталась отвлечь ее загадочными делами, которые недавно попали в поле зрения Грега. Эвр, конечно, тоже о них слышала — Шерлок, в силу его профессии, не упускал из виду подобные случаи, однако, по ее словам, пока он не мог сказать о них ничего определенного. Поездка в Олдершот окончилась ничем. К его приезду местные полицейские успели все привести в порядок, и Шерлок не нашел никаких улик, способных пролить свет на это дело. Версия с бешеными собаками, как сказала Эвр, показалась ему неправдоподобной — осмотрев дверь черного хода, через которую они якобы проникли в дом, он не нашел следов когтей. Напротив, судя по тому, что он увидел, замок будто бы вырвала чья-то мощная лапа, и невозможно представить, чтобы какому-либо из обитающих в окрестностях города животному оказалось это под силу. Шерлок также внимательно осмотрел то место в саду, где, по словам местных полицейских, обнаружили тело несчастного учительского сына. Ему повезло: в Олдершоте стояла солнечная погода, и отсутствие дождя позволило сохранить следы кровавой расправы снаружи дома (в то время как внутри уборку осуществили сразу после того, как увезли трупы). Шерлок заметил следы крови, к которым примешалась непонятно откуда взявшаяся серая пыль. Он отвез ее в Лондон и провел тщательный химический анализ, но не сумел определить ее происхождение. Это поставило его в тупик — раньше Шерлок всегда мог полагаться на эмпирические инструменты, когда дело касалось его расследований, но сейчас они оказались бессильны.

— А потом произошло то непонятное убийство в Фарнеме, — нахмурилась Эвр, припоминая содержание газетной заметки, которая попалась на глаза и мне.

— По словам Грега, полиция в бешенстве из-за той утечки, — сказала я. — «Серые сгустки непонятной субстанции» обнаружены на месте преступления, но никто не знает, что они собой представляют и откуда взялись, — я посмотрела на подругу. — Кажется, свора бродячих собак оказалась изобретательнее, чем мы думали.

Эвр встала и заходила по комнате. По ее напряженному взгляду я поняла, что эта загадка стала для нее отличным исследовательским вызовом, и, несмотря на то, что мне было ужасно жаль семью олдершотского учителя и фарнемского священника, я была рада, что это дело отвлекло ее от семейных неурядиц.

— Если бы эти преступления произошли на открытой местности, их можно бы было объяснить нападением дикого зверя, — не останавливаясь, она начала рассуждать вслух. — Но чтобы собаки вломились посреди ночи в жилой дом и устроили кровавую бойню?.. Это больше похоже на какую-нибудь средневековую страшилку для простодушных крестьян.

— Да простит меня Грег, но обычно такие страшилки служат отличным прикрытием для полицейского бессилия, — заметила я. — Особенно когда у преступления отсутствует мотив, а единственные существенные улики не поддаются объективному анализу.

— Жаль, все-таки, что Шерлок так поздно попал на место преступления в Олдершоте, и что его не привлекли к фарнемскому делу, — Эвр с досады покусала губы. — Я помню, профессор Бэлл как-то рассказывал… — она вдруг замерла, а затем посмотрела на меня с таким видом, будто ей открылась важнейшая истина. — Ну конечно — как я раньше об этом не подумала!.. — воскликнула она. — Стелла, ты ведь помнишь рассказы профессора Бэлла о профессоре Хильдерне?

Я не сразу смогла понять, о ком идет речь, но потом вспомнила.

— Это тот ученый, что вернулся из путешествия по Новой Гвинее и лишился рассудка? — недоверчиво уточнила я. Было странно, что Эвр пришло в голову заговорить о нем — насколько я знала, она не жаловала рассказы о душевнобольных.

— Да, именно, — закивала она. — Профессор Бэлл утверждал, что он привез с собой какой-то неизвестный науке артефакт и пытался с ним экспериментировать, но все окончилось неудачно, и его завистливый сводный братец, тоже ученый, добился его помещения в психиатрическую лечебницу.

— Кажется, припоминаю, — я наморщила лоб. — Вроде бы, той психиатрической лечебницей как раз сводный братец и заведовал?

— Верно, но сейчас речь не об этом, — Эвр вернулась на свое место; новая идея зажгла ее взгляд лихорадочным огнем. — Профессор Хильдерн был биологом, работал с органической материей — кто знает, быть может, во время исследований ему попалось нечто похожее на ту субстанцию, что была обнаружена на месте преступления? Может быть, это она свела его с ума?

— Может быть, и так, — я развела руками. — Но даже если он и обладал какими-то познаниями в этой области, сейчас он вряд ли ими поделится. К тому же, его брат мог запретить ему принимать посетителей — некоторые душевнобольные представляют серьезную угрозу для окружающих.

— Нет, что-то мне подсказывает, что профессор Хильдерн не терял рассудка, — Эвр помотала головой и снова принялась ходить по комнате. — Стелла, ты ведь не хуже меня знаешь историю науки — скольких ученых предавали анафеме из-за того, что их открытия казались современникам еретическим бредом? Вспомни хотя бы Джордано Бруно и Галилео Галилея!

— Да, но… — я запнулась, не зная, что возразить. Я начала эту запись с сожалений о том, что ничего не смыслю в сердечных делах, а теперь начинаю испытывать сомнения и по тем вопросам, в которых раньше мнила себя специалистом. Видимо, Грег все-таки мне польстил, когда сказал, что мои исследования в области биологии поспособствуют новому прорыву в естественных науках. Сейчас, вновь и вновь возвращаясь к тем странным убийствам, я задаюсь вопросом: быть может, существуют на свете вещи, которые мы не в силах познать? Быть может, профессор Хильдерн, на которого Эвр возлагает столь большие надежды, поплатился за свою дерзость, потому что попытался проникнуть в тайну, которой суждено было вечно оставаться во мраке? Но кто решил, что ее невозможно постичь? Кто набросил на нее эту невидимую вуаль — Творец, запретивший первым людям вкушать от древа познания, или дьявол, пытающийся ввести нас в заблуждение первобытными суевериями и омрачающий наш ум ужасающими картинами? Мне стыдно в этом признаваться, но эти вопросы оставляют мою душу в полном смятении. Я не могу дать совета своей подруге, находящейся в эпицентре семейного раскола, и я не в силах дать определенный ответ на вопрос, принадлежащий к той сфере, которую я избрала делом своей жизни. Наверное, если какой-нибудь современный художник захотел бы метафорически изобразить жизненное распутье, он бы просто написал мой портрет, и эта картина все бы сказала за себя.

* * *

Дневник Джона Ватсона

5 июня 1897 г.

Клянусь: если я сейчас же не изложу на бумаге происходящие со мной ужасающие события, мое погружение в безумие можно будет считать окончательным и бесповоротным. Этот дневник — единственное доказательство того, что я все еще способен сохранять связь с реальностью, и я цепляюсь за него, как утопающий, что держится за спасительный круг, но кошмарные волны грозятся поглотить меня в любую минуту.

Начало нашего путешествия на «Деметре» прошло для меня, как в тумане. Случившееся в том гибельном индийском колодце продолжало преследовать меня день и ночь. Я не мог избавиться от ужасающих образов гниения и безумия, которые возникали перед моими глазами во время бодрствования и терзали мой сон. Не единожды меня посещал соблазн прибегнуть к морфию и забыться спасительным небытием, но, хвала небесам, моя сила воли каждый раз оказывалась сильнее. Я не мог подвести моих товарищей и обязан был сохранять здравый рассудок, на тот случай, если кому-нибудь из них понадобится помощь.

К сожалению, единственному, кому она действительно была необходима, я ничем не мог помочь. Несчастный Смолл до сих пор не пришел в себя и продолжал бредить. Временами его несвязный лепет складывался в некое подобие осмысленных предложений, но они не проливали свет на постигшую его беду. «Пожалуйста, не делайте этого!», «Умоляю вас, помогите!» и «Оно уже близко! Оно идет за мной!» — вот единственные членораздельные фразы, что мы от него услышали. Майору Шолто тяжело далось это решение, но у него не оставалось выбора, и он приказал привязать Смолла к койке. Беднягу держат отдельно от других солдат, которые по очереди делят тягостное обязательство по его охране и насильной кормежке. Мрачное настроение царит на «Деметре» — еще ни разу мне не приходилось путешествовать в столь угнетающей атмосфере.

Разумеется, вскоре после того, как я пришел в себя после тех страшных событий, я стал навещать Смолла (хотя бы для того, чтобы дать ему успокоительную настойку), однако, к моему глубокому стыду, очень скоро эти визиты начали меня тяготить. Не потому, что мне было неприятно созерцать его пошатнувшееся душевное здоровье — видит Бог, за время работы врачом мне всякое доводилось повидать, и я уже давно приучил свое сердце к твердости, когда дело касалось моей работы. Все дело в том, что после визитов к Смоллу я чувствовал помутнение. У меня кружилась голова, перед глазами вспыхивали темные пятна, и мои сны стали еще более пугающими, чем прежде, хотя казалось, что это было невозможно. Но если раньше мое сознание воспроизводило перед моим мысленным взором пережитое в колодце, то теперь в нем стали появляться новые смутные картины, не имеющие четких форм и угнетающие своей неопределенностью.

Все это не имело никакого смысла. Если Смолл чем-то заразился, то как эта болезнь передалась мне? Она ведь проявлялась исключительно в психической форме — терзавшие его недуги были душевными, не телесными. Кроме того, никто из солдат и офицеров, а также членов команды, не жаловался на ухудшившееся здоровье. Конечно, присутствие на борту душевнобольного угнетало их, но я не слышал, чтобы кто-то говорил о проблемах со сном, и никто не просил у меня успокоительного, помогавшего заснуть. Почему же общество Смолла именно на меня имело такое воздействие? Майор Шолто и сержант, которые вместе со мной спустились в колодец, тоже не испытывали никаких проблем со здоровьем. Придав своему вопросу характер обычной врачебной участливости, я деликатно расспросил их обоих, и ни тот, ни другой не упомянули о беспокоящих их странных снах. У меня нет причины сомневаться в их искренности — за время службы они научились мне доверять, а я привык хорошо распознавать ложь и лукавство, поэтому могу засвидетельствовать их честность.

Но в чем же было дело? Я вновь и вновь пытался максимально отвлеченно реконструировать произошедшее в колодце, но терпел поражение. Если бы Смолл сказал хоть что-то определенное!.. И если бы я сам провел вскрытие несчастного Джонсона, которого пришлось спешно похоронить в Индии. Как сказал мне майор Шолто, причиной смерти стал сердечный приступ. Этот диагноз представлялся мне верным — судя по выражению его лица, бедняга умер от испуга, и в этом не было ничего удивительного. Но если бы я мог тщательно осмотреть тело на предмет других повреждений, если бы в моем распоряжении оказались хоть какие-то вещественные доказательства!.. Майор Шолто приказал сжечь одежду, что была на нас в тот проклятый день, и хотя я одобрял это решение, мне пришлось пожалеть о его поспешности. Мы столкнулись с неизвестным науке вирусом, и у нас не было никаких средств, с помощью которых мы могли бы дать ему бой.

Понадеявшись на то, что постепенное движение в сторону цивилизации вкупе с отказом от посещений Смолла неизбежно прогонит мои кошмары, я попытался сосредоточиться на том, что ждет меня по возвращении в Англию. Моя дорогая Мэри!.. Если она прочтет эти записи, то, наверное, ее решимость выйти за меня замуж окажется под угрозой, и я не смогу ее в этом обвинить. Особенно после того, как минувшей ночью все мои надежды окончательно рассыпались в прах.

Я не заходил в каюту Смолла уже три дня. Как сказал мне майор Шолто, его безумие слегка поутихло. Он начал почти без сопротивления принимать пищу и перестал выкрикивать бессмысленные фразы, погрузившись в апатичное молчание. Приняв это за обнадеживающий знак, я решил посетить его следующим утром и отправился спать. «Деметра» уже вошла в Суэцкий канал, и я мысленно поблагодарил создателей этого чуда инженерной мысли. Если бы не эта возможность сократить путь, наше плавание продлилось бы много месяцев, а в нынешнем состоянии это стало бы для меня настоящей пыткой.

Я отправился спать со спокойной душой. Тихое море плавно несло наш корабль вперед, и его мерное движение убаюкало меня, так что впервые за много дней мне удалось заснуть в течение приблизительно десяти минут.

Теперь я понимаю: мне следовало бы увидеть в этом недоброе предзнаменование.

Проснулся я от воя ветра и стремительного переката волн, от которого мою каюту раскачивало из стороны в сторону. Первой моей мыслью было: неужели мы угодили в шторм? За годы странствий я привык к переменчивости моря, но после душевных потрясений недавнего времени оказался не готов к разгулу природной стихии. Шатаясь, я поднялся, наспех оделся и вышел на палубу. Я ожидал увидеть, как моряки торопятся убрать паруса и подготовить судно ко встрече с бурей, но то, что предстало моему взору, заставило мое сердце пропустить удар.

Палуба была пуста. Корабль метало по волнам, словно щепку, но никто из членов команды не пытался этому противостоять. Однако судно не было брошено на произвол судьбы. Впереди, у штурвала, стояла закутанная в плащ фигура. Ее рост в полтора раза превышал человеческий, и ее огромные, разведенные в стороны руки были подобны оглоблям. Дождь хлестал по ее плащу, и, хотя я не видел ее лица, я чувствовал, что она наслаждается штормом. Корабль будто превратился в инструмент, подвластный ее воле, и она управляла им, как частью самой себя. В этом ужасном зрелище было нечто столь завораживающе, что я не смог устоять и, превозмогая ветер, стал подниматься на мостик. Но еще до того, как моя нога коснулась последней ступени, фигура медленно повернулась, и крик застрял у меня в горле, парализуя и волю, и движение.

Под складками плаща я различил гигантский человеческий череп. Пустые глазницы зияли всепоглощающей тьмой, а рот осклабился в хищной улыбке. Никогда за всю мою жалкую жизнь я не видел столь кошмарного лица. Я был уверен, что в тот момент на меня смотрел сам сатана, но худшее было впереди. Не сводя с меня своего кровожадного взгляда, чудовище медленно откинуло капюшон… и я все-таки закричал.

Крупные дождевые капли падали на голый череп, и там, где они его касались, он обрастал плотью. На моих глазах кости скрылись под мышцами, мясом и кожей, но глазницы оставались пустыми. Ухмыльнувшись, чудовище протянуло ко мне левую руку, на которой не хватало среднего пальца, и я увидел, как сухие фаланги обретают свою вторую жизнь…

Здесь самообладание покинуло меня, и я бросился наутек. Поскальзываясь по залитой дождем палубе, я с трудом добежал до своей каюты … но она оказалась заперта. Объятый ужасом, я замолотил кулаками в дверь, в панике выкрикивая: «Умоляю вас, помогите! Оно уже близко! Оно идет за мной!», но никто не пришел мне на помощь. Я услышал у себя за спиной хлюпающие, тяжелые шаги, почувствовал хриплое гнилое дыхание, почти увидел, как рука с отросшей плотью тянется к моему плечу… и проснулся.

Моя ночная рубашка насквозь промокла от пота, и мое лицо, отражение которого я поймал в зеркало, было белым от ужаса. В панике я бросил взгляд на часы и понял, что с того момента, как я отправился ко сну, прошло не больше получаса. Море за бортом было тихо и безмятежно, и я различил голоса других пассажиров, проходящих мимо моей каюты. Это был сон, всего лишь сон, но я никак не мог отделаться от того, насколько реальным он казался. Мне понадобилось около получаса, чтобы унять охватившую мое тело дрожь, и мне стоило колоссального усилия не воспользоваться спрятанным в моем чемоданчике морфием. Собрав остатки мужества, я отказался от этой идеи и вместо этого взялся за перо. Господь всемогущий, чего мне это стоило! Но иначе было нельзя. Я был обязан задокументировать свой сон, чтобы, в том случае, если безумие поглотит меня, как несчастного Смолла, моя бедная Мэри сумела узнать обо всем, что происходило со мной в эти страшные дни. И я хочу, чтобы ни она, ни кто-либо другой, кому попадут мои записи, не сомневался: то, что я видел, я принес с собой из той страшной пещеры. Смолл и я, мы оба оказались прокляты тем древним злом, о котором говорил наш юный провожатый, и я не знаю, найдется ли в том просвещенном мире, куда стремится «Деметра», хоть какое-то средство, способное исцелить нас от этого недуга.