Odyssey of Gods and Mortals (гет)

Во все времена лорд Фуджин был беспечен только в вопросах низших потребностей — когда дело касалось выпивки, развлечений, красивых смертных женщин, — но на поприще своих божественных обязанностей он не позволял себе расслабляться. Возможно, победа над титанидой и установившийся мир смягчили бога ветра, сделав его менее бдительным.

И это сыграло с ним злую шутку.

В крепости Кроники, ныне простаивающей без своей хозяйки, пылились тысячи древних свитков и артефактов, которые Фуджин принялся изучать на предмет опасности сразу же после миновавшей катастрофы. В своих кропотливых трудах он был покинут всеми — у спецназа хватало забот после временных аномалий, Внешний мир под руководством нового Кана восстанавливал порядок на истощённых Коталь Каном землях, а юный и ещё зелёный хранитель времени сложил свои полномочия, отрёкшись от незаслуженно дарованной ему силы, и ушёл набираться опыта, став посланником Земного Царства. Родной же брат Фуджина вместо того, чтобы вернуть статус бога или отправиться в монастырь — это казалось самым очевидным и правильным выбором для мудрого тысячелетнего мужчины, столкнувшегося с последствиями авторитарного правления своей тёмной версии, — удивил всех, решив насладиться жизнью простого смертного в компании юной воительницы.

Впрочем, он заслуживал покоя как никто другой.

Богу ветра претило одиночество, с каждым прошедшим днём всё более въедавшееся в его бессмертную суть. От полюбившихся ему простых радостей смертных до полной изоляции был всего один шаг — Фуджину было нужно лишь примерить на себя личину хранителя песочных часов, и тогда — он понимал — они не отпустят его, а он не сможет оторваться от наблюдения за медленно переливающимися песчинками.

Не созерцать, а вмешиваться, пытаясь всё наладить и исправить, направив будущее по течению в правильное русло, — вот главный девиз сострадательного божества, желающего для каждого создания добра.

Искушение было рядом — в лабиринте с сотнями неизведанных проходов, повелитель ветров слишком ясно помнил ведущий в самое сердце крепости маршрут, где его дожидалисьпесочные часы. Они неугомонно шумели, стоило ему в глубокой задумчивости добраться до заветных дверей. Они звали его, соблазняя — предлагая вкусить безграничную власть и испробовать: какого это, править над всеми, сделавшись выше Старших богов, теперь уже сгинувших навсегда?

Будь на месте бога смертный, его сила воли была бы сломлена, а бытие существовало на грани уничтожения — никогда не знаешь, какой судьбы себе и другим изберёт человек.

Но Фуджин стойко держался, продолжая, точно червь, копошиться в прогнившем трупе, проверяя работу механизмов, созданных Кроникой, и гадая — можно ли их использовать в благих намерениях.

Иногда он наведывался в казавшийся безграничным зал без окон, имевший лишь один вход и так трудно находимый выход, глядел в мерцающие часы, выдерживая меж ними и собою приличное расстояние, и погружался в долгие думы.

Пески глядели на желанного гостя — хоть у них не было глаз — и точно заговаривали подойти, манили к себе и хранящимся в них тайнам. Поначалу песчинки мерно летели вниз, приятно шурша, затем неразборчиво нашёптывали лорду небылицы — или это он помутился рассудком, воображая себе всякое? — и, в конце концов, заходились в пыльных вихрях, какие бывают только в пустынях.

Фуджин неодобрительно покачивал головой, когда представление набирало обороты, и спешил уйти.

Но не в этот раз.

Ибо узрел нечто иное, заставившее его, как завороженного и потерявшего всякую осторожность, подойти к часам. Там — в разверзшейся внутри песчаной буре — он увидел зловещую черноту. Из дюн расползалась необъятная тьма, охватывавшая бессчётное количество песчинок вокруг.

Бог ветра прислонился к стеклу, касаясь ладонью льда его поверхности, дабы лучше разглядеть перемену: ежели это было предвестием новой угрозы — предупреждением, — он должен был пресечь её на корню. Он — единственный, кто на это способен.

Всё свершилось в мгновенье ока: ни молниеносная реакция, ни тысячелетний опыт, ни предусмотрительность не спасли лорда от схлопнувшейся ловушки.

Водоворот песка заметался вокруг божества, поглощая его, вырывая из этой реальности и унося в другую. Это было не больно — Фуджин даже не успел осознать произошедшего, как уже возвышался посреди безлюдного дворика.

Небесный храм встречал гостя градом дождя и наэлектризованным воздухом, поражающим лёгкие, подобно раковой опухоли. Бесконтрольный ветер завывал, раскачивая незакреплённые ставни, пытаясь задуть огонь вечных свеч у разрушенных идолов, и сбивал с ног мощными порывами. Налившиеся слезами и свинцовой тяжестью тучи грохотали, освещая бесплодные земли яркостью багровых молний — и это обстоятельство повергло бога в шок.

В изумлении он не мог сдвинуться ни на дюйм: над его головой сверкали вспышки, рокотали небеса, пронзаемые рубиновыми зигзагами, похожими на извилистые трещины, не подлежащие восстановлению, — они были чужими, как и окружавший лорда мир.

Что это?

Прошлое? Возможное будущее?

Что-то другое… Но он не мог понять — что.

Он хотел укорить себя за опрометчивость, проклинать песочные часы за то, что перенесли его невесть куда, и уже мысленно обещал себе по возвращению в крепость более не приближаться к ним ни на ярд. И в этом оглушающем шуме, звенящем в ушах, до боли родной голос прорезал пространство, добираясь до слуха незадачливого путешественника:

— Вот ты где.

Фуджин обернулся, надеясь увидеть морщинистое лицо с хмурой чернотой бровей, ещё раз услышать некогда приевшееся ему старческое ворчание, попасть под раздачу и внимать нудным нравоучениям, но столкнулся с незнакомцем. Если бы не внешнее сходство, бог ветра бы не узнал громовержца, сверлящего его пронзительным взглядом: лазурь радужек Рейдена горела кроваво-красным пламенем, одеяния благородного синего заменило мрачное облачение с заляпанными тёмными пятнами доспехами. Прежним оставалось лишь лицо: уже не молодое, с впалыми щеками и недовольно поджатыми губами.

Было похоже на то, что представший пред ним был тем самым тёмным лордом — осквернённым, извращённым амулетом, — которого повелитель ветров не застал до разлома времени — вряд ли будучи мёртвым он мог это сделать.

Тревога закралась в бессмертное сердце, любопытство сменилось искренним непониманием, а оно, в свою очередь, необъяснимым беспокойством. Ежели это были проделки Кроники, песочных часов или привидевшийся ему от беспросветного затворничества мираж, Фуджин хотел, чтобы всё кончилось как можно скорее.

— Брат… — наконец выдавил из себя он, но тут же был прерван.

— Мне не интересно, где ты прохлаждался всё это время, — жёстко сказал громовержец, подумавший, по-видимому, что младший брат хочет оправдаться. Его тон сквозил разочарованием: — Нас ждут неотложные дела. Тебе придётся наверстать упущенное.

Не сказав более ни слова — и то было вполне в его манере, — Рейден развернулся на каблуках и зашагал под своды обители.

Всё ещё пребывающему в престранном волнении Фуджину не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

༄ ϟ ↜ ⧖ ↝ ϟ ༄

В Земном Царстве шла война.

Громовержец избрал тактику агрессии, нападая на другие миры — предотвращая несуществующую и даже не маячащую на горизонте угрозу — и ввергая их в хаос. У него был карт-бланш на любые военные преступления: Старшие боги были низвергнуты — не без его помощи — и теперь никто не мог помешать тёмному лорду повсюду сеять ужас и раздор.

Богу ветра не составило труда выяснить это, как и многое другое, не выдавая себя — его оригинал из этой реальности пока что был мёртв, и это обстоятельство даровало ему возможность притворяться другим собой, что было не так уж и сложно — ветра неизменно были в его подчинении.

У него была глупая смерть — тёмный Рейден не преминул в деталях — с добавлением едких комментариев — описать её не единожды:

— Сотни раз я говорил тебе, что нет нужды рисковать жизнью ради смертных. И каков итог? Ты не справился. Ты подвёл меня. Мне пришлось в одиночку гнать армию Внешнего мира с наших земель, а после отскребать твои внутренности с моих доспехов. Вот уж не думал, что спецназу посчастливится увидеть, как тебе выпускают кишки. Такая смерть — позор для воина и защитника Земного Царства.

Но Фуджин не чувствовал ни стыда, ни уколов совести — быть может потому, что погиб не он, а другая его версия, впрочем, и о её поступках он не сожалел, — и хотел лишь узнать, чью жизнь спасла его доблесть.

Спросить — значит попасть под подозрение. Мало ли, что взбредёт в голову тёмному богу грома? Повелитель ветров не мог рисковать, ибо его пребывание в этом мире без его на то воли затягивалось.

Он пытался набраться сил у руин источника Джинсей и вернуться, переместиться к песочным часам, но всё бестолку — телепортация в крепость Кроники не срабатывала. Существовала ли титанида в этой реальности? И как скоро воскреснет его оригинал? Кто бы знал ответы на все вопросы, роем жужжащие в его сознании…

Фуджин был осторожен: подле старшего брата, опороченного мерзостью амулета, иначе было нельзя. Он слушал, впитывал любые крохи информации и действовал так, как тёмный бог просил — командовал.

В Небесном храме и его окрестностях было тяжело находиться: в воздухе витал запах озона, горечи и смрада — размытая под непрекращающимися проливными дождями почва пропиталась кровью и разлагающейся плотью павших — врагов, посмевших ступить на священные земли.

Тёмному Рейдену не было дела до более не представляющих угрозы захватчиков из Внешнего мира и Преисподней — все обезображенные тела он оставлял там, где их владельцы испускали последний вздох, поражённые стремительной и беспощадной молнией.

Здесь всё было неестественным и искажённым, и от одной мысли о слишком долгом нахождении в удручающей действительности чужого мира божественная суть повелителя ветра содрогалась.

А дни плыли как в тумане, и над обителью богов неизменно грохотали кровоточащие небеса. Расколотая изломанными молниями чернота не отступала — ему не удалось увидеть ни единого солнечного лучика или просвета, пока он находился в ставшей для него клеткой божественной крепости, притворяясь братом, которого Рейден потерял.

Сколько у него осталось в запасе времени до того, как правда обнаружится, Фуджин не представлял, но продолжал быть немым свидетелем зверств громовержца. Он не укрощал его гнев, не утешал его печали — ежели они вообще имели место быть, — не предпринимал попыток достучаться до доброй и милосердной сущности, закованной в чертогах развращённой грехом души тёмного бога.

— Ты безропотно выполняешь мои приказы и молчишь, — речи Рейдена были резкими и хлёсткими, как удар хлыста. Он вновь застал младшего брата во дворике храма — тот с излюбленной частотой в уединении смотрел вдаль, разглядывая в черноте горизонта нечто ведомое ему одному. — Раньше ты не умолкал, надоедая мне речами о надежде, о смертных, о добродетели, — он чеканил слова, точно они жгли ему язык. — Неужели смерть так меняет мировоззрение?

— Нет, брат. Я видел слишком много света, чтобы подобно тебе верить в одну лишь тьму, — осторожно начал повелитель ветров. Когда он пускался в размышления о высоком, тёмный лорд слушал, но его лицо оставалось непроницаемой маской, как и сейчас. — Но я пока не знаю, как вернуть прежнего тебя.

Громовержец скрестил руки на груди и едкая усмешка исказила его рот:

— Прежний я был слаб.

— Ты был гораздо человечнее. Ныне ты правишь железной рукой, но это не выход, брат. Тьма уничтожает тебя, подчиняет своей воле, но ты можешь бороться с ней. Рейден, которого я знал… — он осёкся, встречаясь с пробирающим до костей взором алых очей.

— Продолжай.

Зашумела редкая листва на склонённом к земле деревце, заскрипевшем и расправившем обнажённые ветви. Порыв холодного ветра покачнул серебро волос Фуджина, всколыхнул его одеяния и забрался под ткани, лизнув стужей его кожу. Он привык выдерживать импульсивность старшего брата, облегчать его горе и кратким словом — большего Рейден просто не терпел, — и делом — поддерживающим касанием к родному существу, хоть оно и могло в ответ шибануть током. Таков уж был его старший брат, которого Фуджин всей своей бессмертной душой любил.

— Никогда у меня не было от тебя тайн — и теперь не будет. Прости, что сразу не досказал всю правду, — он развернулся, и рука его по привычке легла на рукоять меча — если ему придётся обороняться, защищаясь от ярости ожившей грозы, то так тому и быть — его время в этом мире сочтено. Тёмный бог безмолвствовал, то прищуром вглядываясь в небесные очи младшего брата, то опуская взгляд к его оружию. Выжидает? Готов атаковать? У повелителя ветров не было желания выяснять и проверять эту гипотезу. — Я действительно умирал, но… Это было очень давно и в другой реальности. Я не здешний — это не мой дом, не мой мир, — признался, наконец, он.

Налитые кровью глаза напротив угрожающе сверкнули. Напряжённое молчание длилось доли секунды:

— Почему ты здесь? — осведомился громовержец ледяным тоном.

— До сей поры я не ведал… — сказал Фуджин, задумчиво опуская взгляд на бывший причиной всех бед золотой артефакт, венчавший доспехи на груди тёмного бога. — Моим перемещением между мирами распорядились пески времени, и теперь, я, кажется, начинаю понимать их замысел, — лорд с необъятной тоской воззрился на брата. — Быть может, я здесь, чтобы всё исправить. Рейден, которого я знал, очистился от скверны и нашёл покой после всех испытаний и тревог, зажив обычной жизнью. Став смертным, — кажется, последнее предложение произвело на слушателя впечатление, ибо всего на миг в его очах мелькнула уязвимость, но молниеносно исчезла. — Я лишь хочу, чтобы в этом мире ты тоже был счастлив.

— У нас есть долг, — отрезал бога грома, — первостепенно мы должны защищать Земное Царство, а не искать призрачного счастья. Если ты мой союзник, то выполняй свои обязанности, помогая истреблять наших врагов, или возвращайся туда, откуда ты пришёл, но не мешай и не надоедай мне сентиментальным вздором, — тёмный лорд смерил Фуджина презрительным, полным отвращения взглядом, и сказал, прежде чем удалиться восвояси в сгустке красных молний: — Как странно, что в другой реальности ты такой же глупец, каким и был и в этой.

— А ты всё так же горд и упрям, — в пустоту промолвил бог ветра. Улыбка тронула его уста, но не было в ней ни задора, ни дружелюбия — лишь усталость и вина.

И пусть Фуджин не был ответственен за то, что сталось с его братом в этом мире, он не мог не страдать морально и не раскаиваться — хоть ему уж точно было не в чем.