Влад. Истоки агонии (джен)

Тот вечер начался так же, как и сотни других. Я сидел у себя в комнате, пытаясь «приручить» сложный пассаж в новой пьесе для гитары. Пальцы путались, звук дребезжал, и я уже собирался в десятый раз начать заново, когда услышал звук ключа в замке. Но это был не привычный, уверенный щелчок. Ключ долго и неумело скребся по металлу, будто его пытался вставить слепой. Потом — громкий стук о косяк, сдавленное ругательство.

Тишина в прихожей повисла странная, натянутая. Обычно отец, заходя, тут же громко здоровался, швырял ключи в блюдце, снимал обувь. Сейчас было тихо. Слишком тихо.

Я отложил гитару, прислушался. Из гостиной донёсся голос матери. Не весёлый, не усталый — сдавленный, осторожный.

— Саша? Ты.. всё в порядке?

Ответа не последовало. Только тяжёлое, шумное дыхание и звук падающей на пол куртки. Потом шаги — не твёрдые, отчётливые, а шлёпающие, неуверенные — направились на кухню.

Меня как будто током ударило по спине. Я знал этот звук. Слышал его однажды, давно, когда отец вернулся с корпоратива. Но тогда это было один раз. И он был не «пьяный», а «весёлый». Сейчас звук был другим. Тяжёлым. Жалким.

Я поднялся с кровати, подошёл к двери. Не открыл. Прислонился ухом к дереву. Сердце начало глухо колотиться где-то в горле.

На кухне хлопнул холодильник. Послышалось бульканье наливаемой воды. Потом — голос отца. Но это был не его голос. Это был сиплый, спотыкающийся, странно растягивающий слова бас.

— Всё.. всё в порядке, Лен. Просто.. устал. Голова.

— Ты выпил, — голос матери прозвучал не как вопрос, а как приговор. В нём не было ни гнева, ни упрёка. Была усталая, горькая констатация факта. Как будто она этого ждала. Долго ждала.

— Чуть-чуть. С коллегами. Для связей, понимаешь? — отец попытался ввернуть в голос привычную бодрость, но получилось жалко и фальшиво. — Без этого сейчас никуда. Контракт большой обсуждали…

— Какой контракт, Саша? — мать перебила его. Её голос стал тише, но от этого ещё острее. — Ты же уже две недели говоришь про «большой контракт». А денег в дом не принёс ни копейки. Напротив. Я снимала с карточки на продукты вчера, а там…

— Будет! — рявкнул отец внезапно, и я вздрогнул за дверью. Хрустнул стул, будто он встал, опираясь на него. — Будет всё! Не твоего ума дело! Сиди, занимайся домом, а я.. я голову ломаю, как нам выжить!

Тишина. Густая, леденящая. Потом шёпот матери, такой тихий, что я едва разобрал слова:

— Выжить? У нас есть квартира, Саша. Есть сбережения. Твоя зарплата. О каких «выжить» ты говоришь?

Стул грохнулся на пол. Отец закричал. Не на мать. Просто кричал, срываясь на хрип.

— Ты ничего не понимаешь! Ничего! Мир не такой, как в твоих книжках! Тут зубами вырывать надо, иначе сожрут! А ты про сбережения… Сбережения! — Он что-то сильно ударил кулаком по столу. Прозвучал звон разбитой посуды.

Я не выдержал. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. Я вышел в коридор. Стоял в его конце, в тени, и смотрел на освещённый проём кухни.

Отец стоял, прислонившись к столу. Его рубашка была расстёгнута, галстук болтался на шее, как петля. Лицо было красным, опухшим, глаза мутными и пустыми. Он не был злым. Он был.. сломленным. Жалким. Как большой, сильный пёс, который запутался в собственной цепи и теперь рычал от бессилия.

Мать стояла напротив, прижимая к груди полотенце. Её лицо было белым как мел. Но слёз не было. Было что-то худшее — тихое, бездонное отчаяние.

— Влад, иди в комнату, — сказала она, не глядя на меня.

— Нет, — выдавил я. Голос мой прозвучал тонко, но чётко. — Что происходит?

Отец повернул ко мне свою тяжёлую, неповоротливую голову. Усмехнулся. Кривая, пьяная усмешка.

— А, философ! Музыкант! Пришёл отца учить? Иди, бренчи свои песенки. Пока есть на что гитары покупать.

— Саша, замолчи, — прошептала мать.

— Я не замолчу! — он снова ударил кулаком по столу. — Все тут умные! Все меня учат! А кто деньги в дом носит? Кто крышу над головой держит? Я! А вы.. вы паразиты!

Слово «паразиты» повисло в воздухе, ядовитое, невыносимое. Мать зажмурилась, как от удара. Во мне что-то оборвалось. Какая-то последняя нить, которая до этого момента держала образ отца — сильного, успешного, хоть и немного далёкого.

— Мы не паразиты, — сказал я, делая шаг вперёд. Ноги были ватными, но я заставил их двигаться. — Мама работает. Я учусь. А ты.. ты пьяный.

Отец замер. Его мутные глаза сфокусировались на мне. В них мелькнуло что-то — не ярость, а что-то вроде изумлённой боли. Потом это сменилось новой волной пьяного гнева.

— Ах, так? — он заковылял ко мне. От него пахло перегаром, потом и чем-то горьким, отчаянным. — Значит, я пьяный? А кто тебя кормит, умник? Кто эту квартиру купил? Неблагодарный щенок!

Он поднял руку. Не для удара. Просто ткнул толстым, дрожащим пальцем мне в грудь. Прикосновение было грубым, влажным, отвратительным.

— Саша, не трогай его! — крикнула мать и бросилась между нами, отталкивая отца.

Он отшатнулся, потерял равновесие и грузно рухнул на стул, который мать успела подставить. Сидел, тяжело дыша, уставившись в пол. Вдруг его плечи задрожали. Он опустил голову в руки и.. заплакал. Тихо, по-детски всхлипывая.

— Прости.. простите, — бормотал он сквозь слёзы и пьяную кашу во рту. — Я не хотел… Просто.. всё летит к чёрту, Лен. Всё. Ставки.. я проиграл. Всё проиграл.

Слово «ставки» упало в тишину кухни, как отравленная игла. Мать замерла, будто превратилась в статую. Потом медленно, очень медленно, обернулась и посмотрела на меня. В её глазах был немой ужас. И мольба: Уходи. Не слушай.

Но я уже слышал. И понимал. Пазл, который не складывался последние месяцы — пропадающие деньги, нервозность отца, его вечные разговоры о «больших сделках» и «временных трудностях» — вдруг сложился в уродливую, отвратительную картину.

Азартные игры. Ставки. Долги.

Отец не строил будущее. Он проигрывал наше настоящее. Наше «идеальное» настоящее с видом на реку и запахом пирога.

Я посмотрел на этого большого, плачущего человека, который когда-то казался мне скалой. И увидел только развалины. Слабые, жалкие, опасные развалины.

— Влад, иди, пожалуйста, — снова сказала мать, и в её голосе уже была не просьба, а отчаянная команда. — Всё будет хорошо. Я разберусь.

Я хотел что-то сказать. Крикнуть. Спросить. Но слова застряли в горле комом. Я лишь кивнул, развернулся и пошёл обратно в свою комнату. Шаги мои гулко отдавались в тишине квартиры.

Я закрыл дверь. Не сел. Не лёг. Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Снаружи доносились приглушённые звуки: шёпот матери, всхлипывания отца, потом — звук его тяжёлых шагов, удаляющихся в спальню. Хлопнула дверь.

Наступила тишина. Но это была не прежняя, мирная тишина. Это была тишина после взрыва. Тишина, в которой слышно, как рушатся миры.

Я сидел на полу, обхватив голову руками, и пытался осмыслить то, что только что произошло. Мой отец — игрок. Пьяный, сломленный, опасный. Наши «сбережения» — скорее всего, миф. Наша «надёжная» жизнь — карточный домик, который уже начал крениться.

И самый страшный звук — это не его крик, не брань. Это было его рыдание. Звук абсолютной, беспомощной слабости того, кто должен был быть сильным.

Я сидел в темноте и чувствовал, как подо мной уходит почва. Тот самый прочный пол нашей светлой квартиры с видом на реку оказался тонким льдом. И лёд только что треснул.