Пуховое чудо Фимы (джен)

Сон не принёс облегчения. Он принёс лишь смену кошмаров: рёв грузовика и отчаянный гудок сигнала смешивался со скрипучим голосом тётки Агаты и смехом Клары, а холод промороженной квартиры в Ленинграде сорок второго года сменялся холодом этой жалкой комнатки.

Зато сон принёс кое-что другое.

Память девушки, не перенёсшей издевательств “родни”. И к этой самой “родне” начал расти немалый счёт.

Ефимия Петровна проснулась от звона в ушах, с гудящей, словно пчелиный улей головой и всепроникающей ломотой в костях. Но теперь к ним добавился голод. Настоящий, сосущий, звериный голод, который она не испытывала... давно. Очень давно. Со времён эвакуации. Тело Алфимии, истощённое и до её "прихода", требовало пищи. Интересно, у барышни мода такая была на худобу — или “родственнички” постарались довести её до такого интересного состояния?

Едва она пошевелилась, дверь распахнулась. Не тётка Агата, а кузина Клара, с лицом, выражавшим скуку и злобу.

— Ну? Дрыхнешь? — бросила она, даже не глядя в сторону кровати. — Тётка сказала: если жива — марш на кухню. Посуду мыть. И быстро! Нечего тут валяться. Дармоедка!

Ефимия Петровна попыталась сесть. Голова закружилась, в глазах потемнело. Мышцы спины и ног горели огнём. Старое тело болело иначе, подумала она с горькой иронией. Там боль была знакомой, как старый враг. Здесь — это пытка незнакомца. Она оперлась на дрожащие руки, пытаясь встать. Ноги подкосились. Пришлось ухватиться за край табурета и спинку кровати. Боже, какая слабость! Как ребёнок после тяжёлой болезни…

А судя по запахам — вполне могла болеть. В памяти были обрывки ощущений жара, словно набитой ватой головы, сухости во рту, когда она умоляла о глотке воды — а её просто стащили сюда, и изредка кто-то вроде приходил, чем-то поил её…

— Ты что, прикидываешься? — Клара фыркнула. — Или вправду калека? Ладно, тётке доложу. Только жалиться не вздумай! — Девчонка скрылась, хлопнув дверью.

Фима проводила её долгим взглядом. Дрянь мелкая — мелькнула мысль. Такие хуже всего — сознают, насколько гадкие, но притом испытывают почти животную радость, пнув более слабого.

Совершая поистине титанические усилия, Фима оделась, отметив про себя бедность и ветхость одежды: на ней явно экономили. Расчесав и собрав трясущимися руками волосы в узел, закрепила их деревянной шпилькой и натянув поверх нитяных чулок растоптанные башмаки, двинулась на кухню.

Путь до кухни через холодные, неуютные коридоры стал подвигом. Ефимия Петровна шаталась, цепляясь за стены. Каждый шаг отзывался болью в неокрепших мышцах. Восемьдесят лет ходила уверенно! Даже с палочкой в последние годы — но уверенно! Здесь же она чувствовала себя младенцем, делающим первые шаги. И этот контраст между внутренней силой духа и физической немощью нового тела был невыносим. А ещё она отметила одну деталь — в памяти реципиента эти комнаты отмечались как южный флигель. Интересно — а что ж не в основной усадьбе? Но тогда понятно, отчего её комната настолько убогая.

Кухня встретила её густым чадом, запахом пригорелой похлёбки и немытой посуды. Тётка Агата, красная от сдерживаемого гнева, распекала кухарку, неопрятную бабищу, что-то яростно мешавшую в чугунке. В углу громоздилась лохань с мутной водой, в которой кисло по меньшей мере десятка два тарелок, и ещё что-то. Чуть в стороне парочка тощих мальчишек перебирали что-то отдалённо похожее на гниловатый картофель.

— А, живая! — бросила она через плечо. — Ну, не стой столбом! Видишь, горы грязной посуды? Мыть! Да поживее! А потом пол в сенях вымоешь, и в большой горнице тоже. И следов грязных не оставляй, а то узнаешь, как у меня розги жалят! Шевелись, коровища!

Ефимия Петровна молча подошла к корыту, доверху наполненному грязными мисками, ложками, горшками. Вода в нём была холодной, жирной, с плавающими остатками еды. Никакого мыла, только жёсткая мочалка из лыка и горсть золы. Примитив... Абсолютный примитив. Профессиональная часть её мозга автоматически зафиксировала: температура воды слишком низкая для растворения жира, зола — слабая щёлочь, плохой очиститель. Нужен кипяток, сода или хотя бы зольный щёлок... Но где здесь взять соду? Но хоть бы кипятка подбавить… а потом ещё песком потереть.

Она опустила руки в ледяную воду. Боль от холода пронзила суставы, и без того ноющие. Её старые руки страдали от артрита, но они были сильными, привыкшими к труду. Эти руки Алфимии были тонкими, с нежной кожей, быстро покрасневшей и загрубевшей от грубого лыка и щёлока.

Девушке не приходилось прежде заниматься такой работой. Вот интересно — хрупкая, тонкая, руки тяжёлой работы не знали, ей бы шелками шить, или ещё чем таким заниматься с такими ручками. Картинка складывалась неприглядная.

Да и тётка, если уж начистоту — была ей роднёй весьма относительно: сводная сестра её отца, вместе с младшим братом и дочкой явившаяся невесть откуда, и как-то очень быстро взявшая добросердечного Лайема ван Утерн в оборот.

После чего последний на свете не зажился. А там и Алфимия прихворнула — так некстати вымокнув под проливным дождём да подхватив горячку! Ой как занимательно-то вышло…

Мытьё посуды превратилось в пытку. Каждый жест требовал усилия. Спина быстро заныла от неудобной позы. В цеху за станком я стояла по двенадцать часов, и не так ныла спина! — мысленно кричала она от несправедливости.

Отмыв до блеска и оттерев всю посуду и даже лохань (когда Агата, недобро зыркнув на её согбенную над лоханью фигуру, выперлась с кухни, Фима попросила кипятка и спросила, где взять песку), она отмыла руки и распрямившись, отправилась в “господские комнаты” — завтракать.

Завтрак был познавателен и унизителен. Когда основная семья: тётка Агата, её младший брат Оттон — здоровенный детина лет двадцати пяти с тупым лицом, и Клара, уселись за стол, на хорошие стулья, Фиме указали на табурет в углу. Её порция — миска с мутной похлёбкой с подозрительными лохмотьями чего-то и редкими волоконцами вроде как мяса, приправленная жидко порцией какой-то крупы, дополненная куском тёмного чёрствого хлеба, разительно отличалась от еды “родственничков”.

Ефимия Петровна посмотрела на свою пайку. В блокаду паёк был скуднее, но он был справедливым для всех. Здесь...

Она видела, как Агата наливает себе и остальным наваристый ароматный суп с кусками мяса, как Оттон уплетает добрый кусок сала. Как Клара, явно напоказ, смакует намазаны маслом кусок белой булки. Голодное прошлое всколыхнулось в ней яростной волной.

— Это... это всё? — сорвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Голос звучал чужим, тонким, но в нём неожиданно прозвучали нотки былого авторитета, привычки к справедливости.

В комнате воцарилась тишина. Оттон перестал жевать, уставившись на неё тупыми глазами. Клара хихикнула. Агата медленно повернулась, её лицо стало пунцовым. В воздухе запахло сгущавшейся грозой.

— Это что?! — прошипела она. — Ты ещё и привередничать вздумала, дармоедка?! Ты думаешь, мы обязаны кормить тебя, как свинью на убой? Ты отработала свой хлеб? Нет! Посуду еле-еле отмыла, воду разлила! Твоё место — в углу и благодарить надо, что крохи с барского стола получаешь! Ещё слово — и будешь есть объедки со свиньями!

Гнев, знакомый, праведный гнев человека, который прошёл через несправедливость и научился с ней бороться, вспыхнул в Фиме. Она встала. Тело дрожало, но она выпрямилась, насколько позволяла слабость, глядя прямо в злые маленькие глазки Агаты. Внутри бушевала Ефимия Петровна.

— "Барский стол"? — её голос, всё ещё слабый, зазвучал с ледяной язвительностью, которая заставила даже Оттона насторожиться. — Я вижу свиней, жрущих то, что не заработано их трудом! Настоящих паразитов и дармоедов, имеющих наглость попрекать хозяйку всего этого имущества куском хлеба, и грязнуль, не знающих элементарной гигиены. Грязная посуда — рассадник заразы. Плохо вымытые полы — причина болезней. А кормить работницу объедками — это не "милость", это глупость. Больной работник — это не работник. Это обуза. Или у вас тут медицина на высоте? Кровопусканием лечиться будете? — Она говорила с высоты своего опыта, с позиции технолога, санитарки, человека, видевшего последствия антисанитарии и недоедания. Это была речь не Алфимии, а Ефимии Петровны

Эффект был, как от удара обухом по голове. Агата остолбенела на секунду, её лицо перекосилось от ярости, смешанной с недоумением. Кто эта жалкая девчонка, чтобы так говорить? Откуда эти слова? "Рассадник заразы"? "Элементарная гигиена"? Это же речи какой-нибудь барыни-врачихи!

— Ах ты... стерва! — завопила Агата, опомнившись. Она вскочила, кипя от гнева. — Это ты мне про ги… гигену?! Дочь пропойцы и шлюхи?! Да я тебя...! — Она сделала шаг вперёд, тяжёлый, угрожающий. — Понабралась словечек, малахольная! Ишь ты! Теперь я тут хозяйка! Слышала?! Я! И если я прикажу — тебя на конюшне пороть будут, покуда дурость вся не вылетит!

Женщина шагнула к ней, а Фима инстинктивно приготовилась дать отпор. Старая закалка. В войну она и не такое видала. В мыслях она уже оценивала уязвимые точки: солнечное сплетение, переносица... Но тело Алфимии не слушалось. Вместо уверенной стойки — дрожь в коленях. Вместо твёрдого удара — слабый подъём руки для защиты. Сердце бешено колотилось, дыхание перехватило. Тело не знало сопротивления. Оно знало только страх и покорность. Печально.

Агата увидела этот страх, эту физическую слабость. Злорадство мелькнуло в её глазах. Она не ударила. Она просто резко толкнула Фиму в грудь.

Толчок был несильным. Для крепкого человека — ерунда. Но для истощённого, слабого тела Алфимии, стоявшего на дрожащих ногах, он стал роковым. Ефимия Петровна почувствовала, как теряет равновесие. Она попыталась ухватиться за стол — не успела. Упала навзничь на грязный пол. Голова ударилась о ножку табурета. В ушах зашумело, мир поплыл.

— Вот видишь, Клара? — голос Агаты звучал сверху, торжествующе. — Гниль одна. Ни силы, ни стыда. Только язык подвешен. Ну что, "работница"? Теперь поняла своё место? Или ещё умничать будешь?

Фима лежала на полу. Унижение жгло сильнее удара. Не от оскорблений — она слышала и не такое. А от предательства собственного тела. От того, что её воля, её опыт, её ярость разбились о физическую немощь Алфимии.

Я могла бы... Я должна была... Но это тело... Оно не моё! Оно не слушается!

— Нет... — прошептала она сквозь слёзы ярости и бессилия. — Не буду…

А про себя подумала: пока не буду. Но даже крыса, загнанная в угол, умеет очень больно кусаться…

— То-то же! — фыркнула Агата. — А теперь встань и жри свою похлёбку, балаболка. Потом вымоешь полы. И смотри, чтобы блестели! А за дерзость — сегодня ужина не получишь. Научись благодарности, приживалка!

Оттон глупо захохотал. Клара смотрела с презрительным любопытством.

Фима поднялась. Медленно, цепляясь за стол. Каждое движение причиняло боль — и от падения, и от унижения, и от осознания полной беспомощности. Она доела холодную, противную похлёбку. Каждая ложка была горечью поражения. Но еда — это питание для тела и силы. А ей надо быть сильной. Потом взяла тяжёлое ведро с холодной водой с щёлоком и тряпку.

Мытьё полов стало новым кругом ада. Колени болели от холодного камня и жёсткой ткани. Спина горела. Руки немели. Она, Ефимия Петровна, которая руководила цехами, читала лекции, чьи руки создавали тончайшие пуховые платки, теперь ползала по грязному полу, вытирая чужие плевки и крошки. И знала, что это только начало. Впереди — очередная мойка посуды, ношение воды из колодца (надо выяснить где он, пригодится), стирка грубого белья в ледяной воде… И довеском — вычистить обувь Оттона.

Понимание приходило медленно, но неумолимо.

Она оказалась в ловушке. Она не знает, что это за мир, её тело слабое, а еды явно недостаточно при всём уровне её работы.

Напрямую конфликтовать она не может: даже Клара, что уж говорить про Агату, сильнее неё. Если будут лишать и так скудных порций пищи, заваливая работой, она просто умрёт.

Пока её знания и умения — пустой звук. Судя по уровню — тут хорошо если пиявками и кровопусканием не лечат. Но ничего. Выкарабкается.

Так что первоочередная задача: банально выжить. Учитывая обстановку — весьма нетривиальная задача.

Задача вторая — не дать “родственничкам” сломать её, чтобы робкая забитая Алфимия не взяла верх над боевитой и стойкой Фимой.

И третье — сейчас её тело это враг. Его надо изучить и приручить. Сделать сильным. Потому что иначе — смерть.

Вечером, запертая в своей каморке после скудного ужина (который она всё же получила — Агата, видимо, решила, что полностью обессиленная работница ей не нужна, хотя назвать едой несколько ложек какой-то жидкой каши из крупы с жучками да ещё и на прогоркшем сале мог бы лишь умирающий с голода), Ефимия Петровна сидела на жёсткой кровати. Лунный свет, пробивавшийся сквозь сто лет, не меньше, немытое оконце, выхватывал её тонкие, израненные мочалкой, тряпкой, песком руки. В ушах всё ещё звенело, голова гудела от усталости, всё тело ныло.

Она смотрела на эти чужие руки. Руки девушки-приживалки. Руки, обречённые на каторжный труд. Но где-то глубоко внутри, под пластами отчаяния и усталости, теплилась искра. Искра той самой Ефимии Петровны. Искра, пережившей голод, холод, бомбёжки и крушение империй. Эта искра ненавидела беспомощность. Эта искра анализировала.

Слабость... — подумала она, сжимая кулак. Кулак дрожал. — Но не безнадёжность. Тело можно натренировать. Ум — сохранить. Волю — закалить. Ведь выживала же она, молодая Фима, в куда худших условиях в сорок втором. Только тогда у неё были товарищи, общая цель, вера. Здесь у неё не было ничего. Кроме себя. Себя старой и себя молодой в одном хрупком сосуде.

Она выживет. Не как покорная Алфимия. А как Фима. Она найдёт способ. Она должна найти способ. Ради себя. Ради того, чтобы этот ад не стал её вечностью. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить звон в ушах и приглушить голод. Завтра будет новый день. Новый ад. Новая битва. И она должна была начать с самого простого и самого сложного: заставить это ненавистное тело слушаться. Хотя бы немного. Хотя бы для начала — не падать от толчка.