Не проверялось на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Птички летают и гадят везде:
Таков природы закон.
… коровы не могут летать,
Но их вам заменит дракон.
Хельга Эн-Кенти
Маленький Ахихиро с хохотом несется по веранде, пытаясь поймать мотылька, но спотыкается и падает. Подоспевшая к малышу мать убеждается, что ребенок ничего себе не разбил и принимается утешать.
— Ну что ты ревешь, плакса? А если тебе в бою руку отрубят или придется делать харакири?
Ахихиро слушает мать, всхлипывает и затихает.
— Все, теперь в постель, живо. Отец вернется и рассердится тому, что ты еще не спишь.
— А сказка?
— Про дракона?
— Про дракона и про принцессу.
— Хорошо.
Уложив сына, Харуки возвращается на веранду ждать мужа. Судя по перехваченной утром записке вернется он поздно и нетрезвым.
То, что возле тушечницы в кабинете мужа появляются послания, написанные не ей, Харуки обнаружила с год назад. Несколько дней ходила словно в воду опущенная. Поговорить о своей тревоге с Икаку-сама не решилась даже письмом. Но и терпеть сил не доставало.
Тогда она решила сперва самой во всем разобраться. Если это переписка с другой женщиной, то так тому и быть, она смирится с выбором мужа. Но она должна знать правду.
Момент просмотреть переписку Икаку представился быстро. Харуки едва ни выронила листок из задрожавших рук, когда увидела на нем знакомый размашистый росчерк Ханавы-сана:
«И куда пойти нам вечером, блин?
Не вопрос для настоящих мужчин.
Для того, чтоб мирно выпить сакэ
Самураю не надо причин».(1)
И верно. Непонятная переписка появлялась, когда Ханава-сан приезжал из своего медвежьего угла в центр. Против общения Икаку с колдуном госпожа Кучаку не возражала. В конце концов, и грозный дайме имеет право на капельку неформального, дружеского общения. А что лучше, чем сакэ стирает сословные границы? Правильно, много сакэ. Но Ханава меру знает.
Ну, вот, сглазила. Из глубины сада показались, горланя песню, идущие в обнимку дайме и ронин-колдун:
На траву легла роса густая,
Полегли туманы, широки.
В эту ночь решили самураи
Перейти границу у реки.
Да здравствует микадо! Банзай!
Впрочем, все оказалось не так запущено, как сразу послышалось. Видимо, у дуэта и без примеси сакэ со слухом неважно. Во всяком случае, после нескольких чашечек чая Икаку-сама оказался вполне в состоянии ее выслушать.
— Юко-тян влюбилась.
— Наконец-то. И в кого?
— В этом и проблема. Она это скрывает, но скорее всего, кто-то весьма далекий от клана Кучаку.
— Из чего такие выводы?
— Сегодня утром горничная нашла в комнате Юко ее переписку, доложила Айме-сан. Та страшно разгневалась, но мне удалось убедить тетушку не поднимать шум, пока ты сам во всем ни разберешься. Вот, прочти:
«Ты стояла, любуясь цветами,
И горела закатом вода.
Станем мы не просто друзьями.
И тогда… Буду рядом я
Клан или не клан там.
Не оставлю в кружеве льда.
Уведу тебя даже у принца
И тогда…»
— Да, уж, паренек излишним владением каллиграфией не испорчен… И по содержанию: у сына микадо точно алиби. А что про это Юко думает?
— Пропажу писем она не заметила. А то, что она влюблена, и без стихов видно: глаза сияют, порхает, как бабочка. И ответ имеется:
«Ты сейчас не со мной.
Это грустно.
Ничего, я дождусь. Не беда.
Я сумею открыть свои чувства.
И тогда….»
— Н-да… Кажется, девочка всерьез влюбилась.
— Похоже, что да.
— Мало ли кто его подослал. Это может быть опасно.
— А может быть и нет. Может парень просто хочет добиться успеха в жизни, приблизившись к клану Кучаку. Или, если он так же молод, как и Юко, они просто бездумно отдались первому чувству.
— Я им отдамся! Башку сверну гаденышу! Нет, ну Юко-то о чем думает?! Она же Кучаку!
— Кто б говорил.
— Что делать-то?
— Не пороть горячку. Ты на него аккуратно посмотришь, разузнаешь кто да как. Потом видно будет.
— Да как же я про него разузнаю, если даже имени нет?
— Имя-то как раз есть. Я вечером поболтала по душам с Юко. Тайна — тайной, но молчать-то о ней терпежу нет. Правда, все свелось к восторженным вздохам: «Он такой… Такой! Такой!!» Из конкретного, только то, что зовут его Косяку и встречаются они на ярмарке в таверне «Фудзи-до». Вроде бы там про него все слышали.
— Час от часу не легче. Ладно, наведаемся завтра на ярмарку.
На большую ярмарку Мож-Ая обычно со всех островов народ съезжался. Так что, наместнику острова было с кем пообщаться и за чем проследить. Да и госпоже Кучаку по лавкам пройтись небезынтересно оказалось. А после столь насыщенно проведенного дня — самое время и в «Фудзи-До» заглянуть.
В заведении весьма многолюдно даже с учетом ярмарочного дня. В таверне напротив народу гораздо меньше. Естественно, место для дайме с супругой нашлось без проблем.
— Чего-то у тебя сущее столпотворение сегодня? — уточнил обстановку у пришедшего лично принять заказ дорогого гостя хозяина Кучаку.
— Так ведь Косяку нынче у нас. Вы же из-за него пришли.
— Верно. Ну, и?...
— Сей момент! Косяку, бездельник, не заставляй людей ждать!
Из-за ширмы появляется невысокий паренек в линялом кимоно с бивой (2) в руках. Сев на небольшое возвышение в центре зала, начал настраивать инструмент. Хозяин подошел к музыканту и что-то быстро зашептал ему на ухо. Видимо, о присутствии наместника в зале предупредил. Парень поднялся на ноги, почтительно поклонился в указанном хозяином направлении и, вновь опустившись на свое место, заиграл. Выбрал видимо самое патриотическое из репертуара:
Грузчики в порту, которым равных нет,
Отдыхают с танкаю и хокку.
Если вы чуть-чуть художник иль поэт,
Вас поймут в Мож-Ае с полуслова.(3)
Голос у заморыша оказался не просто сильным, но неожиданно низким и глубоким. Впрочем, дайме Кучаку волновало вовсе не это.
— Балалаечник?!
Харуки успокаивающе положила свою руку поверх руки мужа. Лицо Кучаку Икаку оставалось непроницаемым, но она-то знает, что сейчас его просто распирает пламя гнева. Наверное, играй кабацкий певец не на трехструнной биве, а на модном иностранном кото (4), дайме легче б смирился с выбором сестры.
Тем временем певец затянул долгую и тягучую балладу о любви, затем снова героический гимн про то, как броня крепка и кони наши быстры. Пел он искусно, но у дайме начало складываться впечатление, что собравшиеся ждут от исполнителя чего-то иного. Неторопливо перекусив, Кучаку Икаку поднялся с места и направился к выходу. За тем, что за песенки исполняет Косяку-сан, проследят и без него. Едва ли что-то сильно крамольное, иначе бы дайме об этом уже знал.
В новых обстоятельствах тексты, которыми можно припугнуть наглеца, могут пригодиться. Глава клана Кучаку не опустится до того, чтобы преступить закон ради мести какому-то грязному музыкантишке. Но вот опробовать на своей шкуре всю силу мудрых законов микадо гаденышу придется. Этим и займемся.
Жену же дайме спросил о другом.
— Каково твое мнение, Харуки-сан?
— Мальчик очевидно не ровня Юко. Честно говоря, не понимаю, что она в нем нашла. Но и опасным он не выглядит. Думаю, если им не мешать, то само пройдет: ярмарка кончится, паренек уедет.
— А Юко с подарком в подоле останется. Знаем мы этих артистов голоштанных: привыкли к доступным девкам, почтение к знати совсем потеряли!
— Не горячитесь, господин мой. Пока мы даже не можем быть до конца уверенны, что это тот самый Косяку. Мало ли на ярмарке Косяков?
— Ну, это — пока. Сердцем чую: он.
Впрочем, намерения немедленно вырывать жало у скорпиона дайме не выказывал. Напротив, отправился в порт по делам военного флота. Госпожа Кучаку же заглянула еще в пару-тройку модных лавок. В общем, в поместье они засобирались уже под вечер.
Дайме распорядился зажечь факелы, чтоб ускорить движение, когда к его паланкину подбежал один из оставленных в «Фудзи-до» стражей.
— Что-то случилось, Икаку-сама? — спросила Харуки.
— Уж случилось… Этот урод Косяку увел Юко-тян в рододендровые кусты, что у скалистого пляжа. Я туда, а ты отправляйся домой. По дороге стишки почитай, что мои люди за музыкантишкой записали.
— Вы отправитесь туда один, господин мой?
— Нет, блин, позову кучу слуг, чтоб потом весь Мож-Ай про мою сестру судачил.
— Позвольте мне быть рядом с вами. Если Юко нуждается в защите вашего меча, я не стану помехой. Но если она там добровольно, то мне легче удастся отговорить ее от необдуманных поступков.
— Пожалуй.
Они оставили слуг у дороги в сотне тё (5) от злополучных зарослей рододендрона — излюбленного места влюбленных парочек с серьезными намерениями. И то верно, почему бы молодому господину с супругой не провести романтическую ночь под луной?
Ночь и верно выдалась теплой, луна — круглой, а шелест волн, доносящийся с близкого пляжа — ласковым. Но слуги сильно разочаровались бы, увидь они замершего в кустах господина. Не до жены и прочей романтики ему было.
Они сумели буквально подползти к сидящей на охапке ветвей парочке. Честно сказать, преследователи налетели бы на них сходу, если бы секундой раньше юным влюбленным не надоело целоваться, и Юко не залилась бы счастливым смехом. Теперь же дайме, лежа на пузе, ждет момента вмешаться.
А он все не наступает. Парень старательно держит дистанцию не меньше чем в сяку (6) от девушки и руки не распускает. Напротив, Юко всячески намекает на желательность сближения — ластится, потом капризно заявляет, что замерзла. Косяку сперва осторожно отстраняется, потом молча снимает с себя верхнее кимоно и заворачивает в него подружку. Та уже открытым текстом сообщает, что в его объятьях ей было б куда теплее.
— Не надо, Юко-тян. Не проси. Я могу не сдержаться…
— Ну и балбес.
Сообщившая это девушка, кажется, не особо обиделась. И уж точно не испугалась.
Наконец, они, взявшись за ручку, направились к дороге. Вскочивший на ноги дайме рванул было следом, но сидевшая на валуне рядом жена поймала его за рукав кимоно.
— Подождите, господин мой. Не следом. Выйдем к нашему экипажу и через сотню тё встретим их как бы случайно.
— Верно. Ты не устала?
— Нет, что вы. Стишки этого мальчика весьма занятны:
Не воюем, не сеем, не строим,
Мы гордимся общественным строем.
Мы бумажные важные люди,
Мы и были, и есть, мы и будем.
Наша служба трудна изначально,
Надо знать, что желает начальник.
Угадать, согласиться, не спорить,
И карьеры своей не испортить.(7)
А дальше персонально с должностями и именами. Про вороватого начальника порта, про дурака — начальника городской стражи и про купцов-жуликов.
— Ну-ка, ну-ка.
Кучаку на ходу принялся просматривать листы. Благо огромная луна позволяла читать как днем.
— Языкат, паршивец. Чего это наши служилые это всю ярмарку терпят и жаловаться не прибежали?
— Наверное, потому что то, о чем поет этот паршивец, правда?
— Тогда он как-то слишком хорошо информирован для залетного горлопана-балалаечника. Да еще и с амбициями:
«Вставая после ударов, я продолжаю смеяться,
Слёзы — это для слабых. А к слабому мир жесток.
И пусть в лицо или в спину меня называют паяцем.
Попасть под мою улыбку боятся, как под клинок».(8)
Не прост, сопляк, ох, не прост. Тем хуже для него.
Развить мысль до логичного вывода о том, а не танский ли шпион на Мож-Ае завелся, дайме не успел. Они чуть промахнулись и вышли дальше по дороге от того места, где стоял экипаж наместника. За то в считанном десятке тё от Юко с приятелем.
Очень вовремя вышли. Потому что на ночной дороге оказалось как-то не по-ночному многолюдно. Два крепких оборванца с ножами неторопливо наступали на ощетинившуюся тессеном девушку. Ее кавалер беспомощно переминался с ноги на ногу за ее спиной. Разбираться с тем, на что именно позарились нападавшие Кучаку было недосуг. На его окрик стража примчалась в считанные секунды. Лихие люди, заметившие появление новых персонажей, рванули было прочь, но от отряда Кучаку так просто не убежишь.
Господин наместник давал распоряжения на счет отправки схваченных разбойных людишек куда следует и старательно не замечал спасенных прохожих. Шаги конвоя стихли на ночной дороге. Теперь Юко решилась шагнуть навстречу Икаку, чтобы склониться в церемонном поклоне.
— Благодарю вас, брат мой.
Тот только жестом отправил ее в объятья Харуки, где девочка наконец разревелась всласть. Опережая обнявшихся дам, дайме зашагал к паланкину. Но его окликнул начальник стражи.
— С этим-то что делать?
Кучаку Икаку кажется впервые перевел взгляд на почтительно склонившегося перед ним музыканта. В драку он все-таки пытался вмешаться, или это стражники походя на нем нижнее кимоно вдрызг разорвали? Взгляд непроизвольно фиксирует, что, не смотря на худобу, малый вовсе не хил. Жгуты не выпирающих перекаченностью, но железных мышц. И куча застарелых, двух-трех летней давности шрамов. Это где же тогда совсем мальчишку так отоварили?
— А ты, молодец, случаем не базарный вор? — думает вслух в том же, что и его господин направлении начальник стражи.
Второй стражник ударом рукояти меча в спину сшибает парня с ног и, прижав ногой к земле, упирается между лопаток уже острием клинка. Дайме не вмешивается.
— Я не вор, отпустите меня Кучаку-доно, а то…
— А то, что? — весело ржут стражники.
— Плохо будет.
— А ты наглец.
— Отпустите его, — наконец одернул слуг наместник: — отправьте в судебное присутствие. С учетом содержания куплета про нашего судью, палок за непочтительное высказывание о старших и властьимущих Косяку-сан бесфамильный схлопочет уже завтра без всякой судебной волокиты.
Мелькнувшая в мольбе музыкантишки угроза не напугала. Разве что странной показалась. Но способный отстоять свою честь делом не станет молоть языком, угрожая. Довольно об этом ничтожестве. Однако, ничтожество не унималось.
— Простите, Кучаку-доно. Прикажите отпустить меня сейчас, а к судье я утром сам приду. У меня на попечении маленькие брат и сестра. Они сейчас дома одни, и им страшно.
— Хорошо. И проводите его до дому, что ли. А то обидит кто по дороге.
Устроившись в экипаже Икаку предупредил сестру.
— Я послал слугу к Айме-сан с запиской о том, что ты с нами. Так что тетушка не волнуется. Но и сама лишнего не болтай.
— Спасибо, брат.
Потом ехали молча. Только Юко то и дело бросала тревожные взгляды на Икаку. Ждала упреков и нравоучений. Но брат молчал, от чего становилось только тошней. Наконец он встретился с сестрой глазами.
— Ты хочешь о чем-то поговорить?
— Нет… Наверное. Но не сейчас.
— Хорошо.
Большую часть утра следующего дня Кучаку Икаку провел за разбором бумаг. Его не беспокоили. Даже жена, заглянув пару раз из-за сёдзи, отвлекать не стала. Появившуюся со стороны террасы Юко он заметил, но разрешать ей переступить порог не торопился. И только решив, что промурыжил сестрицу достаточно, кивнул.
— Заходи.
Девушка сделала несколько шагов в глубь комнаты и опустилась на циновку сбоку от рабочего стола.
— Из города доложили, Косяку-сан не в бега отправился, а и правда в присутствие с утра пораньше притопал. Не ожидал, честно говоря.
— Мне можно съездить на ярмарку?
— Прямо сейчас?
— Да.
— Зачем?
— Хочу внести выкуп наказания Косяку. (9) Ты, как местная власть, дашь согласие на внесение выкупа?
— С чего бы мне возражать против пополнения казны? Только объясни пожалуйста, почему за счет клана Кучаку?
— Потому что тексты песен мы сочиняли вместе.
Юко выдержала паузу, но поняла, что новых вопросов не будет, испросила дозволения брата удалиться. Тот кивнул. не отрываясь от бумаг.
За сестру он теперь спокоен. Поганец-Косяку не опасен более. Даже если они еще раз-другой встретятся, Юко не допустит неподобающей близости со слабаком. Она пойдет за мужчиной, которым сможет восхищаться, а не жалеть. Сейчас она из чувства справедливости поможет от части при ее участии попавшему в передрягу человеку. Не более того.
Все получилось даже удачнее. Попирающий устои почитания начальства нахал вроде бы наказан. Но при этом народ, с удовольствием слушавший горлопана, в курсе, что их любимец пострадал куда легче, чем должен, из-за вмешательства человека из правящего клана. В общем, и волки сыты, и овцы целы, и уважение к Кучаку подросло.
В таком благостном расположении духа, в коем и с пути буси (10) в кустики свернуть — раз плюнуть, дайме Кучаку пребывал остаток этого и утро следующего дня. А когда назавтра, закончив разбор утренней почты, наместник уж совсем собрался испить чайку в компании Харуки, ему доложили о визитере. Принимать его — очевидно лишнее, но дайме стало интересно.
И вот перед ним склонился в подобающей разнице между их положениями позе музыкант Козяку.
— Я пришел сказать, что верну вам долг.
— О чем это ты? — изобразил чуть ленивое изумление дайме.
— Вчера вы заплатили за мое освобождение. Я не самурай, но своя гордость есть и у меня. Я верну заплаченные за меня деньги.
— Даже боюсь и спросить… Каким образом?
Юко их не видит, а значит, можно не стесняться в выражении своего презрения к этому типу. Чего он хочет? Чего-то же он хочет… Но Косяку даже в этом разочаровал.
— Я не знаю.
— Тогда чего приперся?
— Я не хочу, чтобы вы сочли меня бесчестным человеком.
— Опа! Ты всерьез полагаешь, что теперь я стану считать тебя, мразь, человеком?
Парень не ответил. Над этой тряпкой и куражиться — почти грех. Ни славы, ни чести, ни удовольствия, подпорченная карма одна. И то, если вышкинские мудрецы не врут. Но останавливаться на полпути Кучаку Икаку не привык.
— Слышь, балалаечник, сколько там тебе вчера назначили? А давай я прикажу ввалить причитающиеся палки, и будем считать, что ты в расчёте.
Косяку еще больше сгорбился и промолчал.
— Не слышу. Эй, придурок, ты часом не припадочный?
И правда, падучая у него, что ли? Косяку вдруг вовсе непочтительно выпрямился и уставился в лицо Кучаку Икаку, да только видели его расширенные зрачки нечто, весьма далекое от главы благородного клана.
— Дайме, поднимайте береговую охрану! Через три дня восточное побережье атакует стая драконов.
Замотавший головой словно после тяжелого сна Косяку, кажется, сам испугался того, что только что выкрикнул.
— С чего вдруг?
— На тех островах, откуда я родом, примета есть верная…. — растерянно пробормотал музыкант.
— Прямо у меня в кабинете? — ехидно уточнил Кучаку.
— Поверьте мне, Кучаку-доно. Пожалуйста! — потухшим голосом прошептал предсказатель.
— Ладно. Будем считать, что от палок ты отмазался. А теперь пшел вон.
Косяку спорить не стал. Вот только выполнить приказ дайме у него не получилось: столкнулся у выхода с весьма бесцеремонно влетевшим в кабинет наместника колдуном Ханавой.
— Беда, Кучаку-доно! Драконы у восточного побережья! Стая. С часу на час вдарят.
— А балалаечник говорит, через три дня…
Оба самурая уставились на сникшего Косяку. Уйти ему не дали, но говорить продолжили между собой.
— Хорошо б Косяку-сан с прогнозом не накосячил. Если драконы три дня стаей пролетают, половина ж друг друга пожрет, свирепость свою перед другими выказывая. И у нас время будет подготовиться.
Начавший созывать военных на совет дайме согласно кивнул колдуну. Свирепость дракона, который есть тысяча канов (11) чистой ярости, общеизвестна. Жить группами, даже парами они не могут. И если некая нужда заставила их объединиться на время, то либо эта группа немедленно обрушит свою ярость на общего врага, либо меж собой перегрызется. Это в западных сказках драконы трех- даже двенадцатиголовые бывают. На то она и сказка. Потому как, если бы у здешнего дракона завелась не то, чтоб двенадцатая — просто вторая голова, он бы тут же сам с собой сцепился до полного смертоубийства.
— С этим певуном что делать планируете? — напомнил про Косяку колдун.
Дайме задумался. Парень очевидно чего-то темнит, а разбираться с этим некогда. Убить, чтоб не получить удар в спину? Но коли предупредил про набег, значит не совсем враг, или совсем не враг. И еще, убитый сегодня, он не сможет стать союзником завтра, а послезавтра своих может не хватить и союзника нет.
— Забирай его с собой на побережье, колдун. Бой покажет, кто орел, а кто петух.
— Я… Кучаку-доно… Я только мигом домой сбегаю, малышей пристрою?
— Сюда тащи. В поместье безопаснее.
— Спасибо! Я мигом.
Развернувший схему побережья дайме уже забыл про балалаечника. Мало ли их — стражников, рыбаков, самураев сгорит в грядущей битве. А за что его поблагодарили, Кучаку Икаку, правду сказать, не понял. Во время драконьих налетов поместье клана всегда принимало беженцев, а семьи ушедших на побережье — в первую очередь. Иначе, какие же Кучаку наместники? На других островах, бог весть, но на Мож-Ае было именно так. Без вариантов. Кучаку защищают беззащитных во время налетов, монахи Выш-Кэ лечат раненых после.
* * *
Первым к побережью выдвигается мой стройбат. Колонна груженых как заокеанские морпехи из пророчеств дальнозоркой прорицательницы Несмотремус-сан волы тащат шанцевый инструмент и детали метательных орудий. Топающие следом крестьяне-ополченцы уже вечером начнут громоздить на восточных пляжах капониры, устанавливать в них эти машины.
Если успеют, приготовленные позиции займут самураи, чтобы встретить драконов залпом камней и петард, которыми дракона едва ли убьёшь, но отпугнуть, заставить улететь прочь иной раз и получалось. Тогда дело моих работников, прячась за заранее насыпанными валами, подтаскивать новые камни, тушить, где загорелось, ремонтировать, где обрушилось.
Если не успеют, то этот пляж станет братской могилой и для работников, и для самураев. Бывало и такое. Останется только слабая надежда, что, поглумившись над беззащитными (а дракону что мужик с лопатой, что самурай с катаной и вакидзаси — все едино на один зуб) ящеры этим удовлетворятся и вглубь острова не полетят. Что тоже бывало. Ибо смысл драконьих налетов до конца не ясен. Какой раз жгут все, что ни попадя. Какой раз грабят, но опять же, первое, что в лапы попадет. Какой раз за девками охоту устроят. Не поймешь.
От таких мыслей становится не по себе. Вроде бы не первый раз иду, и дай боги, не последний, а дракон — есть дракон. Непроизвольно поправляю шлем на голове. Он у меня необычный. Подарок Тимофея-сан лишен устрашающих врага и злых духов рогов и личин, зато он железный и особой луковичной формы, с которой мечи соскальзывают. Благородные самураи из войска дайме не ржут над этим шлемом только потому, что считают его специальным колдовским атрибутом. Это не так. Но мне в нем гораздо спокойнее, чем в той страшенной красотище из папье-маше, что на голове Кучаку Икаку будет.
Мое беспокойство передается мужикам в колонне. Хотя, у них в башках и собственных тревог — хоть ковшом черпай. Разговоры затихли, головы опущены. Так дело не пойдет.
Поворачиваюсь к идущему чуть сзади Косяку, которого определили гонцом. Умений ни военных, ни строительных в нем не обнаружено, так пусть между мной и дайме бегает. А пока займется тем, что действительно умеет. Парень намек понимает и, смешавшись с народом, лихо затягивает:
Броня крепка и кони наши быстры,
И наши люди мужеством полны
В строю буси могучего микадо,
Своей великой родины сыны.
Я бы на его месте завел что-нибудь более залихватски-жизнеутверждающее. Про недооценившего остроту самурайской катаны дракона Ван-Ким-Пшика, например. Но Косяку угадал. И вот уже вся колонна недружно подхватывает:
Гремя мечом, сверкая блеском стали,
Пойдут колонны в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет микадо славный,
И первый сёгун в бой нас поведет!
* * *
За ночь они наломались до дрожи в коленях, но к полудню сдали укрепления отряду дайме. Руководивший работами Красный колдун остался у метательных орудий объяснять воинам, как прицеливаться, регулируя дальность и высоту полета камня. Теорию вопроса самураи едва ли усвоили. Премудростью жителей дальней западной пустыни, именуемой «Аль джеброй», кроме Ханавы-сана никто не владел. Но практическую суть уловили. Пробные стрельбы прошли удачно, хотя опыта у бойцов не было. Это в империи Тан (12) любят со всякими штуками для взятия крепостей извращаться. Микадо же всегда доверял прежде всего храбрости своих самураев и остроте их мечей. Но в обращении с техникой, и они, оказывается, не варадзи рис хлебают.
В общем, пришлось устроившимся было на отдых работникам вновь тащить камни на позиции для пополнения боекомплекта. Тянущий в паре с плешивым кузнецом в летах плетеную из лозы волокушу Косяку неодобрительно косился на сидящих в тенечке возле орудия самураев.
— Зря ты. Не завидуй, — покачал головой напарник.
— С чего ты взял, что я завидую?
— Чем же ты недоволен, как ни тем, что мы сейчас работаем, а они прохлаждаются?
— Да. Только это не зависть, а обида на несправедливость. Чем они лучше?
— Лучше? Когда появятся драконы, мы спрячемся вон за теми холмами и по траншее будем по мере надобности подтаскивать камни. Кто-то при этом погибнет. Тут как повезет. А они останутся у орудий. И при самой большой удаче половина навсегда останется на этом пляже. А половина из выживших останется калеками.
— Зато в остальное время, когда дракона нет, они сидят на веранде чай пьют, а ты ишачишь от зари до зари.
— И буду это делать, чтоб не случилось. Нападут ли на нас кореянцы, или микадо вздумается пойти походом на танцев, или внутри государства смута какая начнется. Моей кузнице на это плевать. А самурай по первому зову государя пойдет умирать туда, куда тот пошлет. Не завидуй, жить мечом, почти наверняка и умереть от меча. Всякий ли на это согласен.
— Но справедливость…
— Справедливость в том, что я кую мечи и серпы, этот меч в руках самурая защищает меня, а серп в руках крестьянина — кормит. Справедливо — это когда каждый из нас хорошо делает свое дело и для себя, и для других.
Косяку не ответил. А вскоре разговор и вовсе смолк, ибо удары в подвешенную на столбе доску созывали войско на обед. Усевшийся рядом с Косяку и кузнецом тощий парень из крестьян задумчиво рассматривал кусочки мяса в своей порции риса.
— Хм, как на великий праздник…. Если драконы еще дней пять не прилетят, такая кормежка обойдется дайме куда дороже самого налета.
— Ты с чего это рис в закромах у Кучаку считать взялся? — засмеялся кузнец.
— А откуда этот рис в его закрома попадает? — огрызнулся крестьянин.
— Да не спорьте вы. Драконы завтра к полудню здесь будут. У нас на Огненных островах их многие чувствовать умеют; — не дожидаясь дополнительных вопросов, уточнил Косяку.
Его и не спрашивали. Может просто не поверили. Может не сочли информацию важной. К утру или к полудню — какая разница? Поболтали маленько про далекие Огненные острова, где всякая гора пышет огнем, что твой дракон, да и уснули.
А на утро Косяку расстался со случайными знакомыми и занял свое место подле колдуна. Сейчас отряд, которым командовал Ханава-сан и отряд дайме Кучаку разделены узкой полосой скал, словно гребень спускающихся в воду. Драконы любят занимать возвышенности. Значит велик шанс того, что они облюбуют эту гряду. И попадут под перекрестный фланговый огонь двух отрядов. Вот тогда, чтобы не побить камнями друг друга находящимся вне зоны видимости отрядам нужна согласованность.
Дело Косяку забраться на стоящую в сторонке скалу, с которой видны обе стороны гряды и передавать условные сигналы. Ханава и подъехавший к нему Кучаку в который уже раз обговаривают какую из цветных ракет и в каком случае надо запустить. Косяку повторяет задание, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Скорей бы на свой пост. Ему отчего-то кажется, что все вокруг чувствуют его страх, от чего нервничал еще больше.
— Не суетись пока. На скалу полезешь, когда драконы подлетят и первая линия обороны начнет их над морем обстреливать. А то появишься на вершине раньше времени, тебя издалека приметят, и ты станешь их главной мишенью.
— Вы думаете, драконы видят так далеко, а увидев, смогут понять, что я там делаю? — недоверчиво переспросил колдуна Косяку.
— Шут их знает. Но береженого будды берегут, а небереженого в зиндане стерегут; — хмыкнул Ханава.
— Да не психуй, балалаечник. Есть мужество жить, и есть мужество умирать. Всему свое время, и ничего с этим не поделаешь, — добавил дайме.
Теперь Косяку хотелось, чтобы драконы появились как можно быстрее.
Они и появились. Семь штук как на заказ цепью развернулись над горизонтом. Обслуга метательных орудий замерла в ожидании команды. Расстояния, с которого камни и петарды достигнут цели определял колдун. Нет, шансов убить дракона каменюкой почти нет. Но есть надежда смешать строй, заставить метаться. Сталкиваться друг с другом, а в идеале — свалиться в воду, в которой тяжелая, плохо плавающая змеюка, глядишь, и потонет.
В первой линии обороны раздались выкрики «Банзай!» и замелькали хатимаки. (13) Ханава тут же заорал на воинов, требуя не заменять храбрость дуростью и немедленно надеть шлемы. От драконьего удара кожаный с металлическими полосами доспех не спасет, а от летящей щебенки — очень даже.
— Путь воина — путь смерти, кто б спорил. Но если вы все погибнете сегодня, кто победит завтра?
Впрочем, в знак компромисса Ханава тоже повязал хатимаки. Только не под свой диковинный цельнометаллический шлем-луковку, а поверх него.
Тем временем первые залпы заставили драконов нарушить строй и взять резко вверх.
— Все, теперь постараются зайти в спину первой линии. Теперь ты, Косяку, дуй на гору.
Два раза приказ повторять не пришлось. Только варадзи засверкали.
Только узнать, рванул ли музыкант исполнять приказ или в бега с перепугу подался, стало недосуг. К драконам подкрепление пожаловало.
Откуда-то сбоку вывернул еще один, видимо поотставший от прочих ящер. Как раз к моменту, когда семеро первых вновь выстроились для атаки. Только теперь не в линию, а клином. В результате вновь прибывший сходу влетел в головного ящера. Просто затормозить не смог или оспаривал лидерство вожака стаи, Ханава не знал. А вот то, что вожак на опоздавшего сильно обиделся, и невооруженным взглядом видно. Только от первого огненного выхлопа в свою сторону возмутитель спокойствия уклонился. Мало того, ловко поднырнул под брюхо вожака и вцепился зубами в его хвост. Теперь пострадавшему только и оставалось, что крутиться на месте, пытаясь в свою очередь словить зубами собственный хвост. Точнее, то, что на нем повисло.
Остальные ящеры поспешили выразить свое решительное осуждение поведением опоздавшего. В результате в небе образовался ревущий, плюющийся огнем и сыплющий на землю выдранную друг у друга из боков чешую клубок змеев. С земли их активно обстреливали. Но едва ли дерущиеся обращали на летящие в них снаряды внимание. Клубок то уходил дальше в море, то катился под самые метательные орудия безотносительно активности стрельбы.
Когда один из ящеров вывалился из кучи-малы и рухнул в море, пляж встретил это дружным радостным воем. Потом, правда спешно пришлось нырять в укрытие. Потому что сразу несколько огненных смерчей ненароком ударило в землю. Из-за этого место, куда свалился следующий змей, никто толком не разглядел. Потом третий, шумно хлопая крыльями, потянул обратно за горизонт. Оставшиеся сделали круг над пляжем, но не столько людей атаковали, сколько друг на друга щерились. От чего вскоре и сочли за благо разлететься в разные стороны.
* * *
Неужели все? Тогда, повезло так повезло. Стягиваю с головы шлем и понимаю, что руки у меня дрожат. Чтоб не спугнуть удачу, на берегу еще пару дней подежурить следует. Но очевидно, что это все. Теперь разве только дайме Кучаку гордыня обуяет.
Так и есть. Вон гонец с той стороны гряды бежит. Не иначе как тушу упавшего на суше дракона уже во всю ищут, а мне предложат присоединиться к поискам. Что, уже нашли? Вот черт.
Не то, чтоб меня не радует гибель дракона. Совсем наоборот. Только я слишком хорошо знаю, что последует дальше. Дальше Кучаку-доно возжелает голову чудовища. А у меня такой опыт уже есть.
Во времена моей юности мы с ныне покойным Кучаку Ёмито драконью тушу уже находили. Уж мы евойную башку пилили, пилили, пилили, пилили… Три дня возились. Драконью чешую не то, что меч или топор — пороховой заряд с трудом брал. Справились, конечно. Но срез получился измочаленный, словно сырую ветку руками отламывали. Не чета той драконьей башке, что прапрадед нынешнего дайме добыл. Там срез без единой зазубринки. Не иначе с колдунами куда серьезней меня дедуля знался.
Когда я присоединился к отряду дайме, дракона уже нашли. Особо и не искали. Жители из ближайшего селения прибежали с сообщением о лежащей прямо у крайних домов туше.
Вблизи ящер показался куда крупнее чем в небе. Не меньше ста тё в длину. И размах крыльев — под стать. Одно крыло широко откинуто, второе, сильно порванное неестественно поджато.
Кучаку уже развел вокруг дракона бурную деятельность. Несколько художников пишут чудовище с натуры. Оцепление вокруг отгоняет местных, чтоб на драгоценные чешуйки драконьего панциря не зарились. Сам дайме с кучей ближних вассалов, знамо дело, у драконьей головы крутится.
Подъезжаю к змею с хвоста. Там у него несколько рядов чешуи напрочь выдраны. Рассматриваю обнажившуюся в проплешину шкуру. Даже пробую ее на прочность мечом. И… едва успеваю увернуться от дернувшегося хвоста.
— Он что — не издох еще?
— Не-а! — радостно сообщает подошедший Кучаку.
Чему радуется-то? Мечтает, как прапрадед, сразиться с драконом один на один и победить. И как он это себе представляет технически?! Нет, ситуацию он представляет вполне реалистично. Только не знает, как добить чудовищного подранка.
— По проплешине в хвосте бить без толку — он только метаться начнет и огнем плеваться. Думал копьем в глаз, но там защитное прозрачное веко подступиться не дает.
Подходим к морде. Из-под полуприкрытого века на меня косит желтый, с вертикальным зрачком глаз. Стоило сделать лишний шаг ближе, как из ноздрей пыхнуло дымом.
— Злиться, когда близко подходят. Но огнем не плюется. Мы тут его водой окатили, чтоб не чадил, а он язык вывалил и облизываться стал. Пить хочет. Я распорядился принести больше воды. Нет ли у тебя зелья, способного убить быстро и без мучений?
— Крысиный яд есть. Да только на такую тушу сколько его надо? С четверть кана опия есть. Подохнет едва ли, но боль чувствовать перестанет и уснет наверняка. А дальше — посмотрим.
Дайме согласно кивает.
— Только пока я за опиумом людей пошлю, разок просто водой напоите, чтоб не заподозрил чего.
Кучаку соглашается с еще большим энтузиазмом. Похоже, ему просто интересно наблюдать за драконом. Без конкретного практического смысла интересно. Всякие безумные идеи типа посадить дракона на цепь и гостям показывать, чтоб в других кланах от зависти лопнули, дайме уже посетили и убрались восвояси. Кучаку Икаку — человек разумный и нереальность подобных планов понимает. Будь у дракона целы крылья, можно было бы подождать, пока очухается, а потом просто напугать, заставив улететь в надежде на то, что сам потом подохнет. Но улететь он сможет очень нескоро. А вот способность плеваться огнем наверняка вернется гораздо быстрее.
Но дайме Кучаку полон решимости наблюдать за драконом сколь это возможно. Я всецело разделяю это стремление. Мы очень мало знаем о драконах. Да что там — ничего мы о них не знаем. И всякое наблюдение просто бесценно. Я как естествоиспытатель не могу пройти мимо такого шанса. Что движет самураем, я не знаю, любопытство, гордыня или нереализованное в рамках аристократического канона стремление возиться со всякой живностью. Неважно, я ему благодарен.
— Значит, пока просто водичкой поим, но опиум наготове. Пускаем в дело, как только понимаем, что ситуация выходит из-под контроля. Уснувшую тварь скинем в море, а пока — наблюдаем.
— Согласен. Только городок надо отселить от греха.
— Уже распорядился.
— Прошу прощения, Кучаку-доно. Оно не пьет, — доложил руководивший доставкой воды самурай.
— Плесните на морду.
Приказ дайме немедленно исполнили. Из на приоткрывшейся пасти появился фиолетовый язык и начал собирать растекшиеся по чешуе капли.
— А теперь лейте на язык.
Третье ведро уже аккуратно вылито в подставленный лодочкой язык сообразительной твари.
* * *
Колдун угадал. Едва ли Кучаку Икаку отдавал себе в этом отчет, но им двигало почти детское стремление возиться с какой-нибудь бессловесной тварью. Ручной дракон — штука несбыточная, от него рано или поздно придется избавляться. Но это потом. Пока же дайме просто были приятны хлопоты вокруг могучего зверя.
Его — старшего сына с детства готовили стать главой клана, учили управлять судьбами многих людей, заботиться о благополучии государства. А вот позаботиться о ком-то одном, но конкретном… С этим с детства были проблемы.
Как-то, когда Икаку было лет десять, в сад поместья забрался облезлый и лишаястый котенок без ошейника. Мальчик половину дня провозился с пищащим зверьком: отогревал за пазухой, поил рыбной похлебкой, пытался расчесать свалявшуюся тусклую шерстку. Наконец малыш наелся и замурчал, свернувшись клубочком на коленях Икаку. Так странно — рядом с серым комочком было удивительно легко, хотя казалось, что такое крошечное существо не может подарить ни капли тепла, а, напротив, будет лишь обузой, которую нужно кормить, купать и лечить. Юный дайме замер от этого странного чувства.
Потом пришла мама, отругала сына за то, что тот берет на руки грязное животное, и распорядилась выбросить малыша на хозяйственный двор.
— Смотри, это же сущий демон-бакэнэко: (14) вон хвост какой длиннющий. Да и если это просто кот, то его долг оберегать зерно, а не по дому шляться, крыс вместе с удачей распугивая, — пыталась убедить сына госпожа Кучаку.
Мальчик просил, возмущался, сердился, пытался сам найти среди обширных служб поместья доверившегося ему котенка, но так и не смог. Помнится, он в конце концов горько расплакался, забравшись в самый дальний уголок сада, чтобы никто не увидел эту слабость наследника клана Кучаку.
Он так и заснул тогда, спрятавшись в кроне дерева. Где утром его обнаружили сбившиеся с ног служанки. Отец тогда ввалил ему по первое число. Правда, потом похвалил за то, что и возможного бакэнэко не испугался и во время наказания не пикнул. А потом еще месяц пришлось ходить намазанным средством от лишаев на руках и груди. Икаку сильно подозревал, что мама специально заказала монахам Выш-Кэ самую вонючую и щипучую мазь.
К чему он это сейчас вспомнил? По контрасту, наверное. Крохотный котенок был способен дарить тепло, а огромный дракон сам нуждался в чьей-нибудь защите. Впрочем, шансов у котенка и дракона примерно одинаково.
Они просуетились вокруг дракона до самой темноты. Особых изменений в состоянии твари не наблюдалось. Ни агрессии, ни способности передвигаться у него не появилось. Ночь ожидалась облачной и темной, только драконьи глаза светились жёлтым адским пламенем. Но этого явно недостаточно для продолжения наблюдений.
Напоив ящера бадьей опиумной настойки, чтоб ему спалось крепче, а людям — спокойней, спотыкаясь и поминая к самой полуночи всех демонов и дейвов, на островах обитающих, колдун и дайме отправились в приготовленный для них дом.
А утром их разбудили вопли о пропавшем драконе.
* * *
Хм… Интересно, какие нормативы на сборы по сигналу «Тревога» во дворце у нашего микадо? Впрочем, Кучаку по-любому уложился. Стоило раздаться первому воплю «Дракон пропал! Совсем пропал!», и тридцати секунд ни прошло, как дайме выскочил во двор одетым, причесанным и при мечах. И кто тут после этого колдун?!
Пока я, потягиваясь и позевывая завязывал оби (15), Кучаку разбирался в ситуации. Дракон действительно исчез. Причем, на глазах кучи свидетелей. Под утро на поле опустился туман, и двое художников отправились писать с натуры дракона, парящего в облаке. Да и начальник караула как раз оцепление проверял. И вот на глазах почти полусотни свидетелей (пришедших поглазеть зевак из соседних деревень, решивших, что раненько утром караул их особо гонять не станет, я не считаю: кто ж знает, сколько их по кустам таилось), ящер вдруг зашипел, выпустил облако не то пара, не то дыма и исчез. Как и не было.
Дайме переводит на меня вопросительный взгляд, но я только пожимаю плечами. Новые крики избавили от объяснений. Меня звали к раненому. Неужели змей не просто исчез, но ухитрился причинить кому-то вред?
— Опачки! А этот чудило здесь откуда? — не счел нужным скрывать изумление кто-то из охраны дайме.
Сам Кучаку от комментариев воздерживается, но судя по поджатым губам с вассалом он в целом согласен. Ибо отправленные на всякий случай осмотреть окрестности воины приволокли «балалаечника» Косяку в изодранной вдрызг одежде, сквозь прорехи в которой хорошо просматривается и здоровенная гематома на… э-э-э… пониже спины, вид сзади, и открытый перелом со смещением правого плеча.
— Отыгрался, балалаечник, — лениво констатирует Кучаку и направляется в дом.
Косяку крутит головой, виновато улыбаясь:
— Я это… на скалу залез, а тут дракон над самой головой. Меня порывом ветра из-под его крыльев вниз сбросило. Я потом в беспамятстве был. Очнулся — уже темно. Побрел, сам не знаю куда, пока силы были. Потом под кустом заснул, а проснулся — рядом воины…
— Уж так и скажи: с перепугу драпанул, — незло ворчали самураи вокруг.
Может оно и так. А может и нет. Мое дело — рану обработать. Дабы облегчить страдания бедолаги, посылаю за приготовленным для дракона опием. Только…. Он часом уже где-то дозу не принял? Зрачки сужены просто в точку.
— Что твои приметы про драконов говорят: вернутся они сегодня иль нет?
— Нет, не вернуться.
— Ты полагаешь, колдун, ему можно доверять? — раздается голос Кучаку из-за сёдзи.
— Да, Кучаку-доно. Можно распускать войско.
Всё-таки наместник предпочел провести на восточных пляжах еще сутки. А через день наша колонна прибыла в поместье, где единственный серьезно пострадавший в битве — музыкант Косяку оказался в центре всеобщего внимания.
* * *
Такой засады Икаку не ожидал. Балалаечник третий день сидит обложенный подушками на веранде, на солнышке нежится. Юко же ни на шаг не отходит от своего героя, влюбленных глаз с него не спускает.
Брат пытался с ней поговорить, но все без толка. Влюбленная твердила свое: она всегда чувствовала в своем избраннике некую скрытую силу. Даже когда он за ее спиной от разбойников прятался, чувствовала. А уж теперь-то ясно видит крутизну любимого. Это не трусость, а внутреннее неприятие насилия, свойственное возвышенным натурам. Да он почти архат! (16) И род его помоечным обзывать не надо! И у совсем маленького братика Косяку тот же внутренний пламень в глазах проскальзывает.
Обалдевший от эдакого напора дайме отправился искать колдуна Ханаву дабы срочно купить отворотного зелья, чтобы у сестрицы в мозгах прочистилось.
— Какого зелья? — переспросил Ханава, когда самураи уединенно устроились в чайном домике за блюдечком вовсе не чая.
Разговор обещал быть долгим, а чай — не сакэ, много не выпьешь. Да и кто ж его зеленого из блюдечка пьет?
— Может я не так выразился. Но есть же приворотное зелье. А мне надо наоборот.
— Значит, силу она в нем почувствовала? Занятно. Вы знаете, я тоже.
— Что тоже? — забеспокоился Икаку.
— Тоже почувствовал в нем силу. Пойдемте-ка потолкуем с пареньком серьезно, и в месте безлюдном и просторном. Чтоб без жертв и разрушений.
Дайме непонимающе пожал плечами, но отдал приказ приготовить паланкин для уединенной молитвы у старого Храма. Разумно. Храм невесть какого бога, от чего местные называют его просто Храм, не имеет служителей или живущих при нем монахов, но пользуется определенной популярностью. По вопросам по-настоящему серьезным народ, от дайме до последнего крестьянина, шел именно сюда. Как вышкинские монахи ни борются с этим суеверием и наследием проклятого прошлого — все без толку. В общем, место с одной стороны пустынное, а с другой в нынешних обстоятельствах визит в храм столь странной компании особых вопросов вызвать не должен.
Около часа пути прошли в полном молчании. Наконец поломники остановились на просторной некогда выложенной плоскими камнями, а сейчас заросшей травой площади перед вратами-тории: (17) некогда величественными, а ныне осыпающимися облупившейся красной краской. Дайме велел слугам отойти, а сам обратил к колдуну вопросительный взгляд. Ханава же в свою очередь обратился к Косяку.
— Здесь перекинуться можешь?
— Могу, — нехотя кивнул музыкант: — только рана может открыться. В человечьем облике лечиться проще.
— Ну, да. Снадобий уходит гораздо меньше, — согласился колдун.
— Он еще и оборотень енотовидный? (18)— брезгливо поморщился Кучаку.
— Он — не собака, он — дракон.
— Дракон — оборотень? — недоверчиво хмыкнул дайме, но на проклятого балалаечника посмотрел с гораздо большим интересом.
Тот конфузливо отвернулся, скидывая кимоно, отбежал на сотню шагов от ворот и… Момента перехода никто не заметил, но посреди площади уже сидит на задних лапах, опираясь хвостом о землю и расправив здоровое крыло дракон. Черная чешуя тускло поблескивает на солнце. На груди, там, где у парня старый ожоговый шрам — почти белая проплешина. Как у черного кота манишка.
— Уй, ё… Знал, что гадина, но чтоб такая….
Кучаку Икаку обнажил мечи. Колдун Ханава предпочел отбежать в сторонку.
* * *
Лет до семи он был уверен, что «гадина» — это его имя. Иначе к нему папаша не обращался. Ну не вызывал третий сын Черного Дракона Тетсуи никаких иных родительских эмоций. И Косяку вынужден признать, у отца были на то основания.
Вот старший из его братьев удался на славу. К семнадцати годам мощью, размахом крыльев и свирепостью не уступал матерым ящерам. В драконьем обличии — сущий зверь, без намека на разум. Да и в человеческом — гордыня успешно забивала зачатки интеллекта. А как иначе объяснить его заявление о том, что не пора бы старому пню Тетсуи уступить отпрыску богатые угодья, самому же убираться куда подальше? Дело кончилось поединком, в котором коварство и опыт взяли верх над молодой наглостью.
Еще не остывший от схватки Тетсуя яростно сверкнул глазами в сторону второго сына, поинтересовавшись, не желает ли и он оспорить отцовскую власть. Тот горячо уверял родителя, что и помышлять об этом не пытался, а ночью собрал вещички и улетел, только его и видели.
В одночасье оставшись без наследников Черный Дракон Тетсуя озаботился продолжением рода. Для чего с ближайшего острова была похищена красавица. Предполагалось, что невинная. Последующие события, правда. заставили усомниться в целомудренности жертвы. Видимо, впопыхах Черный Дракон не обратил внимание на то, сзади или спереди кимоно у нее оби завязан. Поторопился.
В результате, когда, обильно окропив заранее снесенное яйцо кровью загрызенной красавицы, Черный Дракон уселся греть его пламенем своего дыхания, пока наследник не вылупится, ожидания его увенчал неприятный сюрприз. В расколовшейся скорлупе вместо маленького дракончика обнаружился, о ужас, человеческий младенец. Да еще с волдырем ожога на груди.
Уже перекинувшийся в человеческое обличие Тетсуя только зло плюнул и пошел спать в надежде, что само к утру издохнет. Но проснувшись, обнаружил, что детеныш исхитрился-таки обернуться драконом. Правда, совсем мелким и тощим: чисто червяк с крылышками. Да еще на груди, там, где в человеческой форме имелся ожог, обнаружилось светлое пятно.
Уродец жрал плохо, рос медленно, но не подыхал. Убогость проявлялась не только в аппетите, но и в характере: виданное ли дело, чтоб человек, пусть и оборотень, семи-восьмилетнего дракона пинками под стол загонял? А Косяку от папаши по всей их пещере бегал, когда Черному случалось быть не в духе. И форма старшего оборотня значения не имела. Все равно родитель в угол загонит и отпинает в сласть, а не отпинает — значит зубами за гребень оттреплет.
Впрочем, прятаться от гнева Черного-старшего Черный-тян в конце концов научился. Началось с того, что Косяку никак не мог освоить плавное парение на неподвижных крыльях. Он суетился, шумно и активно махал ими, взлетал, иной раз довольно высоко. А замереть, поймав воздушный поток, не получалось. Уставший от его мельтешения Тетсуя схватил сына за загривок и поднялся с ним в теплом восходящем от поверхности моря потоке и отпустил. Косяку по началу замер, пораженный силой держащего его ветра, но через несколько минут испугался, замельтешил, закувыркался, потеряв поток. Черный ринулся следом с явным намерением пришибить бестолочь.
Когда отцовским когтям оставались считанные сяку до его гребня, Косяку исхитрился вывернуться и плашмя шмякнулся в воду. Решивший, что теперь уж гаденышу точно хана, Тестуя улетел домой. А перепуганный Черный-тян обнаружил, что вода держит его распростертые крылья совсем не хуже воздуха. Он попробовал перебирать лапами в воде и поплыл.
Косяку довольно долго нежился в прохладной воде, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком. Он отдохнул, успокоился и с первого раза сумел оттолкнуться от воды хвостом и лапами и взлететь. Почему другие драконы этого не могли и чаще всего гибли, оказавшись в воде, Косяку не задумывался, он просто этого не знал. Зато теперь у него было надежное место где можно укрыться от гнева Тетсуи. И не просто испуганно забиться в щель поуже, зная, что все равно вытащат, а преспокойно развалиться на волнах на глазах у злобно ревущего папаши и получать удовольствие от его бессмысленных яростных метаний.
К десяти годам Косяку, как и положено дракону-оборотню, научился перекидываться в человека. После чего принялся за освоение грамоты и заучивание истории своего рода.
В отличие от просто огнедышащих драконов, род драконов-оборотней имел ряд безусловных преимуществ. Во-первых, человеческий разум. Правда авторы хроник считали это достоинством с серьезными оговорками: в облике ящера считалось более достойной звериная свирепость до полного отключения разума. Читая это, маленький Косяку только вздыхал — и тут его неполноценность очевидно просматривалась.
Зато вторым преимуществом оборотней над чистокровными ящерами он пользовался сполна. Переход в человеческое тело повышал живучесть. Согреться в холода и залечить раны в человеческой форме куда легче. Да и корма в трудные времена человеческое тело потребляет не в пример меньше драконьего.
Бегло разбирать иероглифы Косяку научился быстро. Удовольствия это занятие ему не приносило, прежде всего, потому что прочитанное требовалось пересказать отцу. А последствия этот пересказ мог иметь самые непредсказуемые. Если услышанное Тетсуи не нравилось, то Косяку получал по первое число. Память его особо не подводила, но, заметив малейшее недовольство грозного слушателя, он начинал сбиваться и путаться. В итоге, получал за бестолковость.
Первый раз Косяку почувствовал себя не убогим уродцем, а чего-то из себя представляющим существом в тринадцать лет на смотре драконьего молодняка. Старейшины клана собирали подросшую молодежь чтобы оценить их стать. Летел туда Косяку с тяжелым сердцем, понимая, что ничего, кроме позора его не ждет, после чего его не сверстники так разгневанный папаша точно пришибет.
Поначалу самые мрачные предчувствия начали оправдываться. Что в человечьей, что в звериной форме Косяку оказывался самым маленьким и тощим. В знании текстов хроники клана он оказался в середине. Оттарабанил доставшийся ему отрывок без запинки, но так волновался, что ни о какой выразительности речи просто не шло. Оно бы и ничего, художественностью слова там никто не блистал. Но Косяку отвечал столь тихо, что половина слушателей его просто не расслышала.
И вот настал решающий конкурс — поединки. Косяку не особо волновался о жребии. Как кости ни кидай, а поединщик ему достанется крупнее и тяжелее. Ему предстояло биться ближе к концу где-то в десятой паре. По началу это не вызвало у него ни радости, ни огорчения. Но пока он сидел и смотрел на первые схватки, ему на ум стали приходить разные мысли. Тактика всех поединков оказалась абсолютно одинаковой: пара делала несколько кругов, набирая высоту, каждый при этом старался занять позицию хоть чуточку выше соперника. Потом оба неслись друг на друга, сшибались грудь в грудь, толкались, пока слабейший не падал на землю.
Когда пришел их черед, Косяку не слишком волновался о том, что его напарник забрался сильно выше. Он просто уклонился от удара, поднырнув под брюхо атаковавшего и уже со спины тяпнул его за хвост. Последнее, чисто для унижения проигравшего. Упал бы он и без этого: разогнавшееся по нисходящей траектории и не встретившее преграды тело неминуемо шмякнется.
Так Косяку вышел в следующий круг. Потом одержал еще несколько побед. И никто из противников даже не пытался что-то противопоставить его маневрам. Тупо перли на пролом пока не обнаруживали себя лежащими на травке. Тогда впервые у него родилась мысль о том, что воспеваемая в хрониках священная ярость — на деле умственная неполноценность и неумение контролировать себя.
Абсолютным победителем он, правда, не стал. К последним боям ему сделалось совсем скучно, и он стал экспериментировать со способами уклонения от атаки, не рассчитал вираж, зацепил крылом о землю и свалился. В результате — только третий.
Перед возвращением домой его подозвал к себе старший клана Серый Дракон Тора.
— А ты гораздо более человек, чем дракон, маленький Черный Дракон Косяку. Хотя, ты не Черный, ты — Пегий, но это сути не меняет. Сумеешь отточить свой интеллект до состояния расчётливой ледяной жестокости, станешь великим. Потонешь в слюнявой человечности — сдохнешь.
Косяку выслушал с почтением. Но в душе только плечами пожал. Какое величие? Тут в папашины когти не угодить бы.
Следующий год в отношениях отца и сына Черных установилось некоторое равновесие. Они по-прежнему жили в одной пещере, но старались общаться как можно меньше. Косяку научился не зависеть от Тетсуи материально, при этом не пересекаться с ним в местах охоты.
Прежде всего, молодой Черный научился ловить рыбу. Но это только в штиль. В штормовую же погоду он стал купеческим талисманом. Нет, специально он ничего такого не планировал. Просто, когда жрать сильно хотелось, устраивался у речной переправы в малонаселенном районе Мож-Ая в ожидании купеческого каравана или крестьянских волов. Стоило какому-то из животных чуть отбиться от прочих в ожидании переправы, как налетевший дракон уволакивал его прочь. Если вол был с грузом, то товар частенько удавалось продать на ближайшем базаре. Высматривал добычу Косяку в человеческой форме. Мало кто из подъезжающих к броду обращал внимание на сидящего на берегу паренька.
Но некоторые просили помочь, другие просто так кормили оборванца, а иной раз и мелкую монетку кидали. И миновали брод без приключений, потому что нападать на того, кто только что поделился с тобой, хотя вполне мог этого не делать, оказалось совестно. Слух о том, что не хочешь потерять скот и товар, надо щедро накормить блаженного юродивого на переправе, быстро распространился по округе. Так что Косяку теперь по нескольку дней проводил в человеческих селениях, реализуя купеческие дары.
Мир людей оказался странным и удивительным. Он пугал и притягивал. Косяку учил язык и поражался тому, как эти в общем-то слабые существа умеют добиваться многого, ухитряются жить рядом, не столько мешая друг другу, сколько выстраивая чудовищно сложные цепочки взаимодействий, которые могут быть несправедливы к отдельным людям, но позволяют жить и развиваться всем вместе. Это человеческое «вместе» поражало больше всего. Как один может жертвовать чем-то серьезным ради другого? Зачем?
Он уже подумывал отделиться от отца. Найти себе пещеру в череде торчащих недалеко от берега Мож-Ая скал подальше от логова Тетсуи, чтоб формально не в его владениях и за территорию драться не пришлось. Хотя и так по нескольку месяцев дома не появлялся.
Но все изменилось в одночасье.
С утра весь порт обсуждал похищение Черным Драконом очередной девицы. Значит, панаша все еще не оставил попыток обзавестись наследником, достойным его славы. Выждав подобающее для вызревания яйца время, Косяку решил слетать посмотреть, что вышло. Полетел, не взирая на просто категорически нелетную погоду. Мало того, что третий день штормило, так еще земля под ногами дрожала уж особенно сильно.
Видимо землю трясло от того, что демоны нижнего мира устроили свару в морской пучине. Во всяком случае, скалы пострадали гораздо сильнее основного острова. Черного Дракона в пещере не было. А судя по царящей вокруг разрухе — не было уже несколько дней. То, что натворили землетрясение и шторм, убирать никто и не пытался. Сгинул ли Тетсуя или пережидает стихию там, где спокойно, Косяку было все равно. Ни тревоги, ни облегчения он не почувствовал. Просто вдруг пришло понимание того, что порог этой пещеры он перешагивает в последний раз. Зачем? Кто его знает.
В глубине каменного, полуосыпавшегося лабиринта раздался слабый писк. О, времена, о нравы! В приморских районах Мож-Ая честных девушек совсем не осталось? Или все же это у Черного Дракона Тетсуи с репродуктивной функцией что-то не то…. Перед опешившим Косяку лежала двойня, что само по себе нонсенс. И опять в человеческой форме. Да и в этой форме с одним из новорожденных было явно что-то не то. В принципе, об интимной стороне жизни людей оборотень осведомлен. Сам не пробовал, опасаясь, что так называемая страсть вызовет спонтанную трансформацию в драконий облик, но и слышал и видел достаточно, чтобы после некоторых сомнений прийти к выводу, что перед ним девочка.
Дальше он уже не размышлял, а действовал. Вернется ли Черный дракон или нет — не важно. Столь странное потомство ему оставлять нельзя. С какой стати нельзя? А кто его знает. Нельзя, и все тут! Младенцы живо уложены в корзину и в зубах перенесены на безлюдный участок берега Мож-Ая.
Впрочем, пока Косяку на скалы летал, гигантская волна ударила по побережью, сделав все его безлюдным. Первые дни он прятался от людей, боясь, что малыши перекинутся в драконов на глазах у посторонних. Но, похоже брат и сестра Косяку были лишены этой способности. И вообще с младенцами творилось что-то не то. От чего оборотень решился выйти к людям.
Его история о гибели родителей во время путешествия на попавшем в шторм корабле на фоне царящих вокруг разрушений ни у кого не вызвала сомнений. Ему выделили полузатопленную хибару, объяснив, что ее прежние обитатели утонули, а женщины-соседки наорали за то, что плохо смотрел за сиротками. Оказывается, им особый корм требуется, и в тряпки их заворачивать обязательно, а потом эти тряпки стирать.
Благодаря этим советам малыши Дайки и Райки принялись быстро набирать в весе, обильно пачкать пеленки и басовито будить брата пару раз за ночь, требуя корма или переодеться в чистое.
Новая человеческая жизнь по малу налаживалась. У Косяку оказался мощный красивый голос, острый язык, и простенькую биву он освоил легко. Это дало ему возможность зарабатывать, не оставаясь по долгу на одном месте и не сходясь близко с чужими людьми. Бесконтрольной трансформации малышей он все еще опасался. Да и за себя в порыве сильных эмоций ручаться не стал бы.
До недавнего времени жизнь его текла спокойно и размеренно, пока в нее смерчем ни ворвалась юная Юко, а за ней — ее брат. Сразу же знал, ни к чему хорошему эти отношения не приведут. Он — сам по себе, люди сами по себе. Но его от чего-то непреодолимо тянуло к неожиданной подруге. Тянуло так, что он пару раз едва удержался от более близких чем поцелуи отношений. Удержался лишь из страха перед тем, что в порыве страсти выпустит из-под контроля зверя в себе и просто раздавит Юко. Как не перекинулся на ночной дороге, когда на них напали сперва грабители, а потом охрана дайме Кучаку, он не понимает до сих пор. Но удалось.
Так что, оказавшись на вершине скалы во время атаки ящеров, он принял форму дракона впервые за несколько лет среди людей.
Естественно, всего этого сидящий перед Кучаку Икаку дракон рассказать не мог. Монстр просто сидел, по-кошачьи обернув хвост вокруг лап, и рассматривал судорожно сжимающего рукояти бесполезных мечей человека. Рассматривать дайме с высоты тридцати тё оказалось забавно.
— Ладно, кончай выпендриваться. Давай обратно! — донесся из кустов голос колдуна.
Косяку капризно пустил дым из ближней к наместнику ноздри.
— Кучаку-доно, уберите пожалуйста мечи. Он вас боится, — вновь закричал из своего укрытия, теперь обращаясь к дайме, Ханава.
Оружие исчезло в ножнах, и дракон тут же обернулся привычным музыкантом.
— Слушай, балалаечник, а ежели я тебе в человеческом обличье голову снесу, она в драконью не превратится? — кажется, понял, как прапрадед добыл голову ящера такого качества Икаку.
— Моя — едва ли. У меня трансформация почти мгновенная. А большинству — три — пять минут на переход надо. Тогда, да, если удар нанесен в процессе перестройки организма.
Кучаку Икаку кивнул. По лицу не понять, доволен ли объяснением того, как была получена хранящаяся в поместье голова, или обдумывает план получения следующей. Но Косяку предпочел за спину Ханаве отойти от греха.
— Ты чего в драку один на семерых полез?
— Не знаю. Перекинулся и сам не заметил, как. А уж в драконьей форме подумал, люди Мож-Ая мне ничего плохого не делали. А шансы против семерых у меня были нормальные. Они ж сущие скоты — безмозглые и агрессивные. Они не со мной всемером дрались, а все больше друг с другом сцепились.
— Чего же, упав, сразу в человека не обратился?
— Сперва сознание потерял, а очнулся, народу кругом полно. Во и ждал, пока туман соберется…
На этом вопросы у дайме иссякли и он повернулся к колдуну за консультацией. Можно ли вообще верить словам этого… даже не балалаечника.
— Косяку-сан, ты сохраняешь человеческий разум в форме дракона?
— Да.
— А твои брат и сестра?
— Они еще ни разу не перекидывались. Я вовсе не уверен в том, что они оборотни.
Косяку исподлобья смотрел на Ханаву. Тревогу колдуна, подозревающего в Дайки и Райки необузданную свирепость огнедышащих зверей, он понимал. Это и его самого тревожило не меньше. Но малышей он готов защищать любой ценой. Однако Ханава успокаивающе улыбнулся, оставив тему маленьких оборотней.
— Иди Косяку-сан отдыхать. Хоть рана от трансформации не открылась, но тебе следует беречь силы. Ты спас остров от беды и теперь можешь жить здесь в безопасности, не думая о том, что правда о тебе открылась.
Косяку торопливо поклонился самураям и заспешил прочь.
Кучаку Икаку молча направился к небольшому бассейну. Разогнал с неподвижной, словно тусклая бронза старого зеркала, глади принесенные ветром первые желтые листья и опустил лицо в наполненные водой ладони. Совсем не тухлой: без ряски и почти без запаха. Не важно. Лишь бы избавиться от обильно покрывших лоб предательских капель липкого пота.
— А гаденыш и правда — дракон. Надо же. думал — все, хана…. Ханава-сан все выдумал. Полагаете его неопасным? — дайме уже взял себя в руки и начал прикидывать практическую выгоду от только что сделанного открытия.
— Кто ж его знает… Вчера он оказался полезен. А завтра, бог весть. Особенно с учетом подрастающих и еще не познавших свою силу мальцов. Только это уже не наши проблемы. Полагаю, после этого разговора он, испугавшись прежде всего за ребятишек, поспешит завтра же покинуть не только ваше поместье, но и Мож-Ай. Просто не мешайте ему уплыть.
— Пожалуй, ты прав колдун. Так будет спокойнее.
Но Косяку не исчез. Ни назавтра, ни через день, ни через неделю. Хозяин уж и разговор заводил про то, что скоро сезон штормов, и путешествовать по морю станет гораздо опаснее. Сильно, однако, не напирал, понимал, опасный гость должен уплыть из его владений без обиды в сердце. Чтоб потом назад прилететь не потянуло.
— Что-то его определенно здесь держит, — предположил задержавшийся до прояснения ситуации Ханава.
— Не что, а кто, — зло огрызнулся Икаку.
И оказался прав. Гуляющих за ручку Косяку и Юко полпоместья видело. Мало того, встревоженная береговая стража среди ночи доложила, что видели низколетящего над морем дракона. И хотя сообщений о пропаже девушек из соседних селений не поступало, сразу несколько караульных ясно видели на фоне луны не только силуэт ящера, но и сидящую на его шее девушку.
Это уже было слишком. Едва дождавшись утра, дайме потребовал сестру к себе.
— Донесли уже? — решила, что лучшая защита — это нападение Юко.
— Ты в курсе, зачем драконы девушек крадут?
— Представь себе, да. А брат мой в курсе, что Косяку — человек! И как молодой человек он меня вполне устраивает!
— Допустим. Но дальше что? Уверенна, что в первую брачную ночь он не выпустит из себя зверя и не начнет прямо тут же яйца откладывать?
Ответить Юко помешал шагнувший в кабинет дайме без приглашения Косяку.
— Я уверен. И в том, что не обижу близких мне людей в драконьем обличии, и в том, что могу оставаться человеком в момент близости с девушкой. Раньше боялся, теперь уверен. И прошу руки….
— Что-о-о?!...
Рев дайме был подобен драконьему. Решительности Косяку хватило меньше чем на минуту. И вот он уже опрометью несется через двор, уворачиваясь от размахивающего ножнами Икаку. Пару раз по спине он жениха уже достал. Да и в закоулках собственного поместья Кучаку ориентировался куда лучше. Поэтому незадачливый жених довольно скоро понял, что бежать ему дальше некуда. Впереди стена.
Мощный взмах крыльев, и стена осталась внизу.
Кучаку Икаку раздраженно пристроил ножны на место. Он не сдержал свой гнев. Пусть не из-за музыкантишки, а из-за могучего и опасного дракона, но сути это не меняет…
Додумать он не успел. Резкий толчок, и ноги оторвались от земли. Затем земля и небо поменялись местами, и он основательно хряснулся о твердую, чешуйчатую поверхность.
Тащить Кучаку-доно, держа в зубах ворот его кимоно, Косяку поостерегся. Непонятно, выдержит ли ткань. Поэтому перекинул добычу на спину. Теперь дайме намертво вцепился в шипы гребня на загривке.
Впрочем, летели они недалеко. Долгий полет раненое крыло пока не обеспечивало. Дракон высадил пассажира на вершину здоровенного обломка скалы на пустынном берегу все так же бесцеремонно — зубами. Сам уселся напротив. Теперь голова чудовища вровень с усевшимся на согретый солнцем камень человеком.
— Хочешь поговорить на равных?
Дракон склонил голову набок. Слушаю, мол.
Косяку плохо понимал людей. Часто их поступки ставили его в тупик. Так, когда сразу после своего появления в поселке он впервые увидел местного дайме, он сразу понял, что перед ним опасный человек.
… Кучаку Икаку шел по грязноватой улице, осторожно выбирая место, куда ступить, чтоб не запачкать светлые таби. (19) Ему очевидно безразличны жалобы, с которыми к нему обращается униженно сгорбившийся староста. Он был равнодушен и силен, и этого, по мнению Косяку, достаточно, чтобы быть опасным. Но почему окружающие не разбегаются от него? Напротив, стараются держаться на виду, словно напоминая о своих бедах не самому дайме, так озвучившему поселковые проблемы старосте. И ведь не зря. Кучаку тогда распорядился выдать им немного риса и прислал бригаду из непострадавших районов ремонтировать размытые мост и храм. Зачем? Какое дело этому человеку до других? Косяку еще как-то понимал, когда одни люди бросались на выручку другим под действием сильного душевного порыва. А так…
С годами Косяку научился не понимать, но как-то чувствовать мотивы людей. Вот и сейчас сидящий перед ним человек готов общаться хоть с драконом, хоть с демоном, хоть с Годзиллой морской ради благополучия сестры, дома, острова. Зачем ему ради этого рисковать? Косяку чувствует, что понимает, но не готов объяснить понятое словами. Но то, что скажет ему сейчас Кучаку-доно, он знает заранее.
— Чего ты хочешь?
Кончик драконьего хвоста принялся чертить иероглифы на песке: «Хочу, чтоб меня и Юко оставили в покое».
— Почему бы тебе не убраться с острова?
«Смысл? На новом месте все повторится вновь. И еще — вы готовы отпустить Юко со мной?»
— Как ты представляешь ваше будущее? Да у вас невесть что родиться может!
«Я могу и хочу быть человеком. Я могу и хочу защищать Мож-Ай Я могу и хочу быть с Юко».
— Могу… Пробовал, что ли?
«Да. Прошлой ночью. Поэтому и пришел просить у вас ее руки».
— Тебе нужна Юко или богатства и связи клана Кучаку?
«Что вы имеете в виду?»
— Если я предложу тебе на выбор: либо согласие на свадьбу с Юко, но с очень скромным приданым и без фамилии Кучаку, либо я приму тебя в клан, как брата, но тогда ни о какой близости с сестрой не может быть и речи.
«Мне твои деньги и власть не нужны. Но это сделает несчастной вашу сестру Юко. Вы — ее брат, готовы пойти на это?»
Ответить Икаку помешало появление вооруженного отряда. То ли перепуганная случившемся Юко как-то уж совсем бессвязно растолковывала начальнику стражи суть произошедшего, то ли у самурая оказалась слишком богатая фантазия. Но отряду он сообщил, что дух издохшего дракона вселился в простофилю Косяку и завладел им полностью, от чего бедолага обернулся драконом и похитил пытавшегося его остановить дайме. (20)
Поднятый по тревоге отряд уже покидал поместье, когда в ворота влетел совсем шальной староста ближайшей деревни со столь же бессвязным рассказом о только что увиденных на берегу господине Кучаку и драконе, которые вроде бы не дерутся, а переговариваются. О чем, рыбак не понял. Слов дайме не слышно, а читать он особо не умел и в драконьих письменах понял лишь иероглифы «брат» — «сестра».
Из чего сообразительный стражник сделал вывод о том, что одраконившийся Косяку требует своих Дайки и Райки в обмен на захваченного наместника. В результате непродолжительной, но бурной дискуссии о том, достойно ли самураям отдавать дракону детей, пусть и его родственников, порешили Косякино семейство с собой прихватить, а вот передавать их дракону или нет, разобраться на месте по ситуации. Почему-то всем казалось, что из Косяку дракон, как из торговца самурай. Вполне победимый такой драконишко. С этим настроением и понеслись.
К их прибытию Косяку уже аккуратненько снял дайме со скалы и старательно мел хвостом по песку, уничтожая детали их переговоров. Подойти к своим воинам он наместнику не мешал.
— С вами все в порядке, Кучаку-доно?
— Все в порядке.
Но ответ дайме потонул в драконьем реве. Косяку заметил среди воинов маленьких Дайки и Райки и решил, что они станут аргументом Кучаку Икаку, решившим перейти к разговору с позиции силы. Воины ощетинились оружием, но попятились. Напуганные этим ревом малыши с криком ужаса вцепились в хаори того, кто сумел сохранить спокойствие. Цепляться за одежду благородного дайме — непочтительно, но близнецам было по шесть лет, и страх оказался сильнее норм приличия.
Дайме понимал, что в произошедшем недоразумении разумнее всего оставить детей с их братом, а самим отойти, показывая отсутствие злых намерений. Но оторвать близнецов можно только с куском хаори. Да, он понимает, что им ничего не грозит. Но кем он будет в глазах этих детей, в глазах своих воинов, в своих собственных глазах, если оставит Дайки и Райки одних, а сам отойдет?
— Кучаку-доно, за камни отойти надо бы, опасно… — раздалось за спиной.
Кто-то из воинов подвел к господину храпящего от страха и упирающегося коня. Дайме не сдвинулся с места.
— Он нас сейчас съест, да? — пискнула Райки, еще глубже зарывая лицо в складки плаща. Она знала, что коня зовут Рыжик, и его испуганное, почти по-человечески плачущее ржание напугали сильнее, чем ящер.
Кучаку убрал привычно лежащую на рукояти катаны руку и положил ее на голову девочки. А вот Дайки успокаивающий жест не понадобился.
— Ага, съест! Подавится! — малец ловко вывернулся из-под руки самурая и прыгнул навстречу дракону.
Размаха крылышек шестилетней рептилии как раз хватило, чтобы заслонить человека с сестрой на руках. Конь Рыжик понял, что не помещается, и счел за благо убежать.
Вдруг наставшую тишину нарушал лишь полуписк — полушипние, вырывающиеся из распахнутой пасти Дайки. А еще через миг дракончик оказался в объятиях всклокоченного музыканта Косяку, который гладил крохотное (не больше годовалого теленка) чудовище по шипастой головенке.
— Ну, что ты, глупый? Успокойся. Все хорошо.
На исчезновение большого дракона никто и внимания не обратил. Не до того как-то стало. Старший отряда вопросительно посмотрел на главу клана и перевел взгляд на семейство Косяку, чуть-чуть обнажив клинок.
— Нет; — отрицательно покачал головой дайме: — Тот, кто, даже став драконом, защищает людей — человек. Мало того — самурай.
Тем временем Косяку сумел успокоить Дайки. Дракончик сперва прижался к старшему брату, едва его не придавив. Потом судорожно дернулся и вновь обернулся шестилетним мальчишкой.
— Храбрость твоя достойна клана Кучаку. Ты готов?
Растерявшийся Дайки склонился в подобающем моменту поклоне только после тычка в спину от Косяку.
— Тогда, поехали домой, названный брат мой Кучаку Дайки.
Правда сперва всем пришлось отлавливать умчавшегося Рыжика. В поместье дайме въехал с сидящим в седле перед ним новым членом клана. Косяку с сестрой на плечах шел следом. Невесть откуда взявшаяся Юко с чуть демонстративной покорностью семенила в шаге позади любимого. Уже во дворе она обратилась к спрыгнувшему с коня брату.
— Наш разговор был прерван. Что ты скажешь теперь, брат мой?
— Делай, как знаешь.
— Ты согласен, брат мой?
— Я сказал, что не возражаю. Но Айме-сама сама и убалтывай.
Конец второго свитка
1) Почти Альвар
2) Бива — трехструнный музыкальный инструмент похожий на домру (балалайка чистой воды)
3) Почти В. Высоцкий
4) Кото — музыкальный инструмент чем-то похож на гусли. Завезен из Китая и популярен у дам при дворе.
5) Тё — мера длины равная 1.09 м.
6) Сяку — мера длины около 30 см
7) Слова Э. Рязанова
8) Альвар
9) Выкуп наказания — широко распространенная практика замены практически любого приговора штрафом.
10) Буси — воин отсюда бусидо — путь воина.
11) Кан — мера массы. 3.75 кг. соответственно дракон весит 3,75 тонны.
12) Тан — средневековый Китай
13) Хатимаки — повязка на голову. Практическая роль — подшлемник и защита от пота. Символ решимости и готовности воина идти до конца.
14) Бакэнэко — популярный в японском фольклоре кот-оборотень, способный при случае и хозяина сожрать. Отличительная черта — крупный размер и длинный хвост. Благо аборигенные японские кошки мелкие и короткохвостые. По этой причине котятам часто купировали хвосты: чтоб демоном не сделался. А вообще к кошкам в Японии относились уважительно. В храмах они оберегали свитки, в полях и закромах — зерно, а также тутового шелкопряда. коконы которого мыши тоже не прочь погрызть. Поэтому дорогой ошейник или колокольчик на домашней кошке — норма. а вот обижать крыс в жилом доме — нехорошо. Они — к счастью. А если мыши-крысы из дома исчезли — жди беду. Типа побежали крысы с тонущего корабля.
15) Оби — пояс, разный по ширине в зависимости от статуса и пола. У мужчин, замужних женщин и проституток — узел спереди. У девушек и гейш — сзади.
16) Архат — в буддизме товарищ, достигший просветления.
17) тории — ворота на входе в храмы синту. Буквальный перевод — птичий насест. Верхняя перекладина с загнутыми вверх краями реально похожа. Сделаны из дерева или камня. Традиционный цвет- красный. Наиболее узнаваемый символ Японии.
18) Енотовидный оборотень — в отличие от европейских волколаков, японцы перекидываются в лис (но это как правило дамы), котов (но это явные демоны) либо енотовидных собак (днем вполне мог на балалайке-биве играть).
19) Таби — традиционные японские носки высотой до лодыжки с раздельным большим пальцем как у наших варежек; их носят и мужчины, и женщины с дзори, гэта, и другой традиционной обувью с ремешками между большим и вторым пальцами.
20) Основное средневековое суеверие в Японии: уверенность в том, что душа умершего может вселиться в живого и приносить ему всяческий вред.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу