Всё смешалось в Малфой-мэноре, или Необыкновенный диван (гет)

Судебное заседание по делу Люциуса Малфоя было в самом разгаре. Мнения судей разделились.

С одной стороны, когда кто-то брался перечислить приспешников Волдеморта, фамилия Малфой всякий раз всплывала первой, а обладатели нескольких следующих фамилий уже были приговорены к наказаниям различной суровости. С другой же стороны у судей рука не поднималась подписать жестокий приговор человеку, жена которого сделала возможной победу Гарри Поттера — история Нарциссы Малфой, осмелившейся обмануть Тёмного лорда, пересказывалась едва ли не чаще, чем финальная схватка Битвы за Хогвартс.

Получасом ранее сама леди Малфой со слезами упрашивала представителей закона простить Люциусу его неспособность противостоять жестоким приказам Тёмного лорда, а теперь её бледное лицо выделялось среди публики застывшим выражением строгого спокойствия: она больше не умоляла, не требовала, а смиренно вверяла судьбу мужа членам коллегии.

Во время очередной паузы Августа Лонгботтом с неодобрением оглядела более впечатлительных участников судебного совета и взяла слово, желая препятствовать хитрому психологическому влиянию Нарциссы Малфой:

— Ну вот отпустим мы его в очередной раз безнаказанно. Так что же? Он снова за старое примется. Пойдут взятки, мошеннические сделки, шантаж. Подумайте, коллеги: нам оно нужно?

— Малфоевская натура нет-нет да возьмёт своё, — закивала Мюриел Прюэтт.

По судебному совету разнёсся гул согласия; во взглядах, что коллегия бросала иногда на подсудимого, былая скованность сменилась полунасмешливым снисхождением.

* * *

«Я для них — общественный вредитель.» Эта мысль, и раньше витавшая вокруг Люциуса, теперь вдруг резко вклинилась в его голову.

И ей в контраст тут же нахлынули детские воспоминания, доселе отчего-то пылившиеся на самых дальних задворках сознания: он, маленький мальчик, едва научившийся самостоятельно залезать на стул, сидит в гостиной и слушает наставления собственного отца:

«Малфои — самый просветлённый, самый достойный род. Мы — проводники общества.»

И как же он, Люциус, докатился до жизни такой?

Разумеется, можно было винить во всём влияние Тёмного лорда. Но в те тринадцать лет, что Волдеморт считался побеждённым, разве он не совершал бесчестных поступков? Разве не подкупал членов попечительского совета и прочих учреждений, разве не применял любые тактики, чтобы добиваться своих целей? «Взятки, мошенничество, шантаж», — а ведь список Августы не перечисляет и половины его преступлений. Неужели он такой?

Всё. Хватит.

* * *

— Я клянусь, что всеми силами постараюсь стать честным человеком.

Совет на мгновение затих, но затем со всех сторон понеслись недоверчивые реплики:

— Слышали уже! Каждый раз одно и то же.

— Что-то раньше он не больно старался исправиться, а как к стенке припёрли по-настоящему — нате, пожалуйста…

— Так в предыдущий раз, два года назад, его всё же посадили — а теперь дементоров вспомнил…

Он терпеливо дождался, пока пыл коллегии вновь несколько охладеет, а затем повторил:

— На этот раз у меня есть иные причины исправиться, и я обещаю, что приложу все возможные усилия. Больше мне нечего добавить.

Он пытался придать голосу спокойную интонацию, но не смог сдержать внезапно нахлынувший надрыв — и кажется, именно поэтому многие ему поверили. Но многие — это, к сожалению, не все.

— Обещает он, — осклабился мистер Смит с самых верхних рядов судейских мест. — А Непреложный обет небось не даст…

Что тут началось!.. Совет наполнился гвалтом, члены коллегии завертелись на местах, переводя взгляды то на Смита, то на подсудимого, пытаясь угадать страх в глазах последнего.

— ВЫ НЕ СМЕЕТЕ! ЭТО ПРОТИВОЗАКОННО! — хрипло выкрикнула со своего места леди Малфой — и лишилась чувств, упав на руки сидящему рядом Северусу Снейпу.

— Тихо! — председатель Амелия Боунс постучала палочкой по кафедре, призывая суд к порядку. — Мистер Смит, прошу вас воздержаться от столь провокационных предложений, тем более что принуждение кого-либо к Непреложному обету действительно является противозаконным. Подсудимый, вам действительно больше нечего добавить?

— Нечего, мадам Боунс, — просто кивнул Люциус. Он уже принял решение и теперь воспринимал происходящее с абсолютным спокойствием.

— В таком случае я даю судьям несколько минут на размышление, после чего им предоставится возможность вынести свой вердикт.

«А Нарцисса-то быстро духом воспряла, как услышала, что до Непреложного обета дело не дойдёт», — заметила Августа Лонгботтом.

Леди Малфой вновь распрямилась и взирала на членов коллегии с ровным смирением. Северус Снейп при мимолётном взгляде на соседку едва сдержал ухмылку — и это утвердило Августу Лонгботтом в догадке, что недавний обморок был постановочным.

«Но причём здесь вообще Нарцисса Малфой? — остановила себя миссис Лонгботтом. — Она умеет перетянуть на себя внимание, нечего сказать… А ведь мы дело Люциуса разрешить пытаемся. Как он честно и прямо давал своё обещание!.. Неужели тоже репетировал? Хотя интуиция мне отчего-то подсказывает, что он говорил от чистого сердца. Может, в первый раз за многие годы, но думаю, он действительно не солгал, когда заявил, что собирается начать новую жизнь!»

— Кто за то, чтобы максимально смягчить приговор подсудимого? — спросила Амелия Боунс.

Августа Лонгботтом подняла руку. И большинство членов совета сделали то же.

* * *

В первые минуты после оглашения вердикта желание начать новую жизнь вспыхнуло в душе Люциуса с неунимаемым жаром. «Меня поняли. Меня поддержали. В меня верят!» радовался он, глядя снизу вверх на расходящихся членов коллегии (ему самому надлежало ненадолго остаться в зале суда, чтобы уладить некоторые формальности вроде подписки о невыезде). Сама леди Лонгботтом поймала его взгляд и ответила коротким обнадёживающим кивком.

Однако вскоре иллюзия всеобщего понимания рассеялась. Он честно пытался совершать по мере возможности благородные поступки, но его подозревали в подхалимстве. Он делал пожертвования — их принимали с насмешливой улыбкой. Он хлопотал по общественным вопросам, рассылая письма влиятельным иностранным знакомым — его труды воспринимали как должное. Он изъявил даже желание присоединиться к добровольной ремонтной бригаде, что восстанавливала Хогвартс, на что ему ответили: «Не лордовское это дело — руки в бетоне пачкать.»

И это ещё можно было бы пережить, если бы его хотя бы поддерживали в семье, но дома его поджидали упрёки Нарциссы в неблагодарности, а поместье по-прежнему стояло вверх дном (впрочем, об этом позже).

И тогда мысль о Ларисе Зайцевой как-то сама собой закралась в его ум — и вдруг заставила схватиться за голову; приятные воспоминания о вечерах, некогда проведённых с любовницей, мигом сменились последней их встречей…

Она ведь тогда сказала ему, что ждёт ребёнка!

* * *

— Я знаю, это было много лет назад, но в этом магазине продавали амулеты с магическими травами из России, — обратился Люциус к магглу, стоящему за прилавком.

— Было дело. Только ваши русские эмигранты сбежали давным-давно, даже не заплатив аренду за последние несколько месяцев — мне хозяин рассказывал. Как у них дело стало загибаться, так и подались в Штаты.

В Штаты… а у него как раз подписка о невыезде из страны. Впрочем, услышав, что былая русская община вне его досягаемости, Люциус испытал некоторое облегчение: у него были все оправдания, чтобы не возвращаться даже мыслями к ошибкам двенадцатилетней давности.

— Одна только девушка осталась, — продолжал болтливый магл. — К ней хозяин сразу и прибежал, да только что с неё возьмёшь? Какие у неё деньги, когда они с ребёнком с хлеба на воду перебиваются?

— С ребёнком? — переспросил Люциус. Почему он так напрягся? Русская община насчитывала человек десять, и эта девушка могла быть кем угодно…

— Да, с дочкой. Оттого-то её и бросили здесь, в Британии: разве есть от ребёнка какой прок, когда люди бизнес построить пытаются?

Эта девушка могла быть кем угодно…

— И где она теперь?

— В деревню переехала… Если вы по поводу амулетов, то она давно уже на ферме работает, да и сказать вам по правде, шарлатаны они были, продавцы эти. Может, и сено, что в амулетах, не русское было вовсе, и уж наверняка без каких-то там магических свойств. А впрочем, если хотите расспросить её сами, поезжайте в Берчвуд — уж там каждый её знает.

— А зовут её?..

— Лариса Зайцева.

Ну конечно.

* * *

По дороге в Берчвуд от леса, куда он трансгрессировал, Люциус успокоился и даже повеселел. По его воспоминаниям, Лариса — девушка простая, не скандальная. Деньги возьмёт с тихой благодарностью, его долгое отсутствие никак не прокомментирует, и ревновать не будет: когда он в их последнюю встречу признался, что женат, Лариса сама его обратно в семью отправила.

А дочка? Подумаешь, дочка. Останется с матерью, разумеется. Ему даже разговаривать с ней нет необходимости.

— Здравствуйте, — обратился он к старушке, полоскающей бельё под струёй из колонки. — Вы не подскажете, где я могу найти Ларису Зайцеву?

Старушка смерила его долгим изучающим взглядом. Умеют же некоторые маглы даже влиятельнейшего лорда Магической Британии вогнать в смятение!

— Нет здесь больше никакой Ларисы Зайцевой, — соизволила наконец ответить старушка. — Али ты не слыхал? Машина её сбила, вот уже десять дней, как похоронили. Так ей и надо, шалаве этакой…

«Лариса, Лариса… что же это такое? Что же ты за девушка непостоянная? Сначала забылась на одиннадцать с лишним лет, потом всплыла в памяти; едва не пропала в Штатах — но всё же осталась в Британии; а теперь — умерла, причём так недавно, меньше двух недель назад. Нет тебя больше, нет тихой Ларисы, нет якоря в бушующем море судьбы.»

— Что ж ты побледнел? — старушка подозрительно сощурилась. — Неужто ты ейный хахаль? Тот самый, которого дочка?

Ах да, ему же сверх всего ещё с дочкой разбираться… А вдруг девочка тоже умерла? Надо это срочно выяснить, чтобы уж не качаться туда-сюда в ожиданиях.

— А дочка где?

— На кладбище.

Понятно. Тоже умерла, значит. Но он хотя бы об этом точно знает, и совесть его чиста. И можно больше ничего не предпринимать.

— Каждый день к матери на могилу ходит, цветы сажает.

Снова мимо. Теперь надо думать, что делать с дочерью — одному, без Ларисы, без якоря.

До того, как он захотел исправиться, ему жилось однозначно спокойнее. Даже несмотря на то, что поместье стояло вверх дном. (Но об этом после.)

«Надо взять за правило: ничему не удивляться. Иначе на мою «новую жизнь» никаких старых нервов не хватит», решил он, отправляясь на деревенское кладбище.

* * *

У загородки стоят два мальчугана и показывают пальцем:

— Ведьма она, точно тебе говорю.

— Ещё бы! Только вчера маленький кустик посадила — а он и вырос, и вон как расцвёл!

Неудивительно. Разумеется, его дочь должна быть волшебницей — ЧТО? Его дочь — полукровка? В Хогвартсе будет учиться Малфой-полукровка?

Спокойно, Люциус. Спокойно.

Девочка откидывает назад две русые косички, глядит на него серыми глазами Ларисы и вдруг бежит ему навстречу:

— Здравствуй, папа!

Неудивительно, что она сразу его узнала и даже как будто ждала. Она просто… хм-м, как бы это объяснить? А, точно, с даром прорицательницы.

— Мне мама дала фотокарточку. Ты там такой весёлый!

ЧТО? Он фотографировался на маггловскую карточку? С мятой фотографии на него смотрит собственное раскрасневшееся лицо. Ах да, в тот день Лариса позвала его гулять на карнавал, и он успел посоревноваться с её двоюродным дядей, кто кого перепьёт. Кажется, Зайцев-старший выиграл.

— А хозяйка меня с фермы выгоняет. Ещё бы, я же маленькая, столько, сколько и мама, не наработаю. Можно, я к тебе поеду?

Он начал новую жизнь, и с этих пор на любую просьбу у него есть один ответ.

— Да. Мы отправимся ко мне сегодня же.

— Пойдём на ферму, вещи собирать?

— Да, — вновь отвечает он. — Зовут-то тебя как?

— Александрой. Так зовут дочь главной героини маминого любимого филь…

— Это благородное имя? Или, я надеюсь, хотя бы редкое?

— Напротив! У нас на ферме пять Александр, и когда хозяйка кричит «Александра!», мы впятером к ней бежим — а иногда всемером, потому что у нас ещё два Александра, и им кажется, что она крикнула «Александр!» А между собой мы по-разному зовёмся: Алекс, Алли, Лекси, Ксан и я — Сандра…

Он хватается руками за голову. Как он будет представлять их на приёмах? «Я — Люциус Малфой, а это моя семья: Нарцисса, Драко и Александра.» Может, лучше тогда «Сандра»? Хотя неизвестно ещё, как Сандру примут у него дома. Поместье ведь и так стоит вверх дном.

На школьном рюкзаке, куда поместилась добрая половина её вещей, вышиты инициалы и фамилия: А.Л. Малфой.

Неудивительно, что у Сандры есть и второе имя. Второе имя — это вариант. «Люциус, Нарцисса, Драко, Лариса» — звучит лучше: всё же Лариса — не Александра. Или это только ему так кажется, потому с этим именем связано столько воспоминаний...

— Это так мило, что мама дала тебе своё имя, как второе.

— М-м?

— А.Л. Малфой — это ведь Александра Лариса Малфой, верно?

— Не-е… Я ведь русская, у нас второе имя — это отчество. Поэтому я — Александра Люциановна…

Неудивительно. Просто потому, что у него уже нет сил удивляться.

* * *

Они трансгрессировали к самым кованым воротам, и теперь настал черёд Сандры удивляться всему вокруг:

— Ах, какие розы! Что за чудные каменные фонтаны! А эти птицы… неужели это павлины? Только зачем вы их белой краской покрасили? А это… это твой дом? Папа, да ведь это настоящий дворец!

Этому бреду надо положить конец до того, как они войдут.

— Сандра! Слушай меня внимательно.

Сандра обернулась, но серьёзности в её лице не прибавилось.

— Тебе не стоит воображать себя принцессой, выросшей среди крестьян и узнавшей вдруг о своём знатном происхождении. У нас дома тебя ждёт моя жена, и она тебе не обрадуется.

— У меня будет… настоящая мачеха? Настоящая зла… сердитая мачеха?

— Не вижу поводов для восторга. Ты вежливо с ней поздороваешься и постараешься зарекомендовать себя наилучшим образом… Я не уверен даже, что она согласится оставить тебя у нас. Видишь ли, с недавних пор наше поместье стоит вверх дном, а когда явишься ты, всё и вовсе смешается.

— Смешается — и вновь встанет на свои места. Папа, мне одиннадцать лет! Девочки вроде меня просто созданы для того, чтобы ставить всё на свои места! Вспомнить только Поллианну, или Энн Ширли, или других героинь книг. А Красная Шапочка с кассеты, которую мне мама ставила?

— Милая, всё это — примеры из сказок. А жизнь — вовсе не сказка! Как же ты это не понимаешь?

Сандра глубоко вздохнула — и с её лица впервые сползла улыбка.

— Дело в том, что я понимаю, папа. Я как никто понимаю разницу между настоящим и воображаемым. Когда мы жили в городе при магазине амулетов, все говорили о том, как здорово жилось им в СССР — а ведь сами оттуда сбежали, ещё до распада. Мне читали «Незнайку на луне», ругая капитализм — а сами только и делали, что пытались заработать, обманывая покупателей. Я-то знаю, с какого пустыря наши драли трын-траву волшебную… Мне пели песни о дружбе: «не сломается, не расклеится от дождей и вьюг» — а о том, что без нас собираются уехать в Штаты, нам даже мамин дядя не сказал. И в какой-то момент мне это надоело, пап.

— Уж кому бы не надоело такое лицемерие, — хмыкнул Люциус. Впервые он почувствовал, что сможет найти с дочерью общий язык — даже несмотря на то, что он не понял половину из того, о чём она ему рассказывала. — Мне самому недавно наврали — и не кто-нибудь, а судебный совет! Сандра, я очень тебя понимаю.

— Нет, пап. Ничего ты не понял. Мне не лицемерие надоело. Мне ожидать от всех подвоха надоело. И я решила, что уж лучше ждать от жизни сказки! Непременно со счастливым концом! Как в той песне: «Ah, v skazke pobedilo vnov dobro…» Как же это по-английски будет, вот: «Ah, good once more took over in the tale…» Потом лучше переведу. Сейчас ведь надо познакомиться с моей мачехой!

Люциус из предпоследних сил дёрнул за шнурок звонка — раз десять. (А как иначе, когда поместье стоит вверх дном.) Из последних сил предстал перед женой. Из самых-самых последних сил сказал:

— Нарцисса, позволь представить тебе мою внебрачную дочь, Александру Малфой. — (На Люциановну сил не хватило.)

И в этот момент раздался хруст.