Не тот Уизли (гет)

Какой восхитительный день!

Всё утро я провела на траве у дома — растянулась под огромным деревом, которое целиком накрывает крышу своей кроной: защищает, укрывает, держит прохладную тень. Я люблю эту местность. Люблю жить здесь — потому что здесь прошло моё детство, здесь лежат те глубокие, щемящие воспоминания, которые привязывают человека к земле крепче любых клятв: к запаху почвы после дождя, к скрипу калитки, к привычной еде и её простым вкусам, к деревенскому воздуху, в котором будто растворены обычай и память.

Есть ещё одно место, где мне так же хорошо, как дома, — Хогвартс.

Какое было утро… Утро ожидания: скоро увижу друзей, учителей. И да, как ни странно, я даже соскучилась по урокам. Я устала от ленивого безделья — хочу, чтобы меня завалили заданиями, которые я, разумеется, всё равно буду делать в последнюю ночь. Хочу снова встретить своих рыжиков — и навеселиться так, будто лето длилось не два месяца, а два года.

Берегись, Хогвартс. Я уже еду.

* * *

Погода в этом году выдалась на редкость мерзкой: дождь лил стеной, будто кто-то наверху открыл кран и забыл закрыть. Первокурсникам не повезло — пересекать Чёрное озеро в такую сырость то ещё удовольствие. Хагриду пришлось нелегко: переправлять перепуганных малышей, лавировать между волнами, успокаивать тех, кто уже успел промокнуть до нитки и начать паниковать. Ясное дело, они задержались.

Но время в Хогвартсе, как всегда, летело — песок сквозь пальцы. Вот уже и Распределение закончилось, шум улёгся, а над Большим залом повисло то особое ожидание, которое бывает только перед директорской речью.

Дамблдор поднялся из-за стола.

— Итак, теперь, когда мы все наелись и напились, я должен ещё раз попросить вашего внимания, чтобы сделать несколько объявлений. Мистер Филч, наш завхоз, просил меня поставить вас в известность, что список предметов, запрещённых в стенах замка, в этом году расширен и теперь включает в себя визжащие игрушки-йо-йо, клыкастые фрисби и безостановочные бумеранги. Полный список состоит из четырёхсот тридцати семи пунктов, и с ним можно ознакомиться в кабинете мистера Филча — если, конечно, у кого-то возникнет столь… захватывающее желание.

Он едва заметно усмехнулся в усы и продолжил:

— Как и всегда, мне хотелось бы напомнить: Запретный лес является для студентов запретной территорией, равно как и деревня Хогсмид — её не разрешается посещать тем, кто младше третьего курса.

По залу прокатился привычный вздох разочарования — ровно настолько же привычный, насколько неизбежный.

— Также для меня является неприятной обязанностью сообщить вам, что межфакультетского чемпионата по квиддичу в этом году не будет.

Вот тут зал ожил по-настоящему: возмущённые выкрики, свист, грохот сдвигающихся скамеек. Близнецы Уизли, кажется, посвятили этому моменту отдельный репертуар.

Дамблдор же и бровью не повёл.

— Это связано с событиями, которые должны начаться в октябре и продолжиться весь учебный год. Они потребуют от преподавателей всего их времени и энергии — но уверен, что вам это доставит истинное наслаждение. С большим удовольствием объявляю, что в этом году в Хогвартсе…

Он не успел закончить.

Грянул оглушительный раскат грома — такой, что дрогнули стекла. В ту же секунду двери Большого зала распахнулись с грохотом, будто их вышибли.

На пороге стоял человек, опирающийся на длинный посох. Он был закутан в чёрный дорожный плащ, мокрый от дождя. Все головы разом повернулись к незнакомцу. Вспышка молнии осветила его лицо — резкое, усталое, будто высеченное из камня. Он откинул капюшон, тряхнул гривой тёмно-рыжих с проседью волос и пошёл к преподавательскому столу — ровно, тяжело, как человек, привыкший, что дорога всегда длиннее, чем хотелось бы.

Он коротко поприветствовал директора, пожал ему руку — и, не задерживаясь, повернулся к залу. В тишине слышно было, как капает вода с его плаща на каменный пол.

Дамблдор просиял:

— Позвольте представить вам нашего нового преподавателя Защиты от Тёмных искусств. Профессор Грюм.

Шёпот мгновенно разлился по столам.

Неужели… Грозный Глаз Грюм? Знаменитый мракоборец…

Дамблдор снова прокашлялся, возвращая внимание к себе:

— Как я и говорил, в ближайшие месяцы мы будем иметь честь принимать у себя чрезвычайно волнующее мероприятие, какого ещё не было в этом веке. С громадным удовольствием сообщаю вам, что в этом году в Хогвартсе состоится Турнир Трёх Волшебников.

— Вы шутите! — выпалил Фред Уизли во весь голос, и этим неожиданно разрядил напряжение, которое сгустилось с появлением Грюма.

Зал рассмеялся, и даже Дамблдор понимающе хмыкнул.

— Я вовсе не шучу, мистер Уизли, — ответил он. — Думаю, некоторые из вас имеют представление о Турнире Трёх Волшебников, но всё же я позволю себе напомнить, что это такое.

Он говорил спокойно, будто читая лекцию, а зал внимал — впервые за вечер настолько единодушно.

Турнир объединяет три школы — Хогвартс, Шармбатон и Дурмстранг. Каждую школу представляет выбранный чемпион, и эти три чемпиона состязаются в трёх опасных магических заданиях. Турнир планировали проводить каждые пять лет, однако из-за возросшего числа жертв его пришлось прекратить.

— Тем не менее Департаменты международного магического сотрудничества и магических игр и спорта пришли к выводу, что пришло время попробовать ещё раз, — закончил Дамблдор.

— Я хочу в этом участвовать! — прошипел Фред на весь стол; лицо его горело энтузиазмом, словно он уже держал в руках кубок и мешок с галлеонами.

— Я знаю, что каждый из вас горит желанием завоевать для Хогвартса Кубок Трёх Волшебников, — продолжил Дамблдор, — однако главы участвующих школ совместно с Министерством магии договорились о возрастном ограничении. Лишь студенты в возрасте — я подчёркиваю это — семнадцати лет и старше получат разрешение выдвинуть свои кандидатуры.

Ропот поднялся мгновенно — возмущённый, злой, горячий. Близнецы Уизли почти синхронно вскинулись, как два петуха, которым только что объявили, что бой отменяется.

— Я лично прослежу за тем, чтобы никто из студентов моложе положенного возраста при помощи какого-нибудь трюка не подсунул нашему независимому судье свою кандидатуру, — голос Дамблдора стал чуть громче, но не резче. Его лучистые голубые глаза скользнули по непокорным лицам Фреда, Джорджа и ещё нескольких особо вдохновлённых нарушителей дисциплины. — Поэтому настоятельно прошу: не тратьте понапрасну время, если вам ещё нет семнадцати.

Он поблагодарил всех за внимание и сел, словно только что сообщил, что на ужин будет пирог.

— Они не могут так поступить! — выпалил Джордж, гневно глядя на директорский стол. — Семнадцать нам исполняется в апреле! Почему нас лишают шанса?

— Они не помешают мне участвовать, — упрямо бросил Фред, тоже хмуро косясь в сторону преподавателей. — Чемпионам позволено то, о чём остальные и мечтать не смеют. Тысяча галлеонов! Слава!

— И как же вы это сделаете, мистер Уизли? — прозвучало прямо над его ухом.

Фред дёрнулся так, будто ему в ухо выстрелили хлопушкой. Он медленно обернулся — и увидел невысокую девушку лет шестнадцати в форме Пуффендуя. Она смотрела на него с таким выражением лица, будто заранее знала финал его гениального плана — и ей было весело.

— Увидите, мисс Коллинз, — заявил Фред, мгновенно вернув себе фирменную улыбку, и даже подмигнул Джорджу, как будто у них уже всё схвачено.

— Да бросьте, Фред, Джордж. Я знаю вас шестой год, с радостью называю вас друзьями и, учитывая ваш… творческий подход к жизни, могу с уверенностью на девяносто девять процентов сказать: у вас ничего не получится.

— Девяносто девять?! — обиженно поднял бровь Джордж.

— А мы — тот жалкий, всеми забытый один процент! — торжественно объявил Фред и протянул ей руку. — Спорим на желание?

— Только не на твоё желание, — быстро сказала Коллинз. — Я не хочу снова взрывать кабинет Снегга. Мне вообще-то нравится Зельеварение.

Она на секунду задумалась, скользнула взглядом по залу, будто выбирая «жертву», и вдруг улыбнулась:

— Давайте так. На желание… Гермионы.

Глаза Фреда блеснули — насмешливо и азартно.

— Отлично! Если мы с Джорджем не сумеем участвовать — мы исполним желание Гермионы. Если сумеем — ты исполнишь её желание.

— Идёт, — сказала Коллинз и крепко пожала протянутую руку.

С этой секунды Хогвартс официально становился опаснее. Как будто ему этого не хватало.

После обеда в Большом зале привычный шум будто надорвался и разошёлся по щелям: кто-то потянулся в библиотеку, кто-то — на улицу, кто-то — в общие гостиные, где уже начинались первые торги за «кто с кем пойдёт смотреть, как кидают имена в Кубок». Воздух всё ещё пах жареным мясом, тёплым хлебом и мокрыми мантиями — дождь продолжал держать школу в сыром кулаке.

Близнецы Уизли исчезли почти сразу — как будто растворились между лавками и дверями, оставив после себя только шлейф шёпота и неприятно бодрое чувство: они что-то задумали. Бри (или Габриэлла, если строго по журналу) подхватила сумку и, хмурясь, отправилась искать Гермиону. Если кто и мог перевести «Уизли на свободе» на человеческий язык — так это она.

Гриффиндорский стол она нашла по голосам ещё до того, как различила лица. Три знакомые головы склонились над чем-то — Гарри и Гермиона говорили быстро, чуть наклонившись друг к другу, а Рон, как обычно, совмещал разговор с героическим поеданием всего, что не убежало.

Рядом сидели Джинни и Невилл. Джинни, с блестящими глазами, то и дело косилась на зал — туда, где по слухам скоро поставят Кубок. Невилл выглядел так, будто мечтал исчезнуть вместе с близнецами, только без их энтузиазма.

— Привет, Бри! — громко окликнул Рон, махнув рукой так, что крошки полетели на скатерть.

— Привет, Габриэлла… — застенчиво добавил Невилл, будто боялся произнести лишнюю букву и вызвать взрыв.

— Приветик, — улыбнулась Бри и уселась рядом, привычно чувствуя, как на неё вежливо «делают место», как на человека, который сейчас задаст вопрос важнее всех домашних заданий.

Она огляделась, словно близнецы могли материализоваться между кубком с соком и миской с яблоками.

— Не видели Фреда и Джорджа? Понятия не имею, куда они запропастились!

— Хотел то же самое сказать, — пробормотал Рон с набитым непонятно чем ртом. Он жевал так старательно, будто от скорости жевания зависело будущее магического мира.

— Нет, — ответила Гермиона, даже не подняв головы от своих заметок. — Пропали куда-то сразу после обеда. И хватит пихать всё в рот, Рональд. Подавишься.

— Вот хорьки, — с чувством сказала Бри. — Ладно. Спасибо и на этом.

Она уже поднялась из-за стола, когда её окликнули — голосом, от которого в позвоночнике у многих возникал рефлекс «не поворачивайся, вдруг пронесёт».

— Эй! Грязнокровка!

Бри замерла на полшага. Ненавистные слова в этом месте, в этом зале звучали особенно громко — как скрежет ложкой по стеклу. Она медленно обернулась.

К ней шёл Малфой — ровно, уверенно, с привычной свитой. Пенси Паркинсон, вытянув губы, словно специально тренировалась выглядеть максимально неприятно. Крэбб и Гойл — два камня, которым очень хотелось быть людьми.

Малфой окинул Бри взглядом с тем скучающим превосходством, которое он носил как фамильный герб.

— Тебя, кажется, Габриэллой зовут? — протянул он. — Что за странное имя.

Бри прищурилась и улыбнулась — холодно, точно, как ножом по льду.

— Малфой. Ты — хорёк. — Она чуть наклонила голову. — Сколько лет учишься, а память как у упыря. Не можешь даже имя нормально запомнить?

— А ему незачем знать твоё имя! — пискнула Пенси, сразу же влезая, как всегда, раньше здравого смысла.

Бри медленно перевела на неё взгляд — так, будто оценивает экспонат в музее глупости.

— О-о-о… надо же, Малфой, — протянула она. — Забыла, что ты с собой животных носишь. Это твоя любимая зверушка? Как её там… свинорыл?

Пенси вспыхнула, будто её облили кипятком.

— А ну повтори, что сказала?!

Бри даже не пошевелилась — только глаза стали темнее.

— Слышишь? — тихо сказала она. — Я повторять не обязана. Ты и так всё поняла.

И, не дожидаясь продолжения спектакля, развернулась и пошла прочь. За спиной ещё шипели, но Бри шла ровно и быстро: ЗОТИ пропускать она не собиралась. Новый преподаватель, новый год, новый Турнир — слишком много неизвестного, чтобы позволять слизеринцам воровать у тебя время.

В класс Защиты она влетела в последнюю секунду, с раскрасневшимися щеками и мокрым от коридорной сырости плащом. Внутри пахло старым деревом, пергаментом и чем-то железным — будто воздух уже заранее намекал: сегодня будет не уютно.

Бри скользнула на вторую парту, достала учебник, но пальцы её слегка дрожали — не от бега, а от предчувствия. В классе стояла та нервная тишина, которая бывает, когда взрослый в помещении не похож на привычного учителя.

Дверь открылась.

Профессор Грюм вошёл так, будто он не преподавать пришёл, а проверять, кто выживет. Глаз — один обычный, другой… тот самый — пробежался по классу, цепляясь за лица, как крючок. Он не улыбался. Вообще. Это было даже странно — после Дамблдора, который улыбался так, будто мир обязательно победит.

Грюм молча прошёл к кафедре, потом резко развернулся.

— Приветствую, — бросил он сухо. — Сегодня я не буду проводить урок по учебникам.

Он с грохотом швырнул толстый том на пол — так, что несколько человек вздрогнули одновременно.

— Я просто спрошу у вас пару простых вещей, которые вы должны были запомнить ещё с первого курса. Итак… — он сделал паузу, и эта пауза была тяжелее любого крика. — Не все заклинания можно использовать. Не все — применять. Какие заклинания запрещены?

В классе кто-то тихо сглотнул.

— Но как мы вам ответим, если их запрещено произносить? — робко пробормотал кто-то.

Грюм повернул голову медленно. Слишком медленно.

— Минус два очка Гриффиндору, — отрезал он. — Скажите спасибо своему коллеге. Итак. Кто скажет мне?

Тишина. Такая, что слышно, как дождь стучит по стеклу.

Грюм прищурился и вдруг ткнул в сторону Бри:

— Вы. Мисс Коллинс.

Бри поднялась осторожно. Сердце стучало в горле. Она чувствовала на себе десятки взглядов — и этот один, чужой, холодный, который будто видел насквозь.

— Империо, — сказала она негромко.

— Империо! — удовлетворённо повторил Грюм, словно это не слово, а ключ. — Верно.

Он вытащил склянку. Внутри — жук, беспомощный, чёрный, блестящий.

— Давайте используем это заклинание на простом насекомом.

Палочка поднялась — и слово прозвучало снова, уже как удар:

— Империо!

Жук дёрнулся — и вдруг начал двигаться так, будто его мысли вырвали из головы и заменили чужими приказами. Он пополз к окну. Уперся в стекло и снова, снова, снова бился о невидимую преграду.

Грюм наблюдал с хищным удовольствием.

— О чём можно попросить эту жалкую малявку? — произнёс он почти весело. — А может… заставить его поползать по вам?

Класс дёрнулся как единый организм.

Палочка резко повернулась к близнецам. Жук оказался на носу у Фреда — прямо между глазами.

Фред охнул так, будто к нему прицепили не жука, а дракона, а Джордж в ту же секунду попытался сбить его рукой, едва не перевернув собственные чернила.

Грюм громко захохотал и только потом вернул жука обратно в склянку, будто это была шутка, а не демонстрация полного контроля.

— Продолжайте, мисс Коллинс. Ещё одно?

Бри сглотнула. Теперь слова ощущались как что-то грязное — как будто их нельзя выпускать изо рта, чтобы не испачкаться.

— Круциатус, — выдавила она.

— Отлично! — удовлетворённо сказал Грюм и снова подцепил жука. — Попробуем.

— Круцио!

Жук выгнулся, задергался. Писк — тонкий, почти не слышный, но от него по коже шёл холод. Он будто горел изнутри, и в этом было что-то настолько отвратительное, что Бри почувствовала, как желудок сжимается. Кого-то в классе явно замутило — слышно было, как кто-то резко вдохнул, как будто не хватало воздуха.

Грюм снял заклятие так буднично, словно выключил лампу.

— Ну что ж… вы уже поразили меня, Габриэлла… — протянул он и улыбнулся — плохой улыбкой. — А последнее? Самое страшное…

Его взгляд метнулся к гриффиндорцу, тому самому, кто возразил в начале.

— Вы. Порадуйте меня, мистер…

— Джордан. Ли Джордан, — тихо сказал парень, глядя на жука так, будто тот сейчас — единственное живое существо, которому он может сочувствовать.

— Мистер Джордан, — Грюм наклонился ближе, — какое третье непростительное?

Ли побледнел.

— Я… не знаю, сэр.

Грюм выпрямился. И тогда это прозвучало — не как вопрос, а как приговор.

— Авада Кедавра!

Зелёная вспышка ударила — и жук рухнул неподвижно.

По классу прошёл шёпот, почти единый, как вздох:

— Гарри Поттер…

— Заклинание смерти, — сказал Грюм, будто это просто определение из словаря. — Только один человек выжил после него. И не каждый волшебник способен его применить.

Он доковылял до стола, развернулся и, влажно облизнув губы, произнёс почти лениво:

— Вы все можете направить на меня палочки и сказать эти слова. Но сомневаюсь, что мне от этого даже насморк будет.

Желающих не оказалось. Конечно.

— Урок окончен. Все свободны.

И только когда заскрипели стулья и началось движение, Бри поняла, что всё это время сидела, вцепившись пальцами в край парты так, будто дерево могло удержать её от падения.

Уже который день самым популярным местом после уроков становился Большой зал. Люди приходили туда не потому, что хотели есть — а потому что хотели быть рядом с Кубком, даже если тот ещё не стоял перед ними.

Кто-то — чтобы обсудить: бросать имя или нет.

Кто-то — чтобы помечтать и примерить на себя славу.

Кто-то — чтобы разглядывать новых учеников и ждать гостей из других школ, как ждут бурю: с любопытством и страхом.

Обычно здесь было тихо — шепот, пергамент, шорох страниц.

Но не сегодня.

— Получилось! Мы сделали это! — разнеслось на весь зал так громко, что даже парочка портретов в дальнем углу приоткрыла глаза.

Фред и Джордж стояли возле прочерченной линии — той самой, которую Дамблдор провёл, отделяя Кубок от всех желающих «быть взрослыми». Их лица сияли так, будто они уже получили тысячу галлеонов и личное рукопожатие министра.

— Господа! — торжественно объявил Фред, расправляя плечи.

— Дамы! — подхватил Джордж, и это прозвучало как начало циркового номера.

— Сейчас мы кинем в Кубок наши имена!

— Не получится, — не отрываясь от книги, сказала Гермиона. Её голос был спокойный, как холодная вода.

Фред повернулся к ней с выражением «ты просто завидуешь нашему гению».

— Почему это, Грейнджер?

Гермиона подняла глаза и кивнула на линию.

— Видите? Дамблдор сам её начертил. Неужели вы правда думаете, что сможете обмануть великого волшебника каким-то дурацким зельем старения?

Фред ухмыльнулся:

— В этом и прелесть. Оно дурацкое. Он на это точно не рассчитывал.

Гермиона открыла рот — и закрыла. Иногда даже логика сдаётся перед чистым безумием.

Бри стояла чуть в стороне. Она не вмешивалась — только сжала пальцы на ремешке сумки. Где-то внутри неё шевельнулся тот самый «расстроенный вздох», который появляется, когда понимаешь: сейчас будет больно, громко и публично.

— Готов, Джордж?

— Всегда, Фред.

Они выпили зелье синхронно, как на репетиции, и одновременно перепрыгнули черту. На секунду — ничего.

Секунда. Другая.

И они бросили пергаменты в Кубок.

Казалось бы — получилось.

А потом воздух щёлкнул, как натянутая резинка. И близнецов с такой силой отбросило назад, что они пролетели метра три и рухнули на каменный пол.

Зал ахнул — и тут же взорвался смехом.

Фред застонал, поднимаясь, и нащупал у себя на лице… бороду.

— О боже, — простонал он трагическим шёпотом. — Я старый! Это ты виноват!

Джордж отползал рядом, уже тоже ощупывая щёки.

— Нет, это ты придумал.

Гермиона закрыла книгу с таким видом, будто хотела ею кого-то ударить, но сдержалась исключительно из гуманизма.

Бри, несмотря на всё, не выдержала и фыркнула — тихо. Потому что иногда даже провалы Уизли выглядят как победа. Особенно если они с бородой.

«Уже несколько дней меня лихорадит — не телом, а чем-то глубже. Мне нездоровится… или, вернее, мне грустно без причины. И эта причина так упряма, что прячется даже от меня самой.

Откуда берутся эти тихие, таинственные влияния, что превращают счастье в уныние, а надежду — в отчаяние? Будто воздух, невидимый воздух, пропитан чем-то горьким: не ядом — нет, — а тонкой, терпкой тоской, которая липнет к коже, к мыслям, к дыханию.

Я просыпаюсь радостной. В груди распирает желание запеть — как будто внутри меня вспыхнуло маленькое солнце. И я правда верю: сегодня будет хорошо. Завтра — тоже. Настроение держится, даже становится светлее, как будто к нему прибавили… надежду. Да. Надежду и ожидание — то самое щекочущее чувство, когда ты уверена: должно случиться что-то приятное. Ты ещё не знаешь что именно, но весь мир уже пахнет этим.

И всё равно — стоит мне выйти к озеру, пройтись вдоль холодной, тяжёлой воды, услышать плеск о камни и шорох тростника… как я возвращаюсь расстроенная. Как будто дома меня ждёт несчастье. Как будто я сама несу его на плечах обратно в башню.

Хотя нет. Не дома. Несчастье поджидает меня там — у Чёрного озера.

Мне пора признаться. Хоть бы себе. Истинная причина моей лихорадки — симпатия. Глубокая, тягучая, упрямая симпатия к одному человеку. Такая, от которой стыдно не потому, что «нельзя», а потому, что внутри сразу становится тесно, больно и светло.

Да, давно пора перестать себе врать. Я каждый раз без тени сомнения падаю в эти когтистые, холодные лапы — и называю это «прогулкой».

Почему?

Может быть, струя холода, коснувшись кожи, потрясла нервы и омрачила душу? Может, это облака, краски дня, меняющиеся оттенки воды, — всё это встревожило мысль?

Нет. Это не ветер и не облака. Это человек сам с собой творит такое.

Каждый день после уроков я иду к Чёрному озеру. Неосознанно. Ноги несут сами, будто знают дорогу лучше головы. Разум сопротивляется сердцу, пытается убедить: он не для тебя. Это не честно — разбивать пары. Не честно — убивать любовь.

Не честно в первую очередь к нему.

О Всевышний… им так хорошо. Эти объятия, поцелуи, взгляды, от которых у меня на языке стоит горечь, а в глазах — слёзы. Они так… прекрасны. Так правильны. Так очевидны.

В этой битве разума и сердца нет победителя: силы равны. Я могу хоть каждый день приходить и смотреть, как Анджелина и Фред милуются, и каждый раз говорить себе: я смогу с этим жить. Но стоит мне вернуться в комнату — меня охватывает лихорадочное возбуждение, которое причиняет душе не меньше страданий, чем телу.

Нет, это не тупое вожделение. Это другое.

Будто в моей душе поселилась тысяча демонов, и все они рвутся наружу. Будто кто-то душит невидимой рукой — так медленно, так ласково, что становится страшнее. Будто ломаются шейные позвонки — и я даже слышу этот хруст… в тишине, между вдохом и выдохом.

Кажется, я схожу с ума.

* * *

В «Трёх мётлах» было душно и весело — как всегда по выходным. Доски пола скрипели под толпой, у стойки гремели кружки, за окнами стекло дрожало от ветра, а внутри пахло сливочным пивом, мокрыми шарфами и чем-то сладким — как будто сам воздух здесь был липким от разговоров и смеха.

Бри прошла мимо столика, осторожно удерживая свою кружку обеими руками, как будто от этого зависела её жизнь.

И в этот момент — громкий, безжалостно точный голос Рона:

— Хватит пялиться, ты что?! ВЛЮБИЛАСЬ В МОЕГО БРАТА?!

Мир на секунду остановился. Бри почувствовала, как под кожей поднимается горячая волна — от шеи до ушей.

И ещё хуже стало от того, что ответ прозвучал сразу, почти одновременно — как выстрел:

— Кажется, да, — в унисон сказали Гермиона и Габриэлла.

Бри замерла на шаге, будто её заклинанием прихлопнули к месту. Она медленно поставила кружку на ближайший свободный столик. Очень медленно — слишком аккуратно, слишком заметно. От этого внимание вокруг только усилилось.

— Ты что-то сказала, Бри? — голос Джинни был одновременно удивлённый и… слишком заинтересованный.

— Н…нет, — выдохнула Бри, и это «нет» прозвучало так, будто оно написано дрожащей рукой. — Мне… мне пора.

Она сорвалась с места, будто за спиной загорелся пол. Ей казалось, что на неё смотрят все. Десятки глаз. В том числе — его.

Главное — подальше отсюда. Всё… всё забудут. Скоро… скоро… Нет! Нет. Это ужасно. О чём ты думала, Бри? Хотя… кто не влюблялся? Кто не делал глупостей? Меня поймут… ой!

Она так спешила, что врезалась в кого-то в проходе. Крепко. Настолько, что земля на секунду ушла из-под ног — и если бы чьи-то руки не подхватили её за талию, она бы точно рухнула.

— Эй, Бри. Осторожней… — сказал Джордж.

Его ладонь была тёплой даже сквозь ткань мантии.

— Прости. Можешь меня отпустить, — торопливо сказала Бри, отстраняясь. — Я не упаду.

— Точно?

— Точно.

Он не отпускал взгляд — в нём было слишком много наблюдательности для человека, которого все считают «вторым близнецом».

— Так куда ты так спешила?

Бри сглотнула.

— Подальше от всех, — честно сказала она. Врать Джорджу было бессмысленно: он умел читать людей лучше, чем учебники. — А ты куда шёл?

— К Фреду. Мы кое-что придумали, — он игриво подмигнул.

— Что же?

— …

Он уже открыл рот, но Бри перебила:

— Подожди. По правилам спора вы не должны шалить минимум месяц. Это условие Гермионы.

Джордж усмехнулся — той самой «уизлевской» усмешкой, где дерзость смешана с азартом.

— Нет, ты что-то путаешь. Она сказала: «если я увижу». А она не увидит.

Он сделал шаг назад, будто вдруг вспомнил о срочности.

— Э… Бри, прости, мне пора. Встретимся за десять минут до отбоя на поле для квиддича!

И исчез — быстро, как тень.

Бри осталась стоять с кружкой в руках и ощущением, что её втянули в какую-то воронку, где одновременно стыдно, страшно и… любопытно.

Что ж. Придётся идти, — подумала она.

* * *

В спальне Гриффиндора Джордж лежал на кровати и смотрел в потолок, но видел перед собой не балки — а лицо брата.

Он снова и снова прокручивал дневную ссору. Они никогда так не ругались. Никогда — до сегодня.

«Ты говорил с ней? Почему ты никак не поговоришь? Ты ей… нравишься!» — кричал Джордж.

«Так что тебе мешает её переубедить? Я же знаю, что ты её любишь!» — орал Фред в ответ, и от этого Джорджа хотелось ударить его, а потом обнять, а потом снова ударить.

«Да то, что я думал, что ты перестанешь трепать ей нервы! Смените место встреч с Анджелиной. Она же каждый день туда ходит».

«Анджелине там нравится. И какого чёрта, Джордж? Значит так: как объект её симпатии — я разрешаю тебе меня “отбить”. А если тебе это не по силам, братец, то уж изволите. Я всё сказал».

«Ну и вали», — пробурчал Джордж тогда, но бурчание не заглушало самое главное: у него внутри было слишком много правды, чтобы молчать.

Часы пробили десять. Звук разнёсся по башне ровно и гулко, будто сам замок отсчитывал момент, когда шутки заканчиваются.

Джордж резко сел, упёрся ладонями в матрас и спрыгнул на пол.

Он оделся быстро, почти грубо: рубашка, галстук, мантия. Плеснул на лицо холодной воды из кувшина — ледяные капли мгновенно отрезвили. Расчесал длинные густые рыжие волосы, откинул их назад, будто собирался в бой, а не на разговор.

В гостиной было полутемно. Камин догорал, оставляя алые угли, и тени от них ползли по стенам. Джордж задержался на секунду у портрета, вдохнул, как перед прыжком.

Сегодня всё изменится, — произнёс он про себя.

* * *

Поле встретило Бри пустотой и холодом. Здесь всегда было чуть иначе, чем у замка: ветер свободнее, не ломается об стены, не прячется в арках, а бьёт прямо в лицо — нагло и честно. Трава под ногами скрипела инеем, как старое стекло. Звёзды висели высоко, чужие, равнодушные — будто им вовсе не интересно, кто кого любит и кто кого ранит.

Бри пришла раньше сама не понимая зачем. Будто её сюда позвали не слова Джорджа, а какое-то дурное предчувствие. Она топталась на месте, прятала руки в рукава мантии и ругала себя за то, что вообще согласилась.

Что я тут делаю? Что мы будем обсуждать? “Вредилку”? Смешно. Я уже сама — вредилка. Ходячая.

Когда шаги наконец послышались на дорожке, она выдохнула — и тут же напряглась: Джордж шёл один.

— Ты один? — вырвалось у неё чуть резче, чем она собиралась.

— Да, — спокойно ответил он, но спокойствие было натянутым. — Это проблема?

Бри нахмурилась, и в этом нахмуривании было больше, чем просто вопрос.

— Но как мы будем обсуждать… — она запнулась, — шалость без Фреда?

Она произнесла имя как привычку. Как то, что давно живёт на кончике языка. И тут же пожалела: Джордж едва заметно дёрнулся, будто его ударили не словом — интонацией.

Он помолчал. В темноте было слышно, как ветер гонит по трибунам сухой снег. И как Бри, сама того не желая, дрожит — то ли от холода, то ли от тревоги.

— Бри… — начал Джордж и снова замолчал, будто у него в горле застряли все возможные фразы.

Она ждала, что он скажет что-то обычное: шуточку, план, “а давай вот так”, как они всегда. Но Джордж стоял иначе — не как близнец-Уизли, которому всё по плечу. Он стоял как человек, который слишком долго держал внутри то, что нельзя держать без последствий.

Бри попыталась сделать вид, что всё нормально:

— Я замёрзла, — сказала она и даже заставила себя усмехнуться. — Пойдём обратно в замок. Договорим там.

— Нет, — ответил он слишком быстро. Слишком резко. И шагнул так, что невольно перекрыл ей путь.

Бри моргнула — удивлённо.

— Ты серьёзно? Джордж, что происходит?

Он посмотрел на неё так, будто выбирал: сказать правду или снова спрятаться в шутке. И, кажется, впервые выбрал правду.

— Я… — он сделал вдох, — я устал притворяться, что мне всё равно.

Она замерла. Сердце сделало то самое неприятное: ударило сильнее, чем нужно, и ушло куда-то в горло.

— Притворяться? О чём ты?

Он снял мантию и осторожно накинул ей на плечи — жест получился почти нежным, но руки у него дрогнули.

— Ты дрожишь, — сказал он глухо. — И я не хочу, чтобы ты уходила сейчас. Не так.

Она инстинктивно ухватилась за край мантии, но тут же сняла её, будто прикосновение стало слишком личным.

— Джордж… — голос её стал тише. — Если это из-за “вредилки”… давай завтра.

— Не из-за вредилки, — почти прошептал он.

И вот тут Бри наконец поняла: это не встреча ради шалости. Это… что-то другое.

— Тогда из-за чего?

Он помолчал — и вдруг всё в нём выпрямилось, собралась воля, как перед прыжком.

— Я хочу сказать тебе то, что ты, кажется, и так знаешь, — выдохнул он. — Я люблю тебя. Не как “друга”. Не как “смешную Бри, которая ставит нас на место”. Я люблю тебя по-настоящему.

Тишина повисла такая, что даже ветер будто на секунду отступил.

Бри смотрела на него и не могла подобрать лицо: то ли смеяться от абсурда, то ли плакать от того, как страшно ей сейчас.

— Любишь?.. — голос сорвался на более высокий. — Джордж, это… это невозможно. И откуда мне было знать?

— А письма? — выпалил он, цепляясь за последнюю надежду, за доказательство, что он не придумал всё один.

— Я не получала, — быстро сказала она. — Я клянусь. И… Джордж, я…

Она хотела сказать: я не такая. я не охочусь за вами. я не хочу разрушать. Но слова рассыпались.

Джордж сделал шаг ближе — и вот тут случилось то, что было неизбежно: ревность, которую он держал годами, вылезла наружу и заговорила вместо него.

— Тебе нравится мой брат, — сказал он тихо, но в этом тихом было зло. — Я вижу это. Я слышу это. Ты произносишь его имя так… будто оно у тебя внутри.

Бри побледнела:

— Это нечестно.

— А мне честно? — сорвалось у него. — Чем он лучше? Мы на одно лицо, Бри. Только у него — всё. А у меня — вечное “рядом”.

Он сам понял, что сказал лишнее, и от этого ему стало ещё хуже. Он смотрел на неё и видел не “цель”, не “спор”, не “сцену”. Он видел человека, который может уйти сейчас — и уйти навсегда.

И тогда он сделал самый плохой выбор из возможных: решил не убеждать, а брать силой — хотя бы секунду.

Он схватил её и поцеловал.

Поцелуй вышел рваным, отчаянным — не красивым, не мягким, а таким, каким целуют, когда боятся исчезнуть. Он почувствовал её тепло — и на секунду это показалось победой.

Но Бри мгновенно оттолкнула его так резко, что он едва удержался на ногах.

— Не смей! — выдохнула она, и в голосе была не кокетливость, а настоящий страх.

— Не надо любить его, Бри… — Джордж говорил уже почти ломаясь. — Я не выдержу. Я… я не отступлюсь. Мне конец, если ты…

— Прекрати, — перебила она, и в этом “прекрати” было столько ярости, что воздух вокруг словно стал колючим. — Почему ты решил, что можешь распоряжаться моей судьбой?!

Она шагнула назад — и голос её зазвенел, как тонкое стекло.

— Разве я обязана кого-то любить только потому, что ты этого захотел?! Оставь меня. Слышишь? Оставь.

Она развернулась и побежала по дорожке в темноту — быстро, глотая воздух, будто её догоняла не погоня, а собственные мысли.

Отбежав на несколько метров, она всё же остановилась и обернулась. Джордж стоял там, где и был, — высокий силуэт на фоне чёрного поля, и в этом было что-то страшно одинокое.

Бри на секунду прикусила губу — и тихо, почти шёпотом, сказала то, что ударило сильнее крика:

— Рыжий дурак…

И исчезла во тьме.

Он стоял на месте и смотрел ей вслед, пока тёмная дорожка не проглотила её силуэт.

Ветер бегал по полю, трогал редкие кусты у трибун, шуршал по замёрзшей траве — и каждый этот звук казался Джорджу укором. Он не двигался, будто если останется неподвижным, время откатится назад, и он сможет прожить эти последние минуты иначе: не толкнуть её словами, не схватить, не поцеловать так… отчаянно.

Чёрт.

Как же я мог?

Я же клялся — себе клялся — что никогда не сделаю ей больно.

Ему хотелось выругаться вслух, но звук застрял в горле. В груди стояла пустота, а поверх неё — горячая, стыдная злость на самого себя.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Ну почему чувства всегда берут верх?

Он провёл ладонью по лицу, будто мог стереть с кожи то, что только что произошло. Бри ведь действительно не знала его. Не знала, как он умеет терпеть молча. Не знала, как долго он учился прятать ревность под шутками, а боль — под улыбкой.

Сегодня всё изменилось, — снова и снова крутилась мысль, но теперь звучала не как обещание, а как приговор.

И тут ночную тишину разорвал крик.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!..

Он вздрогнул так, будто этот крик ударил в него физически — в ребра, в сердце. Голова резко повернулась в сторону замка, пальцы сами сжались в кулаки.

Бри…

* * *

Она бежала, почти не чувствуя ног. Каменная дорожка под подошвами была скользкой, холодной — но страх и злость внутри толкали сильнее любого льда.

На губах всё ещё оставался привкус его губ — тёплый, слишком живой, слишком настоящий. От этого хотелось вытереть рот рукавом и одновременно… не трогать, будто это докажет, что ничего не было.

Чёрт. Что это со мной?

Почему я вообще… почему я…

Она влетела в замок, влетела в знакомые коридоры, где эхо шагов всегда звучало громче, чем нужно. Факелы плясали на стенах, бросая на камень рыжие пятна света — издевательски рыжие.

В общей гостиной Гриффиндора было тепло, пахло огнём и мокрой шерстью. Кто-то играл в шахматы, кто-то полулежал у камина. И посреди всего этого — Фред.

Он будто ждал её. Или, по крайней мере, не удивился.

— Эй, — протянул он, приподняв бровь. — Куда так спешим?

Бри остановилась резко. Грудь ходила ходуном, пальцы дрожали, но голос вышел удивительно твёрдым — от обиды и шока.

— Ты знал, что Джордж влюбился в меня?

Фред замер. На секунду — всего на секунду — в его лице мелькнуло что-то человеческое: растерянность, вина. Потом он привычно попытался спрятаться за беззаботностью, но не успел.

— …

— Отвечай! — Бри шагнула ближе, и слова посыпались, как камни. — Ты же знал, верно? Ну ответь ты! Чёрт тебя дери!

Фред выдохнул и сдался — честно, почти грубо.

— Да. Я знал. Но я не хотел тебе говорить. Я думал, он сам…

— Что?! — перебила Бри, и голос сорвался. — Он поцеловал меня и сказал, что любит! Я… я просто в шоке! А раньше нельзя было сказать “да” или “нет”?! Я…

Она запнулась, потому что в горле вдруг стало слишком тесно. Стыд подступил вместе со слезами — злой, унизительный стыд.

— Я… я иду спать.

Она опустила голову и почти бегом скрылась в спальне, хлопнув дверью так, что дрогнуло стекло в ближайшем окне.

Фред остался один у камина. Тёплый свет делал его лицо странно взрослым.

Она ведь совсем его не знает, — думал он, глядя на дверь.

Не знает, что Джордж умеет любить так, что это ломает.

Не знает, как ему больно видеть её взгляд — не на него.

И внутри Фреда, где обычно жили только азарт, смех и жажда шалостей, шевельнулось другое: упрямое желание всё исправить — по-своему, по-уизлевски.

Дурочка, — подумал он без злости. — Но, кажется, я могу это исправить.

И в голове шутника родилась мысль. Гениальная — как ему показалось. И опасная — как обычно.

* * *

Позже, в «Трёх мётлах», было шумно, тесно и сладко пахло сливочным пивом. Фред нашёл Джорджа не сразу: тот сидел в углу, не улыбался, не пил, даже не смотрел по сторонам. Так сидят люди, которым сделали больно — и они не знают, куда деть руки.

Фред сел напротив без лишних церемоний.

— Привет, братишка…

Джордж не ответил. Только пальцы сжали кружку чуть сильнее.

— Слушай… — Фред почесал затылок, словно подбирал слова. — Я знаю, мы повздорили. Но сейчас это не так важно.

Джордж наконец поднял на него глаза. В них не было привычной искры. Только усталость.

— Она меня отвергла, — тихо сказал он.

Фред кивнул. Не издевательски. По-настоящему.

— Я знаю. Но у меня есть план. Ты можешь… — он наклонился ближе и понизил голос, — ты можешь влюбить её в себя. И я даже знаю как.

Джордж усмехнулся — криво.

— Как?

— А вот послушай…

И Фред начал излагать свой план так, как он умел: быстро, азартно, с уверенным блеском в глазах, будто речь шла о розыгрыше, а не о сердце человека.

* * *

На следующий день они пришли на урок и первым делом направились к Бри. Она сидела за партой, уткнувшись в пергамент, и делала вид, что их не существует. Но по тому, как напряглись плечи, было ясно: она всё слышит, всё помнит, всё чувствует.

— Привет! Как дела? — весело начал Фред, словно вчера не было ночи, поля и крика.

— Нормально, — буркнула Бри, не поднимая глаз.

Фред сделал вид, что не замечает ледяного тона.

— Да ладно, не кисни. Прости нас. Мы были дураками, — он говорил слишком легко — и это бесило. — Но, думаю, тебе понравится наше изобретение. Сами создали. Вот! Глотни.

— Что?..

Она не успела отодвинуться. Фред сунул ей в руку маленький пузырёк — стекло холодное, как вода из озера — и практически заставил сделать пару глотков.

Жидкость оказалась горькой, вязкой. Бри закашлялась, глаза заслезились.

— Вы… идиоты! — она вскочила, сжимая горло. — Что за гадость вы мне суёте?! Я… я…

Мир качнулся. В животе будто завязали узел.

— Ой… мне кажется плохо… я сейчас…

И она выбежала из класса, едва не сбив стул.

Фред мгновенно посерьёзнел и наклонился к брату:

— Беги за ней. А я сделаю остальное.

И исчез в противоположную сторону — к Большому залу.

Джордж, не споря, рванул вслед за Бри.

* * *

Коридор возле уборной был пустым и холодным. Бри бежала, прижимая ладонь ко рту, как будто могла удержать тошноту усилием воли. Перед глазами расплывались факелы, и камень под ногами казался чужим.

На последнем повороте она врезалась в кого-то — в крепкое плечо, в чужую грудь.

— Извини… — выдохнула она машинально и попыталась обойти.

Но руку перехватили. Слишком крепко.

Парень, которого она не сразу узнала (и это было хуже всего), прижал её к стене. Камень был ледяной, как наказание.

— Эй, эй… куда такая красивая? — пробормотал он, и в голосе было липкое удовольствие.

У Бри закружилась голова. Она попыталась оттолкнуть, но силы будто утекли сквозь пальцы вместе с этим проклятым зельем.

— Отпусти… — прошептала она. — Пожалуйста…

Он наклонился ближе, шептал что-то про любовь, про “давно смотрел”, про “никто не узнает”. От его дыхания пахло сладким — и это делало всё ещё отвратительнее.

Бри в отчаянии оглянулась по коридору. Никого. Ни шагов. Ни голосов. Только её собственное тяжёлое дыхание.

— Кто-нибудь… — прошептала она, не уверенная, что звук вообще вырвался наружу.

И вдруг — резкий вскрик.

Парень отлетел назад, словно его дернули невидимой верёвкой. Упал на каменный пол, ударился, зашипел.

— Экспеллиармус! — прозвучало над ухом, быстро, чётко.

Бри увидела лишь силуэт — тень на фоне факелов, рыжий отблеск волос. Узнала бы она его среди тысячи? Да. Даже в полумраке. Даже в панике.

Он не подошёл к ней сразу — будто боялся напугать. Только сказал низко, почти свирепо:

— Убирайся отсюда.

Парень застонал, отползая.

Бри пыталась вдохнуть — и не могла. Тело дрожало. В голове гудело.

Она сделала шаг — и ноги подкосились.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем темнота накрыла её, — тёплые руки, удерживающие её, чтобы она не ударилась.

И запах мантии — знакомый, домашний, гриффиндорский.

* * *

Ночь ей снилась рвано, как будто кто-то пролистывал страницы без разрешения. Снился Джордж: то он протягивал руку и вытаскивал её из воды, то стоял напротив и говорил жёсткие слова, от которых хотелось плакать. Она путалась, пыталась что-то объяснить — но сон не слушал.

А потом над ухом прозвучал голос — мягкий, тихий:

— Просыпайся. Уже утро.

Эти слова подействовали как ледяной душ. Бри распахнула глаза.

Она была в своей комнате. Солнечный свет падал на постель, золотил пыль в воздухе. Голова тяжёлая, во рту сухо. Рядом — на стуле — сидел Джордж. Он выглядел так, будто не спал.

— Привет, — сказал он неожиданно легко, но улыбка была осторожной, будто он боялся её сломать.

Бри с трудом сглотнула.

— Привет… — выдохнула она. — Что со мной вчера случилось?

Джордж потер ладонью шею — жест нервный, почти мальчишеский.

— Это… — он помолчал, — Фред перепутал банки. Дал тебе снотворное вместо нашего “изобретения”. Тебе стало плохо, ты побежала в уборную. Я… я побежал за тобой. И нашёл тебя возле туалета с одним парнем.

Бри нахмурилась — вспышка памяти резанула: холод стены, чужое дыхание, страх.

— Поскольку тебе было плохо… я понял, что ты вряд ли собиралась любезничать с ним, — сухо сказал Джордж. — Я направил на него Экспеллиармус. Потом принёс тебя сюда. Ты спала.

Она медленно огляделась, словно проверяя реальность.

— А ты… всё это время спал со мной?

Джордж резко вскинул руки — будто защищаясь.

— Нет! Что ты! — торопливо. — Я спал вон там.

Он кивнул на кресло у камина. Камин был холодным, но плед на кресле был смят — правда.

— Вот так. А как ты себя сейчас чувствуешь?

— Вроде нормально… голова только немного болит.

— Это из-за снотворного.

Наступила пауза. Тёплая, неловкая. Слишком человеческая после вчерашнего.

Бри опустила взгляд на свои руки.

— Слушай… то, что случилось там… — тихо начала она. — Это просто… я не знала, как реагировать. И…

Джордж не перебил. Только смотрел — спокойно, терпеливо. Как будто впервые в жизни решил не давить, не торопить.

— Ничего страшного, — мягко сказал он. — Я буду ждать, пока ты не поймёшь, что ты ко мне чувствуешь. По-настоящему.

Бри сглотнула. Грудь сжалась — не от страха, а от стыда и благодарности вперемешку.

— Ладно… — прошептала она. — Прости меня. Хорошо?

Той ночью шёл дождь — мелкий, настойчивый, почти ласковый. Он не бил по стеклам, не хлестал, не требовал внимания. Он шептал. Шептал так, будто знал о тебе больше, чем ты сама, и потому имел право лезть в мысли. Этот дождь всегда внушал Габриэлле неуверенность — и, если честно, иногда даже страх.

С детства она ему не доверяла.

Вроде бы что плохого: прохлада в знойный день, свежесть, запах мокрой земли, обещание облегчения… Дождь умел говорить именно так — манить выйти наружу, раствориться в его шёпоте, поверить, что всё станет проще. Но маленькая Габриэлла слишком хорошо помнила, как после этого “проще” вдруг приходили дрожь, одиночество и странное ощущение, будто кто-то невидимый смотрит на тебя сквозь воду.

Сейчас, спустя столько лет, она не забыла этот шёпот. Стоило закрыть глаза — и он тут же возникал внутри, будто крошечными пальцами кто-то барабанил по несуществующему окну. И вместе с этим возникало другое: неподвижность. Как будто тело превращалось в статую — сидишь на кровати, не двигаешься, смотришь в темноту и не понимаешь, почему не можешь просто лечь и уснуть.

Это всё дождь, — утверждал разум, цепляясь за единственное объяснение, которое не пахло правдой.

* * *

За дверью было тихо. Тишина в замке особенная: она не пустая, а наполненная чужими шагами, далёким потрескиванием факелов и эхом, которое живёт в камне. Но этой ночью даже замок, казалось, затаился, уступив место шёпоту дождя — и он звучал почти как голос самой ночи.

Потом раздались шаги. Не одинокие — парные. И голоса: двое взрослых, мужчина и женщина, тихо переговариваются где-то на лестнице, как будто боятся разбудить чужие судьбы.

Дождь “улыбнулся”. Молния вспорола небо коротким белым лезвием — и на миг коридор снаружи вспыхнул, как сцена, где всё видно слишком ясно.

Да-а-а… — будто шепнул дождь темноте. — Наверное, хорошо всё знать и наблюдать со стороны. Жаль, что они ничего не знают… хотя так даже интереснее.

Тьма молчала. Тьма всегда молчит — она не любит выдавать себя.

* * *

Сегодня я всё же тебя найду.

Мысль появилась у Габриэллы внезапно — как будто кто-то толкнул её изнутри. Она не успела бы объяснить, почему именно сегодня. Просто знала: если сейчас снова спрячется, снова “переждёт”, снова сделает вид, что ничего не происходит — она утонет в этом холодном, липком ощущении неопределённости.

Ты был так…

Ты был…

Она оборвала сама себя, потому что каждое “ты был” немедленно тянуло за собой другое имя. Фред. И это имя всё ещё жило где-то на самом видном месте её сознания — как заноза, как привычка страдать, как удобная, заранее понятная боль.

Она пыталась. Правда пыталась забыть Фреда. Простить Джорджа. Принять, что всё вышло… неправильно. И, кажется, старалась так отчаянно, что перестаралась: теперь её изматывала не только ревность, но и вина. И желание всё назвать своими именами.

Надо просто найти его. Поговорить. Увидеть. Сказать — хоть что-то.

Оставалось проверить только гостиную Гриффиндора. Если он и прятался — то там, где его привыкли считать “своим”. В тепле. В безопасности. В месте, куда можно уйти и не играть роль.

Ты хорошо прячешься, милый… — подумала она и тут же вздрогнула от собственного “милый”.

Хватит. Прекрати меня мучить.

Тише, девочка, — ответил внутренний голос, такой же мокрый и тихий, как дождь за окном. — Если ты решила — иди до конца.

Она ступала осторожно, почти бесшумно. Пол в гостиной Гриффиндора был тёплый от камина, но всё равно скрипел под подошвами — как будто жаловался. Огонь горел низко, спокойно, сонно; красные угли светились внизу, как раздавленные звёзды.

И там, на диване, сидел Джордж.

Он смотрел в камин так, будто пытался вычитать в огне ответ. В его позе не было привычной разболтанности. Плечи чуть опущены. Руки сцеплены. Взгляд неподвижный. Габриэлла поймала себя на странном: она никогда не замечала за ним такого внимания к огню. Как будто он всегда был движением, а сейчас стал тишиной.

Сердце стукнуло — и стало тесно в груди.

— Джордж? — позвала она тихо, будто боялась, что если скажет громче, всё исчезнет.

Он вздрогнул — не сильно, но заметно. Повернулся.

— А? — рассеянно. Потом взгляд сфокусировался. — А, это ты. Чего хотела?

Слова грубые. И всё же в них было не отвращение — усталость. Такая усталость, от которой люди звучат жёстко, потому что иначе развалятся.

— Я… беспокоюсь за тебя, — выговорила она, подходя ближе. — Ты не был на уроках, на обеде… Я повсюду тебя искала.

Его брови поднялись — как будто это оказалось неожиданнее любой магии.

— Ты волнуешься за меня?

— Да, — ответила она почти раздражённо, потому что вопрос был глупый, а сердце — слишком честное. — А что такого?

Он будто хотел сказать что-то колкое — привычное. Но не сказал. Вместо этого спросил, тихо, почти по-детски:

— Но почему?

И вот тут всё, что она репетировала мысленно, рассыпалось. Она присела рядом, слишком близко — и сразу почувствовала жар от его плеча, запах дыма и ткани, и то, как её лицо вдруг начинает гореть.

У него были глаза цвета тёмного шоколада. Эти глаза часто смеялись. Но сейчас в них была ночь — и от этого они казались глубже, опаснее.

— Потому что… — шепнула она, и горло пересохло. Ты мне нравишься. Простые слова. Ужасные слова. Спасительные слова.

Он повернулся к ней — и оказался так близко, что между их губами осталось всего несколько миллиметров. Ей стало страшно поднять глаза, страшно вдохнуть, страшно пошевелиться — как будто любое движение разрушит нечто хрупкое.

— Продолжай… — прошептал он не в воздух, а прямо ей в губы.

Её сердце ударило так сильно, что ей показалось — он услышит.

— …ты мне нравишься, — выдохнула она. — Я врала тебе. Себе. Ты всегда был… недоступный. А Фред… — она зажмурилась, будто имя обожгло. — Мне нужно было страдать. Я не знаю. Я несу чушь.

Она боялась поднять глаза. Боялась увидеть насмешку. Боялась увидеть жалость. Но когда всё же посмотрела — он улыбался.

Не той шальной улыбкой, которой он развлекал зал. А маленькой, тихой. Как будто на секунду стал собой.

— В точку, — сказал он и очень осторожно коснулся её губ — робко, будто спрашивая разрешения каждым миллиметром.

Этот поцелуй был совсем не таким, как их первый. Тогда — боль, ярость, срыв. Сейчас — осторожность, тепло, бережность. Как будто он понимал: одно неверное движение — и она уйдёт навсегда.

Габриэлла не сразу ответила — не потому, что не хотела, а потому, что не верила. Но когда ответила… мир будто встал на место. У него оказались удивительно нежные губы — мягкие, чувствительные. В поцелуе не было победы, только признание: да, я здесь. да, я остаюсь. да, мне важно.

Он длился, наверное, пару минут. Для мира — миг. Для неё — целая жизнь.

* * *

Она любила его.

Сначала ей было страшно признаться в этом даже самой себе. Когда она была маленькой, она часто спрашивала у родителей: “Что значит — любить?” И они смеялись, папа крепче прижимал маму, мама улыбалась и отвечала: “Вырастешь — сама узнаешь”.

Тогда ей казалось, что это уход от ответа. Теперь она понимала: они просто не могли объяснить словами то, что живёт не в словах.

Она полюбила его — не одним ударом, а незаметно. Собирала любовь по крупицам, как собирают тепло зимой: из взглядов, из привычек, из смешных мелочей, из того, как он молчит, когда ему плохо.

Она пыталась спрятаться за разумом. Разум, не умеющий любить, предложил “логичное решение”: придумать другую любовь. Любовь к его брату — яркую, удобную, понятную даже в своей боли.

Но настоящая любовь всегда найдёт выход из самого хитрого лабиринта.

Ей было хорошо просто сидеть рядом и смотреть, как горят дрова в камине. Как огонь дышит, как свет делает рыжие волосы ещё рыжее, как на его лице появляются тени — и от этого он кажется серьёзнее.

— Бри, — ласково позвал он. — О чём ты так задумалась?

Она посмотрела на него и улыбнулась — мягко, по-настоящему.

— Помнишь, как ты впервые поцеловал меня? — вдруг спросила она.

Он фыркнул, припоминая.

— А-а-а… хочешь, чтобы я опять извинился?

— Нет, — она покачала головой. — Я просто… вспоминала. И если бы тот день повторился, я уверена, я бы повела себя иначе. Ты признался мне, и…

— И я, — перебил он, — задал самый идиотский вопрос в своей жизни!

Он рассмеялся — громко, по-уизлевски, так, что даже камин будто встрепенулся.

Она засмеялась вместе с ним, потому что смех вдруг снял с неё остатки напряжения.

— Да нет… вопрос был… — она искала слово, — честный.

— Детский, — добавил он, продолжая смеяться. — Детский и отчаянный.

Она кивнула.

— Но ты так серьёзно спросил: “Знала ли ты, что я тебя люблю?” И… кстати. Про какие письма ты тогда говорил?

Его улыбка дрогнула — чуть-чуть. Как будто за шуткой на секунду показалась тень.

— Да, именно так… — пробормотал он, глядя в огонь, а не на неё. — Не нашлось других аргументов. Просто вылетело.

— Я тогда очень испугалась, — призналась она, потупившись.

— Ага, ага, — закивал он нарочито. — “Это невозможно…”

Он вдруг схватил её в охапку и прижал к себе так крепко, будто боялся потерять прямо сейчас, в тёплой гостиной, среди собственных воспоминаний.

— А когда у тебя иссякли аргументы… — начала она, но он наклонился к её уху и прошептал, горячо и смешливо:

— То я поцеловал тебя, а ты влепила мне ТА-А-АКУЮ пощёчину!

— Это было машинально! — пискнула она и уткнулась лицом ему в плечо от стыда.

Он отстранился и посмотрел так, будто искренне поражён.

— Машинально?

— Ну… я же извинилась почти сразу…

— Ага, — протянул он. — Я помню этот день. Это было три месяца назад. Прям “сразу же”.

Он сделал паузу и весело посмотрел на неё, ожидая, как она выкрутится.

Она не стала выкручиваться. Просто потянулась и поцеловала его сама — коротко, уверенно.

Он ответил сразу, будто ждал этого целую вечность.

И ей снова показалось: ну не может быть так хорошо человеку на земле. Как будто в этом тепле есть какая-то ошибка, за которую сейчас придётся расплачиваться.

* * *

А где-то снаружи дождь продолжал шептать.

И ещё кто-то смотрел.

Да-а-а, — будто сказал голос ночи — насмешливый, ленивый. — Братец был прав: люди — странные создания.

Ночь промолчала. Но, похоже, это никого не волновало.

Сколько я на них смотрю… предсказуемые. Мужчинам в этом мире всегда приходится идти на хитрость, чтобы добиться расположения женщины.

Голос стал тише — почти доверительным.

Вот посмотри. Она ведь не подозревает, что в тот день в его руке была зажата колбочка.

Ночь молчала упрямо.

Знаешь какая? Угадай, почему она к нему пришла. Почему была такой… смелой. “Феликс Фелицис”. Где он только добыл его — вот вопрос.

И после короткой паузы — уже без насмешки, почти тяжело:

Видимо, сильно её любит. Или сильно боится её потерять.

Дождь за окном шептал дальше — и в этом шёпоте теперь слышалось не обещание облегчения, а предупреждение.