Цветущей сакуры пенек (джен)

Some say the world will end in fire, 

Some say in ice. 

From what I've tasted of desire? 

I hold with those who favor fire. 

But if it had to perish twice, 

I think I know enough of hate 

To say that for destruction ice 

Is also great 

And would suffice.

Роберт Фрост.

Конничи-ва, читатель-сан. В смысле, здравствуйте, уважаемые. Шелк свитка принял паутину первых иероглифов. Вечный союз шелка и туши, соединенных кистью, рождает слово… Говорят, в дальних странах пишут перьями. И тогда слово поднимается в небо, словно птица. Пусть так. Тогда мое слово струится, словно горный ручей. Впрочем, к делу.

Позвольте представиться: Урукуру Ханава. Ронин ⁽¹⁾ Хотя местные предпочитают просто Красный Колдун. По поводу «Красный» уточняю сразу: мои политические убеждения тут ни при чем. Равно как и склонности к огненной магии. Просто я рыжий. Крайне редкий в здешних краях цвет волос. А колдун — это констатация факта. Ремесло у меня такое. Фамильное, как и волосы.

Вот и сейчас возвращаюсь с побережья после осмотра систем противодраконьей обороны. Поездка довольно формальная. После того, как Черный Дракон сгинул невесть где уж больше года тому как, на острове Мож-Ай стало спокойно. Только расслабляться не стоит. Хоть сразу полдюжины храбрых самураев в стихах и прозе бахвалятся тем, что это именно они сгубили Черного. Врут. Уж больно матерый был драконище. Такой, либо сам издох, либо наследники загрызли.

Теперь Черный-тян ⁽²⁾доказывает сородичам право наследовать за убиенным папашей. И пока он это делает, жечь и грабить Мож-Ай некому. Надеюсь, распря затянется.

На острове и без того проблем невпроворот. Как-то все сразу навалилось. Не иначе, монахи на горе Выш-Кэ неусердно молятся, а сдаётся мне, и сакэ втихаря попивают. Но с год назад у нас тяжело заболел наместник микадо на Мож-Ае благородный глава клана Кучаку — Юрасу. Старик жив и поныне, но с постели не встает и едва ли уж поднимется. Род Кучаку правит островом уже триста лет, и микадо не склонен изменять этой традиции. Так что, получив известие о болезни отца, старший из сыновей Юрасу — Икаку примчался из столицы в качестве нового наместника.

Его корабль причалил к родному берегу через день после разрушительного цунами. От чего молодой Кучаку-доно ⁽³⁾ вместо родового поместья отправился по прибрежным деревням организовывать восстановительные работы.

Не успели с завалами разобраться, микадо затеял войну. И чтобы второй сын старого Кучаку смог возглавить достойный отряд, его старшему брату пришлось сильно постараться. Но войско Икаку снарядил честь по чести. Достоинство благородного клана не пострадало.

У Кучаку с этим строго. Сдается мне, некий комплекс по поводу того, что сей древний и знатный род управляет большим, богатым, стратегически важным, но крайне удаленным от просвещенной столицы островом, в клане имеется. Остров-то, и правда, дальний. Говорят, даже в далекой стране пшеничного сакэ есть поговорка «загнать за Можай», в смысле — в глушь несусветную. Я б на месте Кучаку гордился такой известностью, а те обижаются.

Так или иначе, а войско снарядили. Но как после этого Икаку исхитрился собрать ежегодную рисовую подать, я сходу не понял. Точнее, сперва решил, что коли возглавляемые лично Икаку сборщики грабят крестьян весьма умеренно, а в наиболее пострадавших местах — чисто символически, то значит молодой Кучаку сумел договориться с микадо о снижении платежа или отсрочке.

Но я ошибался. Сомневаться в услышанном на побережье причин нет. Очень может статься, молодой Кучаку Икаку затеял такое, от чего плохо станет всем. Надо срочно вмешиваться.

Почему я? Во-первых, как я уже заметил, дурак ли молодой аристократ или шпион, не знаю, но мало от его задумки никому не покажется. Во-вторых, кто бы что там ни думал, Мож-Ай — мой остров. Не хочется расстраивать господ Кучаку, но хозяин тут я. И беспредельничать на моей земле не дам никому.

Мой паланкин свернул за поворот бегущей между живописных, но диких холмов предгорья дороги, и замер.

— Что случилось, Коль-Ан? — спрашиваю я у одного из моих стражей.

— Разбойники, Ханава-сан.

— Так в чем же дело?

— Свидетелей многовато, — застенчиво покосился на едва показавшуюся над лесом молодую луну Коль-Ан.

Вообще-то моим мальчикам на фазы луны плевать. Надо будет, они и среди бела дня кого хочешь порвут. А вот лишних людей стесняются жутко. Так что повезло нынче кому-то не по заслугам. Или не повезло?

На дороге сгрудился перепуганный купеческий караван. С учетом численности атаковавшей их банды, без шансов. Вот только соблазненные припозднившимся караваном разбойники увлеклись и не заметили свернувший с южной дороги отряд клана Кучаку. Во главе с молодым Икаку-доно. С фактическим главой клана я лично не знаком. Но кто ж еще по государственной дороге верхом на лошади ехать может? Так и дорог на всех не напасешься.

Высокий стройный мужчина спокойно положил руки на рукояти мечей, наблюдая за тем, как его люди дорезают деморализованных разбойников. Затем холодно кивает спасенным купцам. Те торопливо благодарят благодетеля и быстро сматываются от греха подальше.

— Лекарская помощь не требуется? — обозначаю наконец свое присутствие.

До ответа дайме ⁽⁴⁾ не снизошли. Меня пристально рассматривают с чуть показным равнодушием. Все-таки встретить на пустынной вечерней дороге колдуна всякому чревато. Но показывать свою тревогу — ниже достоинства человека клана Кучаку.

А еще наш молодой правитель явно склонен к пижонству От поместья полдня пути, а он в белоснежном хаори ⁽⁵⁾ словно на прогулке в дворцовом саду микадо. Плащика потемнее в дорогу не нашлось? Хотя, ему идет. Особенно в сочетании со сложной прической с символом власти дайме — десятком белоснежных заколок в тон хаори в черных волосах. Он каждый день так наряжается, или встреча с нехорошими людьми, слухи о которой дошли до меня ненароком, прямо-таки здесь и сейчас назначена? С другой стороны, прическа может оказаться прежде всего средством предосторожности: очень может быть, заколки — еще и метательные ножи по совместительству.

— Ты — колдун Урукуру Ханава?

— Вы правы, Кучаку-доно.

— Удачно. Дела требуют провести в этом диком краю наших владений несколько дней. Твой дом, колдун, — наиболее подобающее место, в котором я мог бы остановиться. Едем же скорее. Любоваться серебром лунного света на ветвях лучше с расстеленной на веранде циновки чем из седла.

На этом Кучаку Икаку счел разговор законченным и тронул коня с места. Это он так переночевать у меня попросился? Отвык я что-то от аристократических замашек. Со старым Юрасу общался редко. Он предпочитал вышкинских монахов. Дела чаще сводили с его младшим братом Ёмито. Тот при всем своем благородстве снобом не был. Только погиб он три года назад в схватке с Черным драконом. Был бы жив, все стало б гораздо проще… Извини, Ёмито-сан, если мне придется свернуть башку твоему зарвавшемуся племяннику, но сам напрашивается, решив обстряпать недостойное дело в моем доме. Впрочем, убивать не поговорив, не в моих правилах, ты знаешь. Так что, посмотрим.

* * *

— Прошу простить, Икаку-сама, ⁽⁶⁾ но долг требует покинуть вас на некоторое время. Ночь — время колдунов. А в ночь молодой луны работы особенно много.

Гость икнул и кивнул. Говорить у него уже получалось с трудом. То ли зелье нынче особенно удалось, то ли молодой Кучаку совсем пить не умеет, но после трех пиал сакэ развезло его основательно. До меня ему нет никакого дела. Остатки затуманенного сакэ внимания самурая переключились на прислуживающую ему за ужином Харуки.

— Эй, девка… А ты того…. красивая… Проводи меня в мои покои…

— Да, господин.

Девушка безропотно подставляет плечо тяжело повисшему на нем дайме. Я успокаивающе подмигиваю Харуки. Она робко улыбается мне в ответ.

Все будет хорошо. Хотя бы потому что намерения у Икаку могут быть сколь угодно грязными, но кондиция едва ли позволит нечто, серьезнее запущенных под девичье кимоно рук. Да и братья Ан страхуют. Впрочем, Харуки — девушка сообразительная, сама все понимает.

Она — сирота. Потеряла семью во время массового налета драконов три года назад. С тех пор живет у меня. Мы достаточно хорошо изучили друг друга, чтобы доверять. Она все сделает, как надо, а я пока в вещах господина Кучаку пороюсь. Благо, его люди после чашки риса с соусом из опиатов мирно и крепко продрыхнут до утра.

Задумчиво закрываю шкатулку. Дело еще гаже, чем об этом в порту болтали. Ну, ладно — не гаже, но хлопотнее. Надеюсь, мои люди уже привели гостя в состояние, в котором он станет говорить со мной об интересующих меня вещах.

Подхожу к сёдзи ⁽⁷⁾ в покои гостя. Чего-то у них там подозрительно тихо? Нет, все нормально. Три белых волка — братья Коль-Ан, Мить-Ан и Петь-Ан надежно контролируют лежащего мордой в циновку Икаку. Перекинувшийся в человечий облик глава моих стражей и местного клана оборотней дядя Анов Кузь-Я надежно связал его по рукам и ногам, затейливо сцепив первое со вторым. Теперь скромно стоит в уголочке с обнаженным вакидзаси. ⁽⁸⁾ Будто упакованный им человек может хотя бы пошевелиться.

Он дышит-то через раз. Потому как поставивший лапы по сторонам от головы дайме Петь-Ан, вывалив язык, своим носом в затылок пленнику едва ни тычет. А из пасти любящего порыться в помойных кучах паренька наверняка разит просто нестерпимо.

Кстати об оружии. Даже сильно пьяный Кучаку меч выхватить успел. Вон он отдельно от ножен на полу валяется. Так, при такой недетской шустрости Икаку-сан девушку случайно не обидел?

Вроде, нет. Харуки невозмутимо сидит на приготовленной для Икаку постели и вылавливает палочками вишенки из банки с компотом. Весьма изысканно, между прочим, это делает.

— Что здесь происходит? — начинаю изображать клинического идиота.

— Икаку-сама был так великодушен, что возжелал разделить со мной ложе. Но недостойная Харуки оробела и испугалась. А мальчики пришли мне на помощь; — жизнерадостно докладывает жертва насилия.

— И?...

— Он, гад, Мить-Ана за ухо укусил; — сообщает чуть сконфуженный Кузь-Я.

Оставляю его замечание без внимания, просто чтоб не рассмеяться. Уж больно ярко представилась картина того, как благородный Икаку вцепляется зубами в ухо волку. Поэтому хмурю бровь и тревожно обращаюсь к Харуки.

— С тобой все в порядке?

— Ах, мой господин! Стоит ли беспокоиться о сломанном цветке! Судьба его предрешена. Только темные воды старого пруда погасят пламя моего стыда…

В каком романе она это вычитала?! Но углубиться в литературоведческие изыскания помешал рев Коль-Ана:

— Ты чё — дура совсем?! Я ж из того пруда пью!

— Не о всякой потере стоит скорбеть, девочка, — возвращаюсь к высокому штилю, но тут же плавно перехожу на деловой. — Следует наказывать порок, а не жертву порока. Для того, кто вероломно злоупотребил гостеприимством, есть два пути смыть бесчестье: смерть или женитьба. Выбирать тебе, Харуки.

Девушка задумалась, сосредоточенно вылавливая последнюю вишневую ягодку из банки.

Стоп! Мы для кого весь этот театр Кабуки бесплатно показываем?! Хмель с Кучаку давно как рукой сняло, и теперь он лежит себе — в раздвинутую седзи луной любуется, типа все происходящее его ни каким боком не касается. Вот ведь, что значит аристократ в бог знает каком поколении. Хоть бы один мускул на лице дрогнул. Молодец.

Тем временем Харуки отставила в сторону банку с компотом и впервые посмотрела на связанного самурая.

— Не надо его убивать Ханава-сан.

— Замуж за него хочешь?

— Кто ж за дайме не хочет? Только…. Неправильно это, когда против воли. Сами решайте, как быть Ханава-сан.

— Хорошо, я тебя услышал Харуки-тян. Все могут идти отдыхать.

Перед тем как покинуть покои Кузь-Я хватает Икаку за волосы и усаживает его передо мной спиной к стене. Кстати, судя по развороченной прическе, мысль о спрятанном в ней оружии пришла в голову не только мне. Или это защищающая свою девичью честь Харуки в волосы бедолаге вцепилась?

Несколько минут молча смотрю на Кучаку, который по-прежнему невозмутимо спокоен и не только заговаривать со мной первым не собирается, но и глядеть на меня не желает. Извернулся в сторону, типа Луной любуется.

— Вы ничего не хотите мне сказать Икаку-сама?

— «Светит луна…. Нет, не она.

Зоря так нежна…. Опять, не она.

Образ ее растаял как сон.

Открываю глаза:

Облом».

И все это без тени самоиронии на лице! Ну, разве он не красавец? С ним просто приятно иметь дело. К делу и перейдем.

— Как вы собираетесь возвращать долг купчихе Ронгику?

При этом пересаживаюсь так, чтобы быть сбоку от собеседника, а то у него ж шею заклинит. Пусть панно на противоположной стене любуется. Вполне симпатичные журавлики, по-моему. Жаль в темноте их совсем не видно. Хотя, ему все равно, лишь бы на меня не смотреть. Ну требует этикет разговаривать с простолюдином, повернувшись к нему спиной или боком, и хоть тут тресни! Культура. Куда ж против нее?

— Так этот недостойный спектакль устроен, ради возможности покопаться в моих вещах?

— Нет, что вы. Для этого достаточно вас усыпить. Вязать пришлось, чтоб вы от разговора не увильнули.

— Для того, чтобы уйти от разговора, не обязательно убегать от собеседника.

— Верно. Но выслушать меня вам придется. Сперва позвольте мне окинуть взглядом недавнее прошлое. На редкость разрушительное цунами и неожиданная война опустошили остров. Но микадо снизить ежегодную подать отказался. А от населения нечего ждать, кроме голодных бунтов. Закрома клана тоже оказались не в силах покрыть недостачу. Тогда вы решили обратиться к процентщице Ронгику. Надеялись расплатиться добычей, которую брат с войны привезет? Но война затянулась, а срок погашения долга уже пришел. Появиться сейчас, когда платить вам нечем, в столичной конторе Ронгику — это публичный скандал и позор всему клану. Тогда вы пригласили процентщицу-сан сюда. Чтоб без лишних свидетелей договориться об отсрочке. Или грохнуть решили тетю-процентщицу? Не важно. Потому что она сюда не приедет. Вернее сказать, приедет, но через месяц, когда сумма просроченного долга удвоится и станет вовсе неподъёмной. Бесчестно, полагаете? Верно. Только судиться с Ронгику-сан вы не станете, потому что подписывали договор не как частное лицо, а от имени наместника Мож-Ая. Трепать в суде имя отца и микадо вы не готовы. И сеппуку не поможет: кровь смоет позор, но не долг. Да и не нужны Ронгику ни ваш рис, ни ваша жизнь. Ей Мож-Ай нужен.

Делаю паузу, чтобы убедиться в том, что меня внимательно слушают. Судя по тому, что на три веселых иероглифа меня еще не послали, слушают, и весьма внимательно. Продолжаю.

— Ронгику-сан уж лет десять как вдова. Вышла замуж за базарного менялу, который скоропостижно умер через месяц после свадьбы. Вдова же быстро превратила рыночный ларек в крупнейшее кредитное заведение столицы. Говорят, что без сделок с контрабандистами тут не обошлось. Поэтому, взяв вас за горло, она предложит вам жениться на ней. Фамилия Кучаку и отдаленный остров на пересечении кучи морских путей — золотое дно для подобных делишек.

— Она полагает, я не сумею справиться со вздорной бабой?

— Она полагает, что при первых признаках сопротивления ее воле вы просто не проснетесь. Статус вдовы ее вполне устроит.

— Чего хотите вы?

— Я очень боюсь, что следом за контрабандистами на острове начнут хозяйничать пираты. Прельщённые их золотишком, налетят драконы. Разгонять все это безобразие микадо пришлет войска. В общем, хана острову. А я здесь живу и уезжать не планировал.

О том, что, услышав портовый треп о предстоящей тайной встрече аферистки Ронгику с новым наместником, я заподозрил молодого Кучаку в сговоре с ней, вслух говорить не стоит. Будь оно так, я бы просто сорвал эту встречу, вправив мозги, в крайнем случае — пришибив шибко предприимчивого самурая. Но теперь его надо просто спасать.

— Что вы обо всем этом думаете, Ханава-сан?

Более внятной просьбы о помощи я видимо не дождусь. А помогать больше не кому. Старый Юрасу — дед крайне властный. При нем много послушных исполнителей, но нет толковых советников. Тех. кого просто не хватило еще очень неопытному наместнику Икаку.

— До встречи с Ронгику около месяца. За это время мне следует найти тысячу мер риса для выплаты долга с процентами, а вам — жениться.

— Чего вы хотите взамен?

— Не слушать те гадости, что монахи Выш-Кэ так охочи про меня рассказывать. И в качестве совсем необязательного пожелания, женитесь на Харуки-тян. Хорошая девушка. За две-три недели едва ли найдете лучше.

— Только пожелание?

— Да. Я не хочу, чтобы после свадьбы вы ежедневно мстили Харуки за собственное унижение. Девочка этого не заслужила.

* * *

В волчьем облике не видно, а в человеческом ухо Митя наутро распухло и посинело. Парень появился во дворе злой и невыспавшийся. Под стать мрачным и страдающим от головной боли людям Кучаку. Над Митем возящаяся у летнего очага Харуки незло подтрунивала. Чужих предпочитала не дразнить.

Но вот завтрак готов. Ханава-сан и Кучаку-доно уже вышли к столу. Девушка украдкой любовалась гостем хозяина из-под опущенных ресниц. Он был неотразим. Несмотря на ночную потасовку выглядел свежим и отдохнувшим. С неизменной холодной учтивостью поддерживал разговор с Ханавой-саном. Выслушал доклад начальника своей охраны о том, что ночь прошла без происшествий. Его самообладание вызывало у Харуки просто благоговейный восторг еще ночью, когда связанный самурай не снизошел до брани в адрес своих обидчиков. Пьяного Икаку-сама она не испугалась. Знала, что ребята Аны рядом. Да и в ее родной деревне вечернее появление пьяного мужчины в доме — скорее норма, чем происшествие. А вел себя перебравший дайме точно так же, как ее покойный папаша-золотарь, которого маленькая Харуки не раз приводила домой из кабака. Сакэ всех уравнивает.

Но прежде всего девушка зачарованно засматривалась на сидящего за столом красивого мужчину, который привык следить за своей внешностью. Интересно, сколько времени у него ушло на сооружение состоящей из дюжины заколотых белыми костяными зажимами прядей прически? А ведь служанки в его свите нет. Сам полутра возился. Костюм тоже изыскан и продуман: модные необъятной ширины хакама ⁽⁹⁾ в цвет кимоно с вышитыми на спине и плечах белыми семилепистковыми астрами — гербом Кучаку.

Господи, как так получилось, что она участвовала в интриге против такого человека? Ханава-сан — ее господин и благодетель попросил... Уверял, что зла Кучаку-доно не желает… Но ведь в ином случае Харуки три дня летала бы как на крыльях, сияя от счастья, если б наместник Мож-Ая просто бросил в ее сторону равнодушный взгляд. О слове, тем более — близости и помыслить невозможно, проще умереть от гордости и почтения. А на деле — только стыд.

Впрочем, разливая чай, Харуки успела быстренько представить, что было бы, если мальчики Аны слегка задержались, и Икаку-сама успел бы нечто большее, чем за грудь ухватить. И тут же зарделась от неуместной фантазии.

— Харуки-тян, я уеду на несколько часов на побережье. Ты остаешься в доме за старшую. Развлеки нашего гостя. Полагаю, прогулка в верхний сад будет ему интересна.

* * *

Они уже довольно долго шли по действительно живописной тропе, бегущей по пологому склону холма на его вершину. Строго говоря, это не совсем сад в привычном понимании. В дворцовых садах микадо нет ни одной травинки, которая бы выросла там вне воли садовника. Все изменено и подчинено воле государя — правителя над людьми и природой.

Здесь же на первый взгляд просто дикая растительность. Разве что дорожка выложена плоскими удобными для неспешной ходьбы камнями. Но внимательный взгляд быстро заметит умелую руку человека почти во всем. Здесь нет беспорядочного валежника. А если где и лежит бревно, так оно удобно отесано и расположено образом, позволяющим присевшему отдохнуть путнику насладиться наилучшим видом. То там то тут мелькают крутинки явно нездешних цветов или живописные горки камней. И все это как бы между прочим, вскользь, не в серьез.

Пейзаж Икаку нравился. И семенящая следом девица не мешала. Молодой человек украдкой рассматривал свою спутницу. Ничего, симпатичная. Если деваться будет некуда, то можно и жениться. Отец внушил Икаку с малолетства: любовь он крутить может с кем угодно, но в жены возьмет ту, которая сможет стать полезной клану. За тысячу мер риса он бы женился и на Ронгику, пусть та на десять лет его старше и меньше трех любовников одномоментно не держит. Женился бы, если бы был уверен в своей способности подчинить предприимчивую купчиху своей воле. Но он не уверен. Сейчас он вообще ни в чем не уверен…. Он оказался никчемным правителем.

Настроение сразу испортилось. А тут еще девица решилась-таки заговорить.

— Кучаку-доно, простите меня за вчерашнее…

Икаку заставил себя снисходительно улыбнуться. Улыбка девчонки радостно засияла в ответ.

— Вы не очень на меня сердитесь?

— За что же на тебя сердиться? Ты преданно служишь своему господину. Это похвально.

Они опять шли молча. Его это вполне устраивало, а на мнение спутницы ему не то, чтобы было плевать, он просто не привык считаться с мнением столь незначительного лица.

На вершине холма стояла крохотная беседка, из которой можно любоваться бескрайним, переходящим в океан небом. Или великим, ускользающе сросшимся с небом океаном. Кому как больше нравится.

Некоторое время Икаку смотрел вдаль. Привычное «любовался» плохо подходило к тому, что открылось его взору. Слишком могучая сила. Слишком непостижимая даль. Или правильнее сказать, глубина? Благородные люди привыкли искать наслаждение в любовании чем-нибудь попроще, находить глубину, там, где ее может и нет вовсе. Смотреть на обманчиво спокойный океан вовсе не так изыскано — вместо благородной печали в душе рождается тревога и восхищение. Наверное, это было бы хорошо перед боем. То, что его ждет в ближайшее время, больше всего походит именно на бой? Не важно. Умиротворенная тоска более подобает человеку его круга.

Икаку перевел взгляд на создающий тень возле беседки куст. Одна из веток оказалась надломленной и увядала. В мире бушует весна, а ее уже настигла осень. Он поднял с земли прутик и машинально начертил на чуть влажном слежавшимся песке цепочку иероглифов:

Ах, опадающие листья клена среди осенних гор,

Хотя б на миг единый

Не опадайте, заслоняя все от глаз,

Чтоб мог увидеть я

Еще раз дом любимый!

Раскладывающая на столике прохладительные напитки и легкие закуски Харуки искоса посмотрела на сделанную надпись и перевела удивленный взгляд на спутника. Ну, да, она же, наверняка, неграмотна. Икаку прочел написанное вслух. Девушка пожала плечами и взяла из его рук прутик. Рядом возник еще один столбик иероглифов:

Весна и солнце,

День чудесный.

О чем грустишь ты,

Друг прелестный?

Очнись!

Икаку пришлось здорово постараться, чтобы скрыть удивление.

— Занятно. Только испытывать печаль, даже когда для нее вроде бы нет явной причины считается куда более возвышенным и тонким в сравнении с бездумной радостью.

— Я не знаю придворной моды, оттого предпочитаю собственные чувства.

— Это тебя колдун так обучает?

— Да.

— Давно ты у него?

— Три года.

— Родители колдуну продали?

— Нет. Они погибли во время большого драконьего набега.

— Твой отец служил в береговой страже?

— Нет. Он был золотарем. Так в выгребной яме, которую чистил, его и засыпало.

— Слушай, ты бы про папашино ремесло поменьше распространялась. Вдруг в жены брать тебя все-таки придется.

— Людям из клана Кучаку что золотарь, что стражник, что рыбак — особо без разницы.

— Верно. Но золотарь — это все же перебор.

— Как угодно моему господину, — не стала защищать профессию родителя Харуки.

— Чему еще тебя колдун научил?

— Многому… Я даже не знаю, что и рассказать моему господину.

— Стражи Ханавы-сана перекидываются в волков. А ты, случайно не лисица?

— Икаку-сама беспокоится, что, введя меня в свой дом, он станет регулярно не досчитываться кур в курятнике?

Картина того, как, выскользнув из супружеской постели, обернувшаяся лисой госпожа Кучаку сперва душит кур, а потом за забором поместья ощипывает добычу с Красным колдуном на пару, получилась столь яркой, а смех девушки столь заразительным, что Икаку тоже расхохотался, впервые встретившись с потенциальной супругой взглядом.

— Вы готовы согласиться на требование Ханавы-семпая?⁽¹⁰⁾ Не надо. Я ведь совсем вам не пара, и вовсе не нравлюсь… — вдруг посерьезнела Харуки.

— Нравится — не нравится, это к браку не относится. Да и говорить о чувствах вслух в приличном обществе не принято. Об этом не говорят, а пишут.

Ворча это, Икаку разравнял песок перед собой, чтобы вновь покрыть его стихами.

Возможно ль, что меня, кому средь гор Камо

Подножье скал заменит изголовье,

Все время ждет с надеждой и любовью,

Не зная ни о чем,

Любимая моя?..

— Это опять из «Собрания мириад листьев»?⁽¹¹⁾

Не ожидавший быть пойманным на плагиате Икаку не ответил, а Харуки видимо решила, что и у нее теперь руки развязаны и ответила:

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю...

Люблю ли тебя — я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

Вот ведь угораздило….⁽¹²⁾

Назад они опять почти всю дорогу шли молча. Но теперь это молчание стало другим. Более легким и доверительным, что ли. Икаку опять украдкой рассматривал девушку. Оборванка из приморской деревни не просто симпатична, но и умна, да и образована на уровне провинциальных барышень. Манеры? А ведь она наверняка и им обучена. Просто ведет себя с ним иначе. От чего кажется первым живым человеком женского пола в череде фарфоровых кукол. Именно так коряво и подумалось: сперва — человек, а уж потом женщина. Но это не делало ее менее привлекательной. Скорее, наоборот.

* * *

Когда они вошли во двор Ханавы, Кучаку-доно первым делом распорядился вывести своего коня. Действительно ли решил проверить тщательность ухода, или просто перед девочкой похвастаться захотелось, Харуки не задумывалась. Просто зачарованно смотрела на грациозное животное.

Слуга подбежал с серебряным блюдом, на котором лежало несколько морковок. Икаку придирчиво осмотрел корнеплоды, отбросил те, что, по его мнению, недостаточно хорошо вымыты. Одну из оставшихся морковок протянул на раскрытой ладони коню. Тот осторожно принял лакомство. Хозяин ласково провел рукой по густой гриве.

— Ух, какие глазищи печальные. Можно я тоже дам ему морковку? — зачарованно выдохнула Харуки.

— Можно. Только не щепотью, в раскрытой руке, а то без пальцев останешься.

Девушка крепко зажмурилась и поднесла ладошку с кормом к морде зверя. Мягкие губы бережно взяли угощение. Вовсе и не страшно. Теперь даже можно решиться и погладить зверя по шерстке. Может и в общении с Икаку-сама все окажется так же: грозный и недоступный издалека, вблизи он станет человечнее?

.* * *

Вернувшись домой обнаруживаю тихо, но бурно развивающийся скандал. Человек из отряда Кучаку шепотом орет на Петь-Ана, который засыпал риса в кормушку самурайского коня. Гости сочли это оскорблением, ибо благородное животное полагалось кормить исключительно заморским континентальным зерном. За спинами обоих спорщиков собрались основательные группы поддержки. Судя по тяжелым взглядам Анов, они не прочь просто сожрать предмет спора. А свита дайме не схватилась еще за мечи только потому, что драться шепотом не умеют. А если Кучаку-доно услышит о происшествии, мало никому не покажется. Шикаю на своих, посылаю Коль-Ана заменить рис овсом, а сам иду искать Икаку-сана.

Рис я ему практически нашел. Только вот никак не могу решить: просто привести желанную тысячу мер или показать, где и как я их добуду. С одной стороны, очень не хочется сдавать «рыбное место» властям. С другой же, не понявший, откуда взялось эдакое богатство, Кучаку сочтет его колдовством. А меня — специалистом по массовому производству конфеток из дерьма. И что я буду делать, если через месяц он потребует наколдовать миллион мер? Да и незачем его пугать моей силой. Сильного человека вообще пугать надо с оглядкой. Вдруг испугается. Это слабака страх заставляет забиться в норку и не отсвечивать. А сильного он подвигнет принять меры защиты от источника этого страха. Оно мне надо? Иду сдаваться. Хотя кормушку жаль почти до слез.

Дело в том, что иноземным купцам плавать в наших водах микадо категорически запрещает. В районе крупных портов за этим тщательно следят. А на Мож-Ае по умолчанию считают, что иностранцам тут делать нечего. Собственно, так оно и есть: к берегу подойти никто и не пытается. А вот срезать путь от континентальной империи на север через Суцамский пролив любителей хоть отбавляй. Действительно ли микадо об этой маленькой купеческой хитрости не знает, или у него некий интерес имеется, не мое дело.

Только рельеф дна в проливе сложный и уровень воды нестабилен. Вот и садятся особенно жадные, нагрузившиеся под завязку чужаки на мели с завидной регулярностью.

А тут — мои люди на джонках. Помогут сойти с мели, сгрузив часть товара, чтоб осадку уменьшить, коли надо — отремонтируют, обсушат, обогреют. Оберут, куда ж без этого? Сейчас как раз время для рисовых караванов с континента. Так что дней за десять активных мер по обеспечению безопасного судоходства в проливе потребное количество риса в виде дара от благодарного купечества должно образоваться.

Выслушав мой рассказ, Кучаку отдал распоряжение своим людям немедленно выдвигаться на берег пролива. Но сам с ними не собрался. И то верно, не княжеское это дело по пояс в воде торгашеские лодки с мелей сталкивать. Без него справятся.

Мы же садимся обсуждать детали дальнейших совместных действий. Сегодня дайме чувствует себя куда увереннее. Но обжегшись на молоке, старательно дует на воду: пытается выяснить, чем придется со мной расплачиваться за оказанную услугу. Полночи втолковываю, что возможность не пустить на Мож-Ай людей Ронгику ценна сама по себе. А если уважаемый Кучаку-доно и впредь время от времени будет прислушиваться к советам Красного колдуна — совсем хорошо. Чего ж больше? Собеседник не очень верит, или гордость самурайская принять столь щедрый подарок не позволяет.

— Хорошо, пусть эта тысяча мер риса станет приданым этой, как ее… Харуки, кажется.

— Решили все же жениться?

— Вы правы, Ханава-сан, к моменту, когда Ронгику начнет предъявлять претензии, я должен быть уже женат. Свататься к другим знатным кланам некогда. А местные барышни из числа дочек-сестричек моих вассалов ничем не лучше вашей воспитанницы. Вы же ронин?

— Да, но папаша девушки чистил выгребные ямы.

— Знаю. Но надеюсь, вы не будете болтать об этом. Окружающим довольно будет знать, что она — ваша воспитанница.

— Пожалуй.

Прошу обратить внимание, я дайме Кучаку за язык не тянул. Но я «за» обеими руками. Из соображений прежде всего гуманитарных: старый Кучаку Юрасу едва ли переживет весть о свате-ассенизаторе. И из практических, членом аристократического клана это меня едва ли сделает, но почти родственник жены его главы изрядно повысит мой статус.

— Дабы подчеркнуть самурайское происхождение вашей будущей супруги, позвольте присовокупить к приданному.

Подчеркнуто простые ножны мечей ни на миг не обманули их нового владельца. Почти сказочная дамасская сталь клинков опознана даже при неровном свете масляного светильника. Хотя такой катаны Икаку не видел и в сокровищнице микадо. Иноземной формы оружие — может быть. А вот родную катану такого качества — едва ли. У дайме аж руки затряслись.

— Вы готовы расстаться с этим?! — глаза Кучаку сделались круглыми, как блюдца для сакэ.

— Да. Я редко берусь за мечи. А такая вещь должна служить микадо, а не в сундуке пылиться.

Не вру. Эту пару мечей просто сказочного качества я заказал у дамасских кузнецов через знакомого джинна специально как взятку кому-нибудь из местной знати. Почтенный Алладин ибн Хаттаб посмеялся над странностью формы клинка и непривычной рукояти без навершия, но заказ исполнил безукоризненно. И вот — пригодилось.

* * *

Вернувшись в усадьбу с нежданно приобретённой невестой Кучаку Икаку сразу отправился к отцу.

Просторные покои формального главы клана Кучаку практически пусты и погружены в полумрак. Парализованного больного раздражает яркий свет. Икаку опустился на пол возле футона ⁽¹³⁾ отца. Его спутница пристроилась сзади у самого входа.

— Кого это ты привел, сын мой?

— Это моя невеста, отец. Свадебная церемония через неделю.

— Резво. На чем основан твой выбор?

— За ней тысяча мер риса.

Лежащий старик довольно кивнул. Аргумент сына его явно устроил. Теперь он перевел взгляд на потенциальную невестку.

— Какого ты рода, дитя?

— Я — сирота и не могу похвастаться знатностью рода, господин.

— Кем был твой отец? — нахмурил бровь, непривыкший, чтоб от его вопросов увиливали, Юрасу-сама.

— Он — золот…

— Золотых дел мастер; — помог смутившейся невесте Икаку: — но воспитывалась она в семье ронина.

— Хм… ремесленник… Смогут ли вассалы понять это?

— Не смогут — научим, не захотят — заставим, — жестко усмехнулся молодой Кучаку.

Старик с минуту внимательно смотрит на Икаку.

— А ты часом не влюбился, сынок? — промолвил он наконец. — Смотри у меня, страсть глаза заволочёт, а свадьба — дело серьезное. Тут только гляди, чтоб с приданым не обжулили.

— Не волнуйся, отец. Я уже должным образом распорядился означенным зерном.

— Тогда иди. Я хочу отдохнуть.

Теперь они шагают в женскую часть дома. Здесь хозяйство вдовы дяди Ёмито. После смерти матери Икаку она — старшая женщина клана, на которой весь дом. Впрочем, и при жизни матушка больше интересовалась новостями двора микадо и капризами моды, а заботы по хозяйству висели на тетушке. Икаку как-то вдруг понял, что не помнит лица матери. Только созданная непроницаемым слоем белил и румян маска, без которой она даже к постели сонного по утру сына не подходила. Тетушка Айме, напротив, искренно считала несусветной глухоманью недостойной ее внимания, все, что находилась за пределами их поместья. В детстве Икаку восхищенно любовался матерью, но время предпочитал проводить с теткой.

Только после гибели дяди Ёмито все вдруг изменилось. Говорят, нельзя похоронить себя заживо. Тетя Айме доказала, что можно. Для нее жизнь остановилась. Точнее, она сама остановила ее, замкнувшись в своем горе. Нет, руководит домом она все также безупречно. Но вокруг нее не исчезло ни одной вещи, хоть как-то напоминающей о муже. Эта пытка продолжается три года, не давая затянуться сперва кровоточащей, а теперь уже гноящейся ране.

Теперь Икаку тетку откровенно побаивался. Вернее, никак не мог избавиться от ощущения того, что он занимает место, которое по праву принадлежало бы ее мужу, будь он жив.

Теперь он должен ввести в этот круг свою Харуки. Мысли о том, сможет ли он пробить стену непонимания, заставить клан смириться с его выбором, у него не возникало. Он сможет. Чем сильнее будет высказанное недовольство, тем уверенней он будет в своей правоте. Он силён, у него достаточно средств к достижению этой цели. Кучаку вообще всегда были склонны получать всё, что требуется, и Икаку — не исключение. «Я смогу!» — это было даже не девизом, а железной, непоколебимой уверенностью. Вопрос в том, сможет ли Харуки.

Впрочем, тут у Икаку имелись определенные виды на сестричку Юко. К тринадцати годам дочка Ёмито сформировалась во вполне готового черта в юбке. Если она примет сторону Харуки, то у остальных женщин выбора просто не останется. Молодой глава клана рассчитывал именно на это. Отношения с сестрой позволяли надеяться.

Он всегда помнил о малышке Юко — привозил из столицы сладости и подарки. Причем, не те, которые подобают благородной девушке, а те, которые она была рада принять. Настоящий металлический боевой веер-тессен, ⁽¹⁴⁾ например. Или возможность промчаться галопом на боевом коне. Тетка пыталась увещевать племянника — мол ладно самовольная дурочка, но он — взрослый мужчина, придворный его величества микадо, зачем поощряет эти несуразности? Но дядя Ёмито поддерживал капризы дочери, а глава клана Юрасу старательно держал нейтралитет.

Вот и сейчас, только Икаку решил предупредить испуганно жавшуюся к нему Харуки, чтобы та постаралась сблизиться именно с девочкой, в комнату которой они идут, как с крыши на него слетел тайфун и повис на шее, как мартышка на дереве.

— Вау! Братан приехал! Черт! Черт! Черт! Как же я соскучилась!

— Здравствуй, сестра моя.

Кучаку осторожно снял «обезьянку» со своих плеч, поставил перед собой, поправил сбившееся кимоно и склонился в церемонном приветствии. Правда, секундой позже не удержался и щелкнул девицу по носу. За что тут же схлопотал веером по руке. Еще миг — и уже разложенный тессен упирается в горло горячо любимого братца.

— Ты раскрылся Икаку-сан! Забыл о том, что самурай в любой момент должен быть готов к смерти?

— Ты меня кодексу бусидо учить вознамерилась? Да и вообще, я жениться собрался.

В руке дайме словно из неоткуда возникла катана и легким ударом плоскостью клинка отодвинула нападающую. Та не обиделась, а заворожённо уставилась на узорчатую сталь подарка Ханавы.

— Ух ты! Новые мечи! Дай посмотреть.

Девчонка почти силой вырвала катану из рук брата. Тот и не возражал, неприкрыто любуясь произведенным впечатлением.

— Настоящий булат?! Откуда?

— Подарок.

— Жаль, не трофей, но тоже сойдет.

Все трое уселись на деревянном настиле веранды. Юко надоело озорничать, и теперь она готова вести степенный разговор. Вот только брат заговорил не совсем о том, чего бы ей хотелось.

— Как твои успехи в учебе? Надеюсь, ты преодолела трудности стихосложения.

— Я-то преодолела… Даже больше пяти строк вышло.

— Но учителю не понравилось?

— Да чего он, пень вышканский, понимает!

— Покажешь?

— А то!

Юко с гордостью вытащила свиток из рукава и протянула брату. Тот прочел вслух.

«Бывает вдруг — на горизонте обнаружится дракон

И будет джонки жечь, а заодно — людей.

Но сразу ты не убегай, тихонько за углом постой:

Увидишь в деле доблестных парней!

А что дракон?

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

Таких видали мы в гробу, с дороги лучше отойди!

Кто здесь крутой?!

Одной рукой повержен будет злобный враг.

Нам это, знаешь, не впервой, побед до кучи позади,

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

Бывает вдруг — тебе мозги морочит твой же микадО,

Не то убить его, не то боготворить.

Хлебни для храбрости саке, и разберись во всём, братан!

Ну а не сможешь — клан согласен подсобить.

Давай, вперед!

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

И что с того, что микадО? Он точно хочет, но молчит!

А не пройдёт —

Зато увидишь весь набор его атак,

И память о тебе Мож-Ай скупым молчанием почтит.

Дайме Кучаку — это вам не просто так!»⁽¹⁵⁾

— Ты уверенна, что тебе задавали именно это? — несколько озадаченно уточнил Кучаку Икаку.

— Чего ты там про женитьбу трепался? — предпочла сменить тему разговора Юко.

— Да. Познакомься, сестра моя, это Харуки-сан. Через несколько дней она станет моей женой.

Харуки поднялась, сделала несколько шажков назад и низко поклонилась юной госпоже Кучаку Юко. Хотя девушки-аристократки представлялись Харуки как-то иначе, пропасть между ней и собой она чувствовала гораздо острее, чем даже пропасть, разделяющую ее и Икаку-сама. Юко тоже ответила гостье церемонным приветствием, затем, помолчав несколько минут, вынесла вердикт.

— Ничего, вроде. Не наглая. И когда я на тебя кинулась, то не заорала с перепугу. Значит, либо ей на тебя совсем плевать, либо нетрусливого десятка девочка.

— Она родом из сожженной драконами деревни. Так что напугать чем-то более мелким ее трудно. А вот воспитывалась последние годы она у Красного колдуна. Он — вроде бы ронин, но с подобающими статусу манерами могут возникнуть некоторые проблемы.

— Проблемы, говоришь? Да ее наши тетки просто сожрут, если что не так!

— Вот я и прошу тебя, сестра моя Юко, помочь Харуки-сан справиться.

— Да без проблем.

Кучаку с легкой тревогой смотрел на обеих сидящих рядом с ним девушек. Одна — живая и неугомонная. Вторая — хрупкая, ласковая и уютная. Обе дарили искренность и тепло вокруг себя. Такое ненужное, невостребованное в этом доме, и такое необходимое для него. И Кучаку, обделенный этим теплом с детства, вдруг понял, какую драгоценность нашёл. Остро почувствовал, что для него они обе — как воздух, что без них он просто не сможет жить. И ему будет очень больно, если они не поладят друг с другом.

Кажется, эта тревога отразилась на его лице. Во всяком случае, они что-то почувствовали. Харуки подняла на него все еще испуганно распахнутые глаза и попыталась улыбнуться.

— Не трухай, братан. Прорвемся! — поддержала ее Юко.

* * *

На следующие утро безродная девчонка из прибрежного рыбацкого поселка проснулась в одной из комнат огромного особняка самого уважаемого клана на острове. Никого. Робко вышла из комнаты.

Длинный коридор. Страшно даже сделать шаг.

— Эй, кто-нибудь….

Он любит работать с документами спозаранок. Но что-то заставило оторваться от вороха счетов и отчетов. Почувствовать шорох и вылететь из кабинета. Длинный коридор… Остановиться на первом повороте и пойти чинной походкой, присущей аристократу. Увидеть сонного испуганного котёнка. Улыбнуться где-то глубоко в душе. И лишь с высока посмотреть на растерянное создание. Сердце снова сжалось от боли… Что он творит?! Что с ним твориться? Но вслух произнес почти равнодушно.

— Вас что-то встревожило?

— Вовсе нет. Просто я проснулась, и никого….

— Никого?

Голос и выражение лица Икаку-сама оставались бесстрастными, но появившиеся наконец служанки буквально в ступор впали от ужаса. Да и у Харуки словно язык к горлу присох: надо бы сказать, что это она сама забыла про колокольчик, которым вызывают слуг, но храбрости не хватило.

— Ваше наказание я обсужу с госпожой позже. А теперь соберите Харуки-сан к приему и живо, — не заметил реакции окружающих, либо счел ее естественной Кучаку-доно.

Они сидят рядом в большом зале для церемоний в традиционных одеждах на застеленном циновками полу. Напротив — семеро вассалов, управляющий и несколько младших членов клана. Церемониальное знакомство задумано нарочно, во избежание неприятностей и неожиданностей на свадьбе.

Гости осыпают вежливо-ласковыми комплиментами Харуки, но Икаку не обманывается — её появление для большинства из них крайне нежелательно. Особенно для тех, чьи дочери по умолчанию прочились ему в жёны. Разговор течёт медленно и плавно, постепенно переходя на деловые и хозяйственные темы. Харуки отмалчивается, не в силах поднять глаз из-за растерянности, неловкости, и потому, что считает себя не в праве вмешиваться, да и находиться здесь, тоже.

Разговор неожиданно поворачивает в сторону давнего спора — строительства моста в горной местности, испещренной мелкими речушками и одной быстрой и широкой рекой. Никто не хочет начинать это весьма трудоёмкое и дорогостоящее дело, приводя всевозможные доводы. Икаку молчит, сохраняя спокойно-непроницаемое выражение, внимательно слушая приближённых, по нему нельзя догадаться, как он напряжён.

— А что на это скажет уважаемая госпожа? — неожиданно звучит вежливый вопрос, и Икаку догадывается об истинных намерениях спросившего.

Харуки взволнованно оглядывается на жениха. Он слегка поворачивает к ней голову, и выражение его глаз на пару секунд меняется: в них мелькает ласковое ободрение и легкая улыбка. Харуки вздыхает и отвечает, снова опуская взгляд.

— Думаю, что строительство нового моста, вместе с новой дорогой, приведёт к увеличению населения в этой местности, и, следовательно, к развитию торговли. А значит, строительство моста будет выгодно и этому поселению, и всему клану в целом.

Глаза главы клана Кучаку, заранее уверенного в её ответе, чуть прищуриваются, пряча довольную усмешку: так не соответствует робкий голосок произнесённым словам. Затем взгляд его тяжелеет и обращается на присутствующих, давая понять, что терпение его не безгранично и «пора бы гостям и честь знать». Задавший вопрос быстро прячет недовольный взгляд и поджимает губы: для него, да теперь и для всех гостей, очевидно, что будущая жена будет служить главе клана поддержкой.

Присутствующие, оценив обстановку, вежливо кивают, соглашаясь с Харуки, и начинают постепенно откланиваться.

* * *

Свадебную церемонию Харуки не могла толком вспомнить уже на следующий после нее день. Все слилось и смешалось в сумбурном и ярком, словно блики солнца сквозь листву, пятне. Сперва озабоченные лица десятка суетящихся вокруг женщин, облачающих ее в свадебный наряд. Потом слившиеся в бессмысленный гул здравицы пира. И только время от времени ласковый взгляд и легкое прикосновение ее господина. Когда же они остались одни, она просто безвольно упала в его руки, захлебнувшись в сладком тумане.

Гораздо важнее сейчас думать о том, что ей предстоит сделать для своего господина уже через несколько дней. Процентщица Ронгику наконец изъявила желание встретиться. Ей ответили согласием. Мало того, пригласили не в укромный, безлюдный уголок, а в главное поместье клана. Интересно, она уже решила, что молодой Кучаку сломался и готов задрать лапки, или заметила оговорку в ответном послании о готовности к встрече с Ронгику-сан не главы, а «одного из членов клана»?

Харуки старалась об этом не думать. Просто внимательно слушала все пояснения управляющего имением о экономической и юридической стороне дела и советы юной Юко о подобающем в разговоре с процентщицей поведении. И если первое Харуки уловила слету, в практических делах она всегда чувствовала себя уверенно, то вот второе вызывало у девушки просто панический страх: справится ли, не уронит ли имя мужа.

* * *

Он спит. Дышит тихо, спокойно, и утренние тени скользят по его лицу, но медленно так, неторопливо. И только поэтому — не будят.

Харуки любуется им, вот таким вот, умиротворенным, домашним, с разметавшимися по подушке темными волосами, которые все время хочется взять в руку, ощутить их мягкость и тепло. Можно еще накрутить на палец — она даже один раз осмелилась, замирая от странных эмоций, но непослушная прядь тут же выскользнула.

И не скажешь же ведь, что этот красивый до невозможности мужчина, такой добрый и мягкий, ласковый с ней — грозный наместник, которого опасаются многие. Что он — величественный глава великого клана.

Ее личный самурай. Ее, Харуки. И уже не безродной оборванки из рыбацкого захолустья, а Кучаку Харуки.

«Нет, — она мотнула головой, вздохнув, — я никогда, наверно, не привыкну к этой фамилии».

Харуки осторожно выбралась из-под одеяла, ступая босыми ступнями по холодному полу. Ей захотелось тут же побежать, чтобы бодрящее тепло разбежалось по телу, но нельзя. Вдруг ее легкий топот разбудит мужа? Он ведь так чутко спит.

Она на цыпочках добралась до соседней комнаты, где можно уже позволить себе несколько вольностей: потянуться с наслаждением, окончательно скидывая сон, замереть, подставив лицо утреннему солнцу. Хорошо.

Взгляд ее зацепился за шкатулку, не до конца задвинутую в нишу на полке. Тут наружу вылезло любопытство, показывая свой маленький нос, осмотрелось, а затем начало тихо скулить, упрашивая: "Ну посмотри, посмотри!"

Харуки отлично знает, что в этой шкатулке, только вот любопытство такое знание не устраивает. Там ритуальные кансаси ⁽¹⁶⁾ — символ власти клана Кучаку. Холодные, строгие, с виду простые, но так неуловимо преображающие Икаку-сама в Кучаку-доно.

Харуки и сама не поняла, когда она подошла к шкатулке, а руки приподняли крышку. Ей показалось почему-то, что, когда крышка откроется, оттуда что-то выпрыгнет. Или дунет холодом, несмотря на теплую погоду. Или же крышка будет словно свинцовая и не откроется. Но нет. Все было так обычно, что стало почти неинтересно. Почти. Дотрагиваться до пластин боязно. Кажется святотатством. Но так хочется понять, в чем их магия, почему они имеют такое влияние на ее мужа? На ощупь костяные кансаси холодны. И до невозможности тяжелы. Хотя это поначалу так кажется: просто осознание того, что именно ты держишь в руках давит на ладони.

«Интересно, а если...», — абсурдные мысли тонут в любопытстве и безрассудстве так быстро, что страх и совесть попросту не успевают их заметить. Непослушные руки уже вовсю порхают над головой. Потребовалось немало времени чтобы нацепить реликвию на свои волосы. Они ведь гораздо длиннее чем у Икаку, да и сноровки у Харуки нет. И как же неудобно проводить все эти проборы руками, неровно разделяя пряди. Терпения ее хватило только на часть сложной прически.

Кансаси, пусть и не полностью надетые, странно и непривычно стягивали волосы, сковывали. И под ними стремительно таяло хорошее настроение, пропадала радостная яркость нового дня.

— Ха… Хару-ки? — раздался голос Икаку.

Она обернулась, смущенная, а затем улыбнулась по-детски весело и радостно. Все влияние кансаси пропало, будто его и не было никогда, стоило ей увидеть такое лицо Икаку. И услышать такой его голос. Один приоткрывшийся в изумлении рот и широко распахнутые глаза чего стоили. А если учитывать и некоторую растрепанность после сна, то тут уж только и остается хихикать, прикрывая рот рукой. Да, есть, пожалуй, такие моменты, над которыми даже клановый канон не властен.

Атмосфера радостного озорства продержалось все утро. Ровно до того момента, как гонец принес весть о приближении кортежа купчихи Ронгику. Та прибудет в поместье буквально через полтора — два часа. И хотя все детали предстоящей встречи несколько раз оговорены, они едва успели приготовиться.

Только на облачение в юкату ⁽¹⁷⁾ ушла уйма времени. А как иначе, если в общем повседневный домашний халатик должен выглядеть так, чтобы, глядя на вышитые семилистники герба Кучаку, гостья поняла: для клана долг в тысячу мер риса — эта такая мелочь, которую юная хозяйка дома решит походя между вопросом о меню сегодняшнего ужина и проблемой выбора наряда к нему.

Вот только от легкости и прохлады драгоценного шелка на плечах Харуки делалось не по себе. Да вся их деревня стоила дешевле, чем локоть этой ткани! И гербовые астры жгли кожу, словно протестуя против своего появления на одежде вчерашней оборванки. Она не смеет, не должна, не в праве…

Зато с внешним видом они угадали. Харуки сделалось гораздо спокойнее, когда даже она своим неискушенным взглядом оценила, насколько ткань ее «домашней» юкаты изысканнее и дороже официально-торжественного кимоно Ронгику. Теперь бы лицо не подкачало.

— Какой чудесный выдался день: безветренно, но совсем недушно, не правда ли? Впрочем, вы проделали свой путь от побережья не прогулки ради. Чем обязаны вашему визиту, Ронгику-сан? — с ленивым равнодушием на лице и в голосе обратилась к гостье Харуки.

— Многим, милочка, очень многим. Тысяча мер риса должна быть немедленно мне передана.

— Тысяча мер… А это много?

Девушка старательно сморщила носик, силясь сообразить, каков долг. Но потом просто хлопнула в ладоши, подзывая управляющего с бумагами.

— Но тут написано про триста пятьдесят мер, — наконец подняла она глазки от найденного договора.

— Триста пятьдесят мер я ссудила уважаемому Кучаку Икаку. В установленный срок он обязался вернуть пятьсот. Но просрочил платеж на месяц, от чего долг удвоился. Об этом написано внизу свитка. Вон те мелкие иероглифы видите?

— Ах, да. Верно! Вот они. Вы знаете, муж обычно не читает такую безделицу. Вот и тогда наверняка подмахнул, не глядя.

— Муж? Шустер…. Впрочем, тем хуже для вас, милочка.

Ронгику не сумела или не сочла нужным скрыть своего раздражения, поэтому угроза оказалась слишком грубой и не такой изящной, как хотелось бы. Впрочем, чего стараться перед этой уже считай покойницей? Ронгику сроду не упускала того, на что положила глаз.

— Ах, какая жалость. Но на то, чтобы отмерить еще риса уйдет время. Вы верно желаете лично проследить за отгрузкой?

— Чего отмерять-то? Пыль амбарную.

— Почему пыль? — наивно захлопала глазами молодая жена Кучаку-доно, но тут же выбросила непонятную мысль из милой головки и хлопнула в ладоши: — Паланкин мне!

Именно так. Госпожа Харуки отправилась на хозяйственный двор поместья в паланкине, а Ронгику-сан сзади на своих двоих топала. При обсуждении этой детали встречи Харуки нерешительно обмолвилась, не слишком ли грубо и показушно выйдет. Но мужчины хором стали убеждать ее в обратном: такая грубая особа как процентщица Ронгику более изящных намеков не поймет.

Сейчас Харуки благодарна за то, что позволила себя убедить. Эти несколько минут в паланкине оказались просто необходимой передышкой. Кроме того, внутри носилок обнаружилась. Юко-тян.

— Вау! Круть! Ты ее сделала!

Харуки благодарно улыбнулась девочке за поддержку. Из паланкина она должна вылезти уже в ином образе, для которого немного дополнительной уверенности в себе ей не повредит.

— Тысяча мер риса сейчас будет вам отгружена. Соблаговолите убедиться

Тон юной госпожи стал спокоен и деловит. Она по-хозяйски набрала в ладошку рис из ближайшей бочки, пересыпала его из руки в руку, словно ненароком демонстрируя размер и чистоту зерна. Затем подошла к нескольким следующим бочкам, показывая, что и в них не труха. Благо вся тара вынесена во двор, а ворота амбаров плотно закрыты. Должно же у незваной гостьи сложиться стойкое убеждение в том, что амбары с прочными засовами буквально ломятся от риса.

— Это что за наперсток?! — вдруг заревела несколько озадаченная увиденным Ронгику.

— Как что? Мера клана Кучаку; — кажется и правда растерялся от эдакого напора управляющий.

— Это мера?! Да я сакэ из большей посуды пью! Да чтоб тебе на том свете благодать такой мерой отмеряли! Жулик! Где моя мера?!

Слуги выволокли посудину не меньше чем на треть превосходящую стандартную меру.

— Госпожа Ронгику так великодушна, что, давая в долг моему мужу, отсыпала рис именно этой мерой? Или она специально предназначена для возвращения долгов?

— Какая тебе разница, соплячка! Отдавать придется этой!

— Почему это? В договоре указан особый размер меры долга? Нет? Это вы разумно поступили. Потому что в противном случае, вас можно было бы обвинить в неуважении к распоряжению микадо о единой системе мер и весов. А так — всего лишь в мошенничестве. И то, если станете настаивать на своем.

Харуки словно невзначай повернула стоящую рядом местную меру так, чтобы был виден знак микадо, гарантирующий соответствие ее объема императорскому стандарту

— Тебе это еще выйдет боком, сука! — пронзительно зашипела, понявшая, что не только острова, но и риса в том количестве, на которое рассчитывала, ей не получить, Ронгику.

— Сама дура, — безмятежно улыбаясь, прощебетала в ответ Харуки, присовокупив к сказанному пару крепких рыбацких выражений, от которых густо покраснели проходившие мимо грузчики.

Рангику не нашлась, что ответить сразу. А через миг стало поздно. Наместник Кучаку остановил своего коня перед женой.

— Ах, вот ты где, дорогая. Едва нашел. Тебе вовсе незачем самой заниматься всякой мелочью. Управляющий вполне справился бы с этим сам.

— Не сердись, милый. Мне было интересно.

— Я вовсе не сержусь. Я просто соскучился.

— Я тоже.

В упор незамечающий никого вокруг кроме жены Икаку спрыгнул с коня, подхватил Харуки на руки, усадил в седло и повел недовольно косящегося на нового седока коня в поводу.

Сидеть в остро пахнущем лошадиным потом седле было страшно и весело одновременно. Она справилась! Не только защитила Икаку-сама от непомерных претензий лисицы-Ронгику, но и сумела сэкономить треть зерна. Что, по ее мнению, было справедливо: запасы клана катастрофически истощились из-за того, что оттуда брали зерно для помощи особо пострадавшим сперва после налета драконов, потом после цунами. Брали для нее или для таких, как она. А долг надо возвращать.

Вот только что теперь будет с ней самой. Теперь, когда для клана Кучаку исчезла угроза позора, когда она исполнила свое предназначение? Нет, просто из дому ее не выкинут. Икаку-сама не такой человек. Но не изменится ли теперь его отношение к навязанной ему силой обстоятельств супруге? Она не смеет роптать. Она уже и так бесконечно благодарна за эти несколько недель незаслуженного счастья, которые она получила от него. Желать большего — непочтительно, да и просто глупо. Но терять — страшно.

* * *

Икаку вновь подхватил жену на руки, снимая с седла.

— Ты молодец!

Шепча это в ушко Харуки, он взглянул ей в глаза. Черт! Опять этот взгляд затравленного зверька. Впервые она смотрела на него так в первую брачную ночь. Он сидел и гладил ее по волосам, ласкал не как женщину — как ребенка, шептал что-то успокаивающее. Внутри все звенело от страсти, но он чувствовал себе законченным маньяком-педофилом. Нельзя прикоснуться к ней раньше, чем этот страх исчезнет из глаз. Не потому что она закричит и станет сопротивляться. Не станет, безропотно покорится его воле. Именно поэтому он перестанет себя уважать, если не сдержится и не дождется взаимности.

Тогда они просидели за бессвязным разговором полночи. Он уже начал искать глазами что-нибудь острое, чтобы, порезав руку, перепачкать кровью пастель для успокоения местных блюстительниц нравственности. Только под утро Харуки успокоилась, сама прильнула к нему, и они стали мужем и женой легко и естественно.

И вот снова этот загнанный взгляд. Что на этот раз? Решила, что больше ему не нужна, небось. Дурочка…. Нет, была бы дурой, возомнила б о себе невесть что. А так она слишком хорошо видит разницу между ними, понимает, что есть девушки гораздо красивее и изысканнее ее, и не может понять, что он в ней нашел. Он и сам толком не знает. Просто, глядя именно на эту девушку, сердце начинает биться через раз. И он сделает все, от него зависящее, чтобы она научилась доверять ему как можно быстрее.

Он естественно не сказал ничего этого вслух. Просто остаток дня, забросив все дела, не отпускал Харуки от себя.

* * *

Осенний ветер воет, вторя братьям Анам. Именно так: ветер вторит оборотням, ибо Аны воют гораздо громче и жалостливей. Отодвинуть сёдзи и кинуть в них чем тяжелым, чтоб заткнулись? Да лень откладывать любимого «Принца Гэндзи».

Осень в этом году на редкость ветреная и промозглая. Шторм не унимается уже вторую неделю. Если внимательно прислушаться, то даже сюда долетает его рев. Оно и неплохо: ни пираты, ни драконы в такую непогодь не шляются. Так что, если самому из дому выходить не надо, так слушать вой ветра и шелест дождя по крыше даже приятно. Чашка подогретого сакэ и хорошая книжка добавляют уюта. А волчий вой… Удовольствие на любителя. Но, если задуматься, даже полезно. Пусть соседи думают, что Красный колдун не с книжечкой на футоне валяется, а своим прямым и непременно черным делом занят. Им полезно.

Ага, размечтался. Работать сегодня все же придется. Топот конских ног не оставляет сомнений, к кому и зачем торопится ночной гость.

Выхожу на двор, чтобы увлеченные пением Аны не слишком напугали лошадь, да и всадника. Хорошо обученное животное стоит у самого деревянного настила веранды, так, чтоб не пришлось спрыгивать на раскисшую землю. Сперва мне показалось, что на коне никого нет, настолько миниатюрная фигурка, вцепившаяся в гриву, слилась с шеей коня. Ребенок?! Нет, девушка. Осторожно помогаю спуститься на землю и снять насквозь промокший плащ.

— Кто вы? Что привело вас ко мне в столь поздний час?

— Юко. Кучаку Юко, — сердито фыркает на меня промокший цыпленок.

Если срочно не растереть девчонку пшеничным сакэ, лечить ее как минимум от бронхита придется тоже мне. Это сверх тех бед, про которые она сейчас расскажет. Стягиваю, точнее. пытаюсь стянуть с нее кимоно и тут же получаю веером по рукам. Грамотно так получаю: чудо, что без перелома обошлось.

— Я — колдун, а не мужчина. Не хотите свалиться в горячке, раздевайтесь сами и живо. Если стучащими зубами не боитесь откусить себе язык, то можете начинать ваш рассказ.

Сообразившая, что в своем нынешнем синем и пупырчатом состоянии даже самого озабоченного маньяка она способна подвигнуть на действия чисто гуманитарного характера, юная госпожа Кучаку начала раздеваться и даже сумела процедить сквозь плотно сжатые зубы.

— Харуки-сан отравлена медленно действующим ядом….

* * *

Под шелест дождя так сладко спится. Наверно из-за погоды в последние дни ранняя пташка Харуки просыпалась поздно. Да и чувствовала себя совсем неважно. Вот и сейчас от одной мысли о завтраке к горлу подкатывает дурнота. Понежившись еще немного под теплым одеялом, из-под которого так не хотелось вылезать, Харуки сладко потянулась и села.

Ну вот, она так и знала. Пока она в постели валяется, Икаку-сама уже давно на ногах и не только успел переделать кучу дел, но и оставил стихи для нее:

Желтый лист плывет.

У какого берега, цикада,

Вдруг проснешься ты?

О, проснись, проснись!

Стань товарищем моим,

Спящий мотылёк!

Девушка счастливо смеется, прижимает записку к губам, замирает неподвижно и решительно берет в руки кисть для ответного послания:

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьёт торопливо

С хризантемы росу.

С некоторых пор они ежедневно обмениваются такими записочками. Икаку оставляет свою утром у изголовья еще спящей жены. Харуки приносит ответ на рабочий стол в кабинете мужа, пока он отлучается по делам. Вечером за ужином читают послания вслух, обмениваются мнением, сравнивают с другими.

Дождавшись, когда тушь высохнет, Харуки поднялась, чтобы убрать принадлежности для письма, но вдруг замерла у полки с ящичками, не сразу поняв, что там не так. Не хватало одной из шкатулок. Той самой, в которую она сложила подаренные ей на свадьбу драгоценности. Большинство из этих вещей она стеснялась надевать и лишь украдкой любовалась изяществом работы ювелиров. Харуки еще раз внимательно осмотрела полку. Ошибки быть не могло. Все остальные вещи стоят на своих обычных местах, а шкатулки с драгоценностями нет.

За спиной возникла одна из служанок. Та самая, что прозевала пробуждение госпожи в первое утро Харуки в доме Кучаку. Икаку-сама распорядился было отправить разиню на скотный двор убирать в хлеву, но Харуки убедила мужа проявить снисходительность.

Сообразившая, что случилось, девушка опомнилась гораздо быстрее своей госпожи и с воплем «Караул! Обокрали!» выскочила в коридор.

Почти сразу обнаружилось исчезновение еще одной из прислуживающих в покоях Харуки девушки. Больше в доме вроде бы ничего не пропало.

Забившаяся в угол комнаты Харуки молча наблюдала за отдающим распоряжения управляющему и стражам мужем. Наконец тот закончил руководить организацией поимки воровки и, выпроводив всех посторонних, повернулся к жене.

— Ты расстроилась, радость моя? Не надо. Это всего лишь металл и камни, которые не стоят твоих волнений. К тому же, куда эта дура с ними денется? Ее сдаст первый барыга, которому она попытается продать драгоценности с гербом Кучаку.

— Я расстроилась не из-за пропажи. Я не должна доставлять лишних хлопот вам, мой господин.

По щекам девушки потекли крупные слезы.

— О чем ты? Перестань. Все будет хорошо.

Икаку обнял дрожащие плечи жены.

— С тобой точно все в порядке?

— Да, да. Не беспокойтесь, пожалуйста. Мне просто хочется еще немного полежать…

* * *

… — И что же случилось дальше?

Извлеченная из горячей ванны, завернутая в шкуру северного косолапого чудовища и напоенная травяным отваром с медом Кучаку Юко сладко зевает, но мужественно перебарывает сон и продолжает рассказ.

— Дуру эту через час поймали, а в вещах нашли коробку со странными почти черными катышками. На какашки кикиморы похоже.

— А ты где кикиморов кал видела?

— Нигде. Но похоже. Короче, сразу видно — зелье недоброе. А схваченная воровка призналась, что должна была подкладывать эту отраву в еду Харуки-сан, но испугалась и решила сбежать, прихватив шкатулку с драгоценностями. Икаку принялся трясти домашних на предмет заговора против его жены и ни о чем другом не думает. Потому что Харуки сказала, что никаких какашек не ела, чувствует себя хорошо, и вообще просит не слишком строго наказывать преступницу, потому что та просто не смела ослушаться чьего-то приказа. Только врет она все! Ей уже несколько дней нездоровится. Только она молчит, никому не жалуется. Икаку расстраивать не хочет, идиотка… Спаси ее, колдун!

Девочка наконец бессильно разревелась, а я начал собираться в путь. Какашки — не какашки, а желающих смерти жены наместника Мож-Ая предостаточно как внутри клана Кучаку, так и за его пределами.

— Кто-нибудь знает, что ты сюда отправилась?

— Нет.

Еще ни хватало, чтоб в клане заподозрили похищение девочки. Выезжать надо немедленно. Свистом созываю Анов. Те стремглав ставят мой паланкин на низенькую тележку и, перекинувшись волками, впрягаются в нее. Это на повозках, запряженных волами, по дороге нельзя. А про собачью (тем более — волчью) упряжку в законе ничего не сказано. А не запрещено, значит разрешено.

Про такой способ передвижения мне приятель — колдун из северной страны пшеничного сакэ Тимофей-сенпай рассказывал. И правда, скорость волчары развивают просто чудовищную. Еще до утра в усадьбу Кучаку доберемся. А перед воротами парни опять людьми перекинутся, снимут паланкин с тележки и чинно понесут, как положено. Пусть потом в округе про варадзи-скороходы ⁽¹⁸⁾ болтают.

Дождь к утру только усилился, остановив едва забрезживший рассвет. На дворе поместья полно стражи с факелами. Еще один отряд выдвигается по приморской дороге.

— Стой! Кто такие?

Стража окружает паланкин плотным кольцом.

— Эй, полегче там! Это я, Кучаку Юко. Брата зовите, живо, — высовывается из-за шторки моя выспавшаяся по дорого спутница.

Кучаку появился почти сразу. Уж не знаю, как ему доложили о нашем прибытии, но, судя по выражению лица, он шел освобождать попавшую в заложники сестру, не меньше. Ого, а у них тут было весело. Рукав кимоно дайме разорван, в прореху виднеется наспех наложенная и уже пропитавшаяся кровью повязка. Заведшегося в доме скорпиона он вычислил и разобрался с ним лично.

— Кто? — почти выкрикнула тоже все понявшая Юко.

Икаку назвал несколько имен, которые мне ровным счетом ничего не сказали. Видимо, кто-то из мелких вассалов или дальней родни. Что ж, хватка у молодого дайме имеется: меньше чем за сутки размотать клубок заговора. Надеюсь, он не опоздал.

— Чего эти упыри хотели?

— Возвыситься, ослабив меня. На худой конец, просто подзаработать. Операцию финансировала обиженная Ронгику. С местными уже покончено. К процентщице люди только что отправились.

— Вы бы поаккуратней с дамочкой. У нее довольно серьезные связи.

Все. Уже молчу. От свирепого взгляда Кучаку-доно готов язык себе откусить. Разъярённый дайме в советах под руку не нуждается. А вот квалифицированная помощь колдуна ему требуется. Поэтому меня не зарубили и даже удостоили разговора.

— Мою жену пытались отравить. И, возможно, преуспели в этом. Виновные сперва отпирались, но в конце концов признались в том, что успели скормить Харуки-сан часть отравы.

— Понял. Мне надо осмотреть остатки яда и потерпевшую, а еще поговорить с прислугой Харуки-сан.

— С подкупленной змеей ты уже не поговоришь. А вторая горничная в твоем полном распоряжении.

* * *

Этот страх появился в нем в момент, когда Икаку осознал, как ему нужна эта женщина. Он жил в самом дальнем уголке сердца и внезапно вырывался в самые счастливые минуты их близости.  Страх будущего, страх конца, страх пробуждения, страх перед этим внезапным, непривычным, ослепительным счастьем. Наверное, поэтому, узнав о смертельной опасности, он сумел обуздать этот страх, обернуть его обрушившимся на головы предателей гневом. Но теперь, когда на его дворе обнаружился невесть как проведавший о случившемся колдун, страх и безысходность навалились с удвоенной силой.

Боясь, что не справится с лицом Кучаку Икаку повернулся к колдуну спиной и молча зашагал в дом. Кто-то из стражей уточнил, что делать с Юко. Икаку лишь отмахнулся, не трогайте, пусть делает, что знает.

Днем, когда еще ничего не было ясно, ему доложили о побеге двоюродной сестры из усадьбы. Тогда дайме приказал ее не преследовать, но про себя решил, что тетка Айме причастна к заговору и, почуяв провал, спасает дочь. Способности Айме предать Икаку не удивился. Когда тело испытывает нестерпимую боль, мозг отключает сознание. Что отключается, когда нестерпимо болит душа? Айме прячет от всех свою душевную рану. И какой гной в ней может завестись, если рану не чистить и не перевязывать, догадаться нетрудно. Вот только подозрения не оправдались. Ни одного даже легкого намека на причастность тетки к отравлению нет. Мало того, именно Юко приволокла откуда-то колдуна.

Так что к страху за жизнь Харуки прибавилось чувство вины перед понапрасну обвиненными родственниками. Пока ему удавалось превращать свои страхи и тревоги в холодную ярость, но сейчас и она кончилась. Словно лишенный силы ветра воздушный змей дайме Кучаку безвольно свалился на циновку в комнате рядом с покоями жены.

* * *

Судя по синяку под глазом, вопросы о самочувствии Харуки служанке уже задавал сам Кучаку-доно. Заплаканная девушка ни о чем подозрительном кроме некоторой бледности да плохого аппетита не вспомнила. Задаю тот же вопрос господину Икаку. Тот невнятно мычит. Мысль о том, что и сам он мог бы быть повнимательнее и заметить тревожные сигналы раньше прочих, дайме посетила только что.

— Поторопись, колдун.

Бледное лицо Кучаку словно застывшая маска бесстрастного, но злого духа. Вот только не понять, чего в голосе больше — угрозы или мольбы.

Ко мне осторожно пододвигают шкатулку с предполагаемым ядом. Открываю и делаю вид, что внимательно изучаю содержимое — десяток неровных тёмно-коричневых шариков величиной с горошину без ярко выраженного запаха. Собственно, меня интересует нет ли на этих страшноватого вида шариках следов иного яда. Я не очень верю в то, что Ронгику-сан решила подстраховаться и набодяжить два яда в одну конфетку, хотябы потому, что знаю, какие деньжищи она отвалила за этот «помет заокеанского бескрылого дракона-аллигатора». Откуда знаю? Сам же и продал.

Вообще-то это никакой не помет. Ни крокодила, ни кикиморы. Мне заокеанский приятель на дни любования сакурой презент прислал — мешок ягод какао, из порошка которых они там у себя готовят священный напиток чокоатль. Напиток мне не понравился — горький, и я начал экспериментировать с порошком. В результате получил твердую форму.

По сути — мощный стимулятор вызвать описанные недомогания не мог. Вот если бы Харуки сна лишилась и по потолку от возбуждения бегала, тогда бы да, мое зелье. При этом, я не говорил покупателю, что это яд. Просто отсыпая шарики в шкатулку, одевал перчатки и закрывал лицо платком. Да и покупатель слово «яд» не произносил. Просил снадобье, способное раз и навсегда избавить его госпожу от некоей проблемы. Вот я ему это самое и продал, от чего же не продать, коль люди просят?

Недомогание Харуки с отравлением не связано, но осмотреть супругу дайме следует. Правда пугать ее при этом незачем. Поэтому подождем, пока она сама проснется. Наверняка, за всей этой суматохой заснула уже под утро. Подождем. Подумать есть о чем.

Если Харуки-сан действительно больна, то я сделаю все, от меня зависящее для ее выздоровления и торговаться не буду. А вот если ее недомогание — просто случайность, то у меня сильно зачешутся руки втридорога продать ее мужу противоядие сложной рецептуры, единственно способное сохранить жизнь драгоценной госпоже Кучаку. Почему нет?

Поворачиваю голову к неподвижно замершему словно изваяние Будды на Выш-Кэ Икаку. Встречаемся взглядами. Волнующий его вопрос он не задаст. Только нервно сжимает кулаки от бессилия. Вернее — кулак. Пальцы раненой руки его не слушаются.

— Разрешите осмотреть вашу рану, Кучаку-доно.

Мне почему-то казалось, что он начнет отнекиваться. На дайме молча протянул забинтованную руку. Он так же равнодушно позволил бы отрезать себе руку по локоть. Ему сейчас все равно.

* * *

Колдун копается в ране долго. Слишком долго, чтобы это можно было вынести, не закричав. Кучаку Икаку глухо стонет сквозь плотно сжатые зубы. Перед глазами плывут разноцветные круги. Чертов колдун! Но дайме благодарен Ханаве за эту боль. Она вытеснила все остальное.

Он почему-то смотрит в потолок, а прямо над ним оказалось лицо Красного колдуна. Потом оно исчезло вместе с потолком. Это смерть? Он не уверен, что сумел улыбнуться ей, как подобает идущему путем воина, но, Будда свидетель, он пытался. Духи смерти не заценили его усилий, и потолок вернулся на место. А вместе с ним появилось испуганное лицо Харуки-тян.

— С вами все в порядке, Икаку-сама?

С ним? А что, собственно, с ним? Он лежит на полу. Судя по яркому дневному свету, проникающему сквозь бумагу окон, лежит долго. Раненая рука туго замотана от кончиков пальцев почти до середины плеча. Харуки стоит перед ним на коленях. В широко распахнутых глазах застыл испуг. Заметив, что он глядит на нее, жена быстро опустила голову. Ей не подобает так откровенно смотреть на дайме при посторонних. Но он успевает заметить темные круги под глазами и излишнюю бледность лица.

Дайме Кучаку резко поднимается на локте.

— Что с ней, колдун?

— С Харуки? С Харуки — нормально. Особенно если выгоните того коновала, который вам вчера сломанную руку «перевязывал». Вполне мог калекой оставить.

— Я приглашу для жены любого врача, которого вы посоветуете….

— Да ей не врач, а хорошая повивальная бабка понадобится месяцев через семь.

— Ты сумел обезвредить принятую Харуки-сан отраву? — после нескольких минут любования потолочными перекрытиями решил уточнить дайме.

— Вы правы, Кучаку-доно, вашу жену пытались отравить. Но Ронгику ошиблась с выбором зелья. Это снадобье в таком количестве приносит скорее пользу, чем вред.

— Уверен?

— Абсолютно.

Судя по гнусной ухмылке колдуна, именно он продал процентщице это средство вместо яда. Но вывести жулика на чистую воду помешало появление слуги.

— Простите, Икаку-сама, но почтенный Юрасу-сама уже дважды посылал за вами.

— Свежий хаори мне, живо. А ты, колдун, жди меня здесь.

* * *

Дайме тяжело поднимается, опираясь на руку слуги. Ему б лучше полежать. Но глава клана — статус пожизненный. И хотя Кучаку Икаку уже полтора года исполняет эти обязанности, но пока жив старый Юрасу, формально глава клана — он. А значит, каждое утро в строго отведённый час молодой дайме докладывает отцу о текущем моменте. Едва ли больной старик в силах посоветовать что-то дельное, но его выслушают с почтением и не посмеют возразить. Юрасу — дедуля серьезный. Судя по тому, как засуетился припозднившийся Икаку, сегодня у него есть все шансы получить втык от родителя, который едва ли сочтет посттравматический шок, уважительной причиной для опоздания.

— Может в обморок? — предлагаю вариант откосить.

— Долг аристократии — безукоризненное следование всем правилам и традициям. Иначе, как мы сможем требовать соблюдения закона от прочих, — с ленивым презрением отверг мою идею дайме.

— Осторожнее с рукой, — едва слышно шепчет ему вслед Харуки.

Но он слышит. Оборачивается. Спокойно улыбается жене, добавляя в улыбку легкую толику непонимания: от чего волноваться, не на войну ж уходит. Затем подбирает с пола оброненный в суматохе обрывок бумаги. Слуга уже подает кисточку и тушь.

— Прости, дорогая, я не успел к твоему пробуждению.

Несколько росчерков кисти, и грозный, вечно занятый дайме уходит, не дожидаясь ответа. Когда его шаги стихли, Харуки взяла листок в руки и прочитала вслух.

«От сомнения избавлены, успокоены границами —

Жизнь расписана по правилам и закована в традиции.

Сохранение стабильности — тяжкий долг аристократии.

Повезло ж кому-то вырасти

Средь рыбацкой нищей братии!»⁽¹⁹⁾

— Ну, что ты. Харуки-тян? Тебе надо радоваться, а ты плачешь, — замечаю текущие по ее щекам слезы.

— Я опять доставляю ему беспокойство.

— По-моему, наоборот. Это его пытались достать, принося вред тебе.

— Он ранен.

— Так это ты его сковородкой приложила?! — продолжаю валять дурака в борьбе за хорошее настроение бедующей мамы. — Ничего, не переживай, папаша ему мозги вправит не хуже сковородки:

«… — И каку, в смысле, и как, сын мой Икака, прикажешь все это понимать?!

— Так, эта… Заговор у нас. С целью отравления.

— И шо с того?

— Спешу с прискорбием сообщить: двух наших вассалов и троюродного дяди Кима Корейского нет с нами больше.

— И это все?! То есть ты хочешь сказать, сопляк, шо вы всю ночь носились по поместью как стадо пьяных элефантов, орали, звякали металлоизделиями, мешая старому, больному человеку спать, а на выходе — три трупа?

— Да, папань.

— Значит, на острове — кризис, понимаешь, а дайме, гарант бусидо, больше чем от трех дармоедов за ночь избавится не в состоянии?

— Там еще служанка и пара подкупленных охранников подвернулись. Прожорливые.

— Орел, блин. Тока в другой раз давай без этого: «…очнулся — гипс», а то на докторов рису не напасесся…»

Уж не знаю, насколько моя трактовка разговора отца и сына Кучаку соответствовали истине. Скорее всего — ни на сколько. Но интонации старого и молодого дайме я видимо передал верно. Во всяком случае, над разыгранной мною сценкой хохотала не только Харуки, но и стража в коридоре.

Кучаку Икаку вернулся довольно быстро, но поговорить нам не дали. Кучаку Айме с дочерью Юко соизволила навестить племянника, дабы за чашкой чая поговорить о насущном. Я попытался откланяться, но пожилая дама потребовала, чтобы я остался. Именно потребовала. Тон был таков, что ни у меня, ни у Икаку-сама шансов уклониться просто не было.

Чайную церемонию в специальном павильоне проводила хозяйка — Харуки. При этом Айме не сводила с нее придирчивого взгляда. Кажется, и не мигнула ни разу, чтоб не упустить ни малейшей оплошности. Чисто кобра: одно неосторожное движение и… Вот только в том, что Харуки все сделает по высшему разряду как в лучших домах Киото и Нанкина я ни капли не сомневаюсь. Обучена. Люблю я это дело, так, чтоб со всеми нюансами. Грешен.

Но перед тем тетушка Айме вдоволь поглумилась над племянником. Пока переходили из дома в павильон, Айме-сан раз пять сгоняла Икаку то за любимой подушечкой для сидения, то за дополнительным хибати, ⁽²⁰⁾ потом требовала, чтоб ей помогли устроиться за котацу ⁽²¹⁾ и проверили плотно ли задвинуты сёдзи, чтоб не продуло. Причем все это дайме должен был делать лично, не передоверяя слугам. Когда с застывшей на лице почтительностью он кланялся тетке, после исполнения очередного приказа, та нет-нет, да и бросала торжествующий взгляд на дочь, которая сидела, скромно опустив глаза, словно кукла фарфоровая. Ага, видимо дайме с супругой служат наглядными пособиями к воспитательной беседе о почитании старших.

Наконец все уселись и разговор от формально-предписанных постепенно скатывается к житейским темам.

— Ханава-сан, сколько времени вы обучали вашу воспитанницу?

— Три года.

— Достойно. Теперь, когда она готовится стать матерью наследника клана Кучаку, можно считать, что она — неотъемлемая часть семьи. Не ожидала, честно сказать.

— Благодарю вас, Айме-сама, — кланяется ей Харуки.

Интересно, значит, пока беременности не было, часть клана надеялась избавиться от нежеланной девицы? Видимо, не так радикально, как Ронгику задумала, но идейки имелись. Но теперь, все. О чем Харуки официально оповещена.

— Только тебе, милочка, следует больше времени проводить со взрослыми женщинами, а не с вертихвосткой Юко-тян. Если бы не этот дурацкий заговор, до самых родов бы про беременность рассказать стеснялась? Только мужа напугала.

— Простите меня, Икаку-сама…

Дайме собрался ответить, но тетка продолжила гнуть свое, и тот лишь почтительно склонился пред ней.

— А за Юко спасибо. Она рядом с тобой более-менее остепенилась. Я-то боялась вместе по заборам скакать станете. Но если окончательно не успокоишься, — обратилась уже к дочери Кучаку Айме: — отдам колдуну на воспитание. Он из тебя живо человека сделает.

Что тут скажешь? Только и остается, что церемонно поклониться.

— Как состояние Харуки-сан?

— Я не заметил никаких серьезных отклонений. Могу предложить травяные сборы. Да, вот еще — заокеанское средство «чокоатль». Прибавляет силы, бодрость, радость жизни. Икаку-сама тоже полезно принимать это от потери крови.

Извлекая уже известную почти всем здесь шкатулку. Почему бы не продать содержимое вторично? Так хорошо, как за яд за лекарства платят редко, но чего добру пропадать.

Айме-сан подозрительно обнюхивает шарик и, осторожно попробовав, морщится.

— А если так, то вроде бы ничего.

Юко ловко засовывает шоколадный шарик внутрь выловленной из варенья вишни.

— И звучит красиво. Вишня с чокоатлем.

Жизнь в доме Кучаку постепенно входила в обычное русло.

Конец первого свитка.

.

---

1) Ронин — сам себе самурай, не являющийся ни чьим вассалом.

Вернуться к тексту

2) Тян — уменьшительно-ласкательный суффикс после имени.

Вернуться к тексту

3) Доно — суффикс — официальное обращение к старшему по званию или положению. Обычно употребляется с фамилией, а не именем

Вернуться к тексту

4) Дайме — шибко знатный самурай, князь.

Вернуться к тексту

5) Хаори — верхняя одежда. Нечто среднее между халатом, жилеткой и плащом.Картинка прилагается. Белая фигня на ней и есть хаори

Вернуться к тексту

6) Сама — суффикс, аналогичный «доно», но менее официальное обращение младшего к старшему (например, жена к мужу) и употребляется с именем

Вернуться к тексту

7) Сёдзи — раздвижные окна или двери в традиционном японском доме

Вернуться к тексту

8) Вакидзаси — малый меч, парный к катане — большому мечу. Право носить два меча имели только самураи. А один вакидзаси — купцы и еще ряд сословий.

Вернуться к тексту

9) Хакама — чисто самурайские шаровары, почти юбка. Остальные подданные микадо имели право их носить только по большим праздникам, типа собственной свадьбы. Штаны все на второй картинке.

Вернуться к тексту

10) Семпай — суффикс — уважительное обращение к деятелю науки или искусства. Аналог европейского «мэтр».

Вернуться к тексту

11) Старейшая антология японской поэзии. Штука столь же известная, как и пушкинское "Морозное утро"

Вернуться к тексту

12) Первые четыре строки — А. Толстой. Последняя — автор.

Вернуться к тексту

13) Футон — традиционная постель — матрац на полу.

Вернуться к тексту

14) Тессен — раскладной боевой веер с металлическими спицами. Серьезное оружие как в сложенном, так и разложенном виде.

Вернуться к тексту

15) Авторская перепевка в стиле "Изя напел" песни Альвар "Готей 13"

Вернуться к тексту

16) ансаси — заколка для волос. имеет как военно-прикладной характер, служа метательным или колющим оружием. А также ритуальный смысл, показывая статус носящего их. Почти корона.

Вернуться к тексту

17) Юката — женская домашняя повседневная одежда. Халат с запахом подпоясанный широким поясом

Вернуться к тексту

18) Варадзи — лапти-босоножки. Плелись из соломки (что, там и с лыком напряженка?!) Состоят из плетеной подошвы, задника и нескольких веревочек, которыми крепятся к ноге на манер вьетнамок. Как мужские, так и женские.

Вернуться к тексту

19) Опять по мотивам Альвар

Вернуться к тексту

20) Хибати — переносная жаровня-обогреватель.

Вернуться к тексту

21) низенький столик, накрытый одеялом. В холодное время года устанавливается над источником тепла (сосуд с углями) сидящие вокруг греются, засунув ноги под одеяло. Да и столешница согревается, не давая быстро остыть тому, что на столе.

Вернуться к тексту