Не тот Уизли (гет)

После обеда в Большом зале привычный шум будто надорвался и разошёлся по щелям: кто-то потянулся в библиотеку, кто-то — на улицу, кто-то — в общие гостиные, где уже начинались первые торги за «кто с кем пойдёт смотреть, как кидают имена в Кубок». Воздух всё ещё пах жареным мясом, тёплым хлебом и мокрыми мантиями — дождь продолжал держать школу в сыром кулаке.

Близнецы Уизли исчезли почти сразу — как будто растворились между лавками и дверями, оставив после себя только шлейф шёпота и неприятно бодрое чувство: они что-то задумали. Бри (или Габриэлла, если строго по журналу) подхватила сумку и, хмурясь, отправилась искать Гермиону. Если кто и мог перевести «Уизли на свободе» на человеческий язык — так это она.

Гриффиндорский стол она нашла по голосам ещё до того, как различила лица. Три знакомые головы склонились над чем-то — Гарри и Гермиона говорили быстро, чуть наклонившись друг к другу, а Рон, как обычно, совмещал разговор с героическим поеданием всего, что не убежало.

Рядом сидели Джинни и Невилл. Джинни, с блестящими глазами, то и дело косилась на зал — туда, где по слухам скоро поставят Кубок. Невилл выглядел так, будто мечтал исчезнуть вместе с близнецами, только без их энтузиазма.

— Привет, Бри! — громко окликнул Рон, махнув рукой так, что крошки полетели на скатерть.

— Привет, Габриэлла… — застенчиво добавил Невилл, будто боялся произнести лишнюю букву и вызвать взрыв.

— Приветик, — улыбнулась Бри и уселась рядом, привычно чувствуя, как на неё вежливо «делают место», как на человека, который сейчас задаст вопрос важнее всех домашних заданий.

Она огляделась, словно близнецы могли материализоваться между кубком с соком и миской с яблоками.

— Не видели Фреда и Джорджа? Понятия не имею, куда они запропастились!

— Хотел то же самое сказать, — пробормотал Рон с набитым непонятно чем ртом. Он жевал так старательно, будто от скорости жевания зависело будущее магического мира.

— Нет, — ответила Гермиона, даже не подняв головы от своих заметок. — Пропали куда-то сразу после обеда. И хватит пихать всё в рот, Рональд. Подавишься.

— Вот хорьки, — с чувством сказала Бри. — Ладно. Спасибо и на этом.

Она уже поднялась из-за стола, когда её окликнули — голосом, от которого в позвоночнике у многих возникал рефлекс «не поворачивайся, вдруг пронесёт».

— Эй! Грязнокровка!

Бри замерла на полшага. Ненавистные слова в этом месте, в этом зале звучали особенно громко — как скрежет ложкой по стеклу. Она медленно обернулась.

К ней шёл Малфой — ровно, уверенно, с привычной свитой. Пенси Паркинсон, вытянув губы, словно специально тренировалась выглядеть максимально неприятно. Крэбб и Гойл — два камня, которым очень хотелось быть людьми.

Малфой окинул Бри взглядом с тем скучающим превосходством, которое он носил как фамильный герб.

— Тебя, кажется, Габриэллой зовут? — протянул он. — Что за странное имя.

Бри прищурилась и улыбнулась — холодно, точно, как ножом по льду.

— Малфой. Ты — хорёк. — Она чуть наклонила голову. — Сколько лет учишься, а память как у упыря. Не можешь даже имя нормально запомнить?

— А ему незачем знать твоё имя! — пискнула Пенси, сразу же влезая, как всегда, раньше здравого смысла.

Бри медленно перевела на неё взгляд — так, будто оценивает экспонат в музее глупости.

— О-о-о… надо же, Малфой, — протянула она. — Забыла, что ты с собой животных носишь. Это твоя любимая зверушка? Как её там… свинорыл?

Пенси вспыхнула, будто её облили кипятком.

— А ну повтори, что сказала?!

Бри даже не пошевелилась — только глаза стали темнее.

— Слышишь? — тихо сказала она. — Я повторять не обязана. Ты и так всё поняла.

И, не дожидаясь продолжения спектакля, развернулась и пошла прочь. За спиной ещё шипели, но Бри шла ровно и быстро: ЗОТИ пропускать она не собиралась. Новый преподаватель, новый год, новый Турнир — слишком много неизвестного, чтобы позволять слизеринцам воровать у тебя время.

В класс Защиты она влетела в последнюю секунду, с раскрасневшимися щеками и мокрым от коридорной сырости плащом. Внутри пахло старым деревом, пергаментом и чем-то железным — будто воздух уже заранее намекал: сегодня будет не уютно.

Бри скользнула на вторую парту, достала учебник, но пальцы её слегка дрожали — не от бега, а от предчувствия. В классе стояла та нервная тишина, которая бывает, когда взрослый в помещении не похож на привычного учителя.

Дверь открылась.

Профессор Грюм вошёл так, будто он не преподавать пришёл, а проверять, кто выживет. Глаз — один обычный, другой… тот самый — пробежался по классу, цепляясь за лица, как крючок. Он не улыбался. Вообще. Это было даже странно — после Дамблдора, который улыбался так, будто мир обязательно победит.

Грюм молча прошёл к кафедре, потом резко развернулся.

— Приветствую, — бросил он сухо. — Сегодня я не буду проводить урок по учебникам.

Он с грохотом швырнул толстый том на пол — так, что несколько человек вздрогнули одновременно.

— Я просто спрошу у вас пару простых вещей, которые вы должны были запомнить ещё с первого курса. Итак… — он сделал паузу, и эта пауза была тяжелее любого крика. — Не все заклинания можно использовать. Не все — применять. Какие заклинания запрещены?

В классе кто-то тихо сглотнул.

— Но как мы вам ответим, если их запрещено произносить? — робко пробормотал кто-то.

Грюм повернул голову медленно. Слишком медленно.

— Минус два очка Гриффиндору, — отрезал он. — Скажите спасибо своему коллеге. Итак. Кто скажет мне?

Тишина. Такая, что слышно, как дождь стучит по стеклу.

Грюм прищурился и вдруг ткнул в сторону Бри:

— Вы. Мисс Коллинс.

Бри поднялась осторожно. Сердце стучало в горле. Она чувствовала на себе десятки взглядов — и этот один, чужой, холодный, который будто видел насквозь.

— Империо, — сказала она негромко.

— Империо! — удовлетворённо повторил Грюм, словно это не слово, а ключ. — Верно.

Он вытащил склянку. Внутри — жук, беспомощный, чёрный, блестящий.

— Давайте используем это заклинание на простом насекомом.

Палочка поднялась — и слово прозвучало снова, уже как удар:

— Империо!

Жук дёрнулся — и вдруг начал двигаться так, будто его мысли вырвали из головы и заменили чужими приказами. Он пополз к окну. Уперся в стекло и снова, снова, снова бился о невидимую преграду.

Грюм наблюдал с хищным удовольствием.

— О чём можно попросить эту жалкую малявку? — произнёс он почти весело. — А может… заставить его поползать по вам?

Класс дёрнулся как единый организм.

Палочка резко повернулась к близнецам. Жук оказался на носу у Фреда — прямо между глазами.

Фред охнул так, будто к нему прицепили не жука, а дракона, а Джордж в ту же секунду попытался сбить его рукой, едва не перевернув собственные чернила.

Грюм громко захохотал и только потом вернул жука обратно в склянку, будто это была шутка, а не демонстрация полного контроля.

— Продолжайте, мисс Коллинс. Ещё одно?

Бри сглотнула. Теперь слова ощущались как что-то грязное — как будто их нельзя выпускать изо рта, чтобы не испачкаться.

— Круциатус, — выдавила она.

— Отлично! — удовлетворённо сказал Грюм и снова подцепил жука. — Попробуем.

— Круцио!

Жук выгнулся, задергался. Писк — тонкий, почти не слышный, но от него по коже шёл холод. Он будто горел изнутри, и в этом было что-то настолько отвратительное, что Бри почувствовала, как желудок сжимается. Кого-то в классе явно замутило — слышно было, как кто-то резко вдохнул, как будто не хватало воздуха.

Грюм снял заклятие так буднично, словно выключил лампу.

— Ну что ж… вы уже поразили меня, Габриэлла… — протянул он и улыбнулся — плохой улыбкой. — А последнее? Самое страшное…

Его взгляд метнулся к гриффиндорцу, тому самому, кто возразил в начале.

— Вы. Порадуйте меня, мистер…

— Джордан. Ли Джордан, — тихо сказал парень, глядя на жука так, будто тот сейчас — единственное живое существо, которому он может сочувствовать.

— Мистер Джордан, — Грюм наклонился ближе, — какое третье непростительное?

Ли побледнел.

— Я… не знаю, сэр.

Грюм выпрямился. И тогда это прозвучало — не как вопрос, а как приговор.

— Авада Кедавра!

Зелёная вспышка ударила — и жук рухнул неподвижно.

По классу прошёл шёпот, почти единый, как вздох:

— Гарри Поттер…

— Заклинание смерти, — сказал Грюм, будто это просто определение из словаря. — Только один человек выжил после него. И не каждый волшебник способен его применить.

Он доковылял до стола, развернулся и, влажно облизнув губы, произнёс почти лениво:

— Вы все можете направить на меня палочки и сказать эти слова. Но сомневаюсь, что мне от этого даже насморк будет.

Желающих не оказалось. Конечно.

— Урок окончен. Все свободны.

И только когда заскрипели стулья и началось движение, Бри поняла, что всё это время сидела, вцепившись пальцами в край парты так, будто дерево могло удержать её от падения.

Уже который день самым популярным местом после уроков становился Большой зал. Люди приходили туда не потому, что хотели есть — а потому что хотели быть рядом с Кубком, даже если тот ещё не стоял перед ними.

Кто-то — чтобы обсудить: бросать имя или нет.

Кто-то — чтобы помечтать и примерить на себя славу.

Кто-то — чтобы разглядывать новых учеников и ждать гостей из других школ, как ждут бурю: с любопытством и страхом.

Обычно здесь было тихо — шепот, пергамент, шорох страниц.

Но не сегодня.

— Получилось! Мы сделали это! — разнеслось на весь зал так громко, что даже парочка портретов в дальнем углу приоткрыла глаза.

Фред и Джордж стояли возле прочерченной линии — той самой, которую Дамблдор провёл, отделяя Кубок от всех желающих «быть взрослыми». Их лица сияли так, будто они уже получили тысячу галлеонов и личное рукопожатие министра.

— Господа! — торжественно объявил Фред, расправляя плечи.

— Дамы! — подхватил Джордж, и это прозвучало как начало циркового номера.

— Сейчас мы кинем в Кубок наши имена!

— Не получится, — не отрываясь от книги, сказала Гермиона. Её голос был спокойный, как холодная вода.

Фред повернулся к ней с выражением «ты просто завидуешь нашему гению».

— Почему это, Грейнджер?

Гермиона подняла глаза и кивнула на линию.

— Видите? Дамблдор сам её начертил. Неужели вы правда думаете, что сможете обмануть великого волшебника каким-то дурацким зельем старения?

Фред ухмыльнулся:

— В этом и прелесть. Оно дурацкое. Он на это точно не рассчитывал.

Гермиона открыла рот — и закрыла. Иногда даже логика сдаётся перед чистым безумием.

Бри стояла чуть в стороне. Она не вмешивалась — только сжала пальцы на ремешке сумки. Где-то внутри неё шевельнулся тот самый «расстроенный вздох», который появляется, когда понимаешь: сейчас будет больно, громко и публично.

— Готов, Джордж?

— Всегда, Фред.

Они выпили зелье синхронно, как на репетиции, и одновременно перепрыгнули черту. На секунду — ничего.

Секунда. Другая.

И они бросили пергаменты в Кубок.

Казалось бы — получилось.

А потом воздух щёлкнул, как натянутая резинка. И близнецов с такой силой отбросило назад, что они пролетели метра три и рухнули на каменный пол.

Зал ахнул — и тут же взорвался смехом.

Фред застонал, поднимаясь, и нащупал у себя на лице… бороду.

— О боже, — простонал он трагическим шёпотом. — Я старый! Это ты виноват!

Джордж отползал рядом, уже тоже ощупывая щёки.

— Нет, это ты придумал.

Гермиона закрыла книгу с таким видом, будто хотела ею кого-то ударить, но сдержалась исключительно из гуманизма.

Бри, несмотря на всё, не выдержала и фыркнула — тихо. Потому что иногда даже провалы Уизли выглядят как победа. Особенно если они с бородой.