Цветущей сакуры пенек (джен)

Some say the world will end in fire, 

Some say in ice. 

From what I've tasted of desire? 

I hold with those who favor fire. 

But if it had to perish twice, 

I think I know enough of hate 

To say that for destruction ice 

Is also great 

And would suffice.

Роберт Фрост.

Конничи-ва, читатель-сан. В смысле, здравствуйте, уважаемые. Шелк свитка принял паутину первых иероглифов. Вечный союз шелка и туши, соединенных кистью, рождает слово… Говорят, в дальних странах пишут перьями. И тогда слово поднимается в небо, словно птица. Пусть так. Тогда мое слово струится, словно горный ручей. Впрочем, к делу.

Позвольте представиться: Урукуру Ханава. Ронин ⁽¹⁾ Хотя местные предпочитают просто Красный Колдун. По поводу «Красный» уточняю сразу: мои политические убеждения тут ни при чем. Равно как и склонности к огненной магии. Просто я рыжий. Крайне редкий в здешних краях цвет волос. А колдун — это констатация факта. Ремесло у меня такое. Фамильное, как и волосы.

Вот и сейчас возвращаюсь с побережья после осмотра систем противодраконьей обороны. Поездка довольно формальная. После того, как Черный Дракон сгинул невесть где уж больше года тому как, на острове Мож-Ай стало спокойно. Только расслабляться не стоит. Хоть сразу полдюжины храбрых самураев в стихах и прозе бахвалятся тем, что это именно они сгубили Черного. Врут. Уж больно матерый был драконище. Такой, либо сам издох, либо наследники загрызли.

Теперь Черный-тян ⁽²⁾доказывает сородичам право наследовать за убиенным папашей. И пока он это делает, жечь и грабить Мож-Ай некому. Надеюсь, распря затянется.

На острове и без того проблем невпроворот. Как-то все сразу навалилось. Не иначе, монахи на горе Выш-Кэ неусердно молятся, а сдаётся мне, и сакэ втихаря попивают. Но с год назад у нас тяжело заболел наместник микадо на Мож-Ае благородный глава клана Кучаку — Юрасу. Старик жив и поныне, но с постели не встает и едва ли уж поднимется. Род Кучаку правит островом уже триста лет, и микадо не склонен изменять этой традиции. Так что, получив известие о болезни отца, старший из сыновей Юрасу — Икаку примчался из столицы в качестве нового наместника.

Его корабль причалил к родному берегу через день после разрушительного цунами. От чего молодой Кучаку-доно ⁽³⁾ вместо родового поместья отправился по прибрежным деревням организовывать восстановительные работы.

Не успели с завалами разобраться, микадо затеял войну. И чтобы второй сын старого Кучаку смог возглавить достойный отряд, его старшему брату пришлось сильно постараться. Но войско Икаку снарядил честь по чести. Достоинство благородного клана не пострадало.

У Кучаку с этим строго. Сдается мне, некий комплекс по поводу того, что сей древний и знатный род управляет большим, богатым, стратегически важным, но крайне удаленным от просвещенной столицы островом, в клане имеется. Остров-то, и правда, дальний. Говорят, даже в далекой стране пшеничного сакэ есть поговорка «загнать за Можай», в смысле — в глушь несусветную. Я б на месте Кучаку гордился такой известностью, а те обижаются.

Так или иначе, а войско снарядили. Но как после этого Икаку исхитрился собрать ежегодную рисовую подать, я сходу не понял. Точнее, сперва решил, что коли возглавляемые лично Икаку сборщики грабят крестьян весьма умеренно, а в наиболее пострадавших местах — чисто символически, то значит молодой Кучаку сумел договориться с микадо о снижении платежа или отсрочке.

Но я ошибался. Сомневаться в услышанном на побережье причин нет. Очень может статься, молодой Кучаку Икаку затеял такое, от чего плохо станет всем. Надо срочно вмешиваться.

Почему я? Во-первых, как я уже заметил, дурак ли молодой аристократ или шпион, не знаю, но мало от его задумки никому не покажется. Во-вторых, кто бы что там ни думал, Мож-Ай — мой остров. Не хочется расстраивать господ Кучаку, но хозяин тут я. И беспредельничать на моей земле не дам никому.

Мой паланкин свернул за поворот бегущей между живописных, но диких холмов предгорья дороги, и замер.

— Что случилось, Коль-Ан? — спрашиваю я у одного из моих стражей.

— Разбойники, Ханава-сан.

— Так в чем же дело?

— Свидетелей многовато, — застенчиво покосился на едва показавшуюся над лесом молодую луну Коль-Ан.

Вообще-то моим мальчикам на фазы луны плевать. Надо будет, они и среди бела дня кого хочешь порвут. А вот лишних людей стесняются жутко. Так что повезло нынче кому-то не по заслугам. Или не повезло?

На дороге сгрудился перепуганный купеческий караван. С учетом численности атаковавшей их банды, без шансов. Вот только соблазненные припозднившимся караваном разбойники увлеклись и не заметили свернувший с южной дороги отряд клана Кучаку. Во главе с молодым Икаку-доно. С фактическим главой клана я лично не знаком. Но кто ж еще по государственной дороге верхом на лошади ехать может? Так и дорог на всех не напасешься.

Высокий стройный мужчина спокойно положил руки на рукояти мечей, наблюдая за тем, как его люди дорезают деморализованных разбойников. Затем холодно кивает спасенным купцам. Те торопливо благодарят благодетеля и быстро сматываются от греха подальше.

— Лекарская помощь не требуется? — обозначаю наконец свое присутствие.

До ответа дайме ⁽⁴⁾ не снизошли. Меня пристально рассматривают с чуть показным равнодушием. Все-таки встретить на пустынной вечерней дороге колдуна всякому чревато. Но показывать свою тревогу — ниже достоинства человека клана Кучаку.

А еще наш молодой правитель явно склонен к пижонству От поместья полдня пути, а он в белоснежном хаори ⁽⁵⁾ словно на прогулке в дворцовом саду микадо. Плащика потемнее в дорогу не нашлось? Хотя, ему идет. Особенно в сочетании со сложной прической с символом власти дайме — десятком белоснежных заколок в тон хаори в черных волосах. Он каждый день так наряжается, или встреча с нехорошими людьми, слухи о которой дошли до меня ненароком, прямо-таки здесь и сейчас назначена? С другой стороны, прическа может оказаться прежде всего средством предосторожности: очень может быть, заколки — еще и метательные ножи по совместительству.

— Ты — колдун Урукуру Ханава?

— Вы правы, Кучаку-доно.

— Удачно. Дела требуют провести в этом диком краю наших владений несколько дней. Твой дом, колдун, — наиболее подобающее место, в котором я мог бы остановиться. Едем же скорее. Любоваться серебром лунного света на ветвях лучше с расстеленной на веранде циновки чем из седла.

На этом Кучаку Икаку счел разговор законченным и тронул коня с места. Это он так переночевать у меня попросился? Отвык я что-то от аристократических замашек. Со старым Юрасу общался редко. Он предпочитал вышкинских монахов. Дела чаще сводили с его младшим братом Ёмито. Тот при всем своем благородстве снобом не был. Только погиб он три года назад в схватке с Черным драконом. Был бы жив, все стало б гораздо проще… Извини, Ёмито-сан, если мне придется свернуть башку твоему зарвавшемуся племяннику, но сам напрашивается, решив обстряпать недостойное дело в моем доме. Впрочем, убивать не поговорив, не в моих правилах, ты знаешь. Так что, посмотрим.

* * *

— Прошу простить, Икаку-сама, ⁽⁶⁾ но долг требует покинуть вас на некоторое время. Ночь — время колдунов. А в ночь молодой луны работы особенно много.

Гость икнул и кивнул. Говорить у него уже получалось с трудом. То ли зелье нынче особенно удалось, то ли молодой Кучаку совсем пить не умеет, но после трех пиал сакэ развезло его основательно. До меня ему нет никакого дела. Остатки затуманенного сакэ внимания самурая переключились на прислуживающую ему за ужином Харуки.

— Эй, девка… А ты того…. красивая… Проводи меня в мои покои…

— Да, господин.

Девушка безропотно подставляет плечо тяжело повисшему на нем дайме. Я успокаивающе подмигиваю Харуки. Она робко улыбается мне в ответ.

Все будет хорошо. Хотя бы потому что намерения у Икаку могут быть сколь угодно грязными, но кондиция едва ли позволит нечто, серьезнее запущенных под девичье кимоно рук. Да и братья Ан страхуют. Впрочем, Харуки — девушка сообразительная, сама все понимает.

Она — сирота. Потеряла семью во время массового налета драконов три года назад. С тех пор живет у меня. Мы достаточно хорошо изучили друг друга, чтобы доверять. Она все сделает, как надо, а я пока в вещах господина Кучаку пороюсь. Благо, его люди после чашки риса с соусом из опиатов мирно и крепко продрыхнут до утра.

Задумчиво закрываю шкатулку. Дело еще гаже, чем об этом в порту болтали. Ну, ладно — не гаже, но хлопотнее. Надеюсь, мои люди уже привели гостя в состояние, в котором он станет говорить со мной об интересующих меня вещах.

Подхожу к сёдзи ⁽⁷⁾ в покои гостя. Чего-то у них там подозрительно тихо? Нет, все нормально. Три белых волка — братья Коль-Ан, Мить-Ан и Петь-Ан надежно контролируют лежащего мордой в циновку Икаку. Перекинувшийся в человечий облик глава моих стражей и местного клана оборотней дядя Анов Кузь-Я надежно связал его по рукам и ногам, затейливо сцепив первое со вторым. Теперь скромно стоит в уголочке с обнаженным вакидзаси. ⁽⁸⁾ Будто упакованный им человек может хотя бы пошевелиться.

Он дышит-то через раз. Потому как поставивший лапы по сторонам от головы дайме Петь-Ан, вывалив язык, своим носом в затылок пленнику едва ни тычет. А из пасти любящего порыться в помойных кучах паренька наверняка разит просто нестерпимо.

Кстати об оружии. Даже сильно пьяный Кучаку меч выхватить успел. Вон он отдельно от ножен на полу валяется. Так, при такой недетской шустрости Икаку-сан девушку случайно не обидел?

Вроде, нет. Харуки невозмутимо сидит на приготовленной для Икаку постели и вылавливает палочками вишенки из банки с компотом. Весьма изысканно, между прочим, это делает.

— Что здесь происходит? — начинаю изображать клинического идиота.

— Икаку-сама был так великодушен, что возжелал разделить со мной ложе. Но недостойная Харуки оробела и испугалась. А мальчики пришли мне на помощь; — жизнерадостно докладывает жертва насилия.

— И?...

— Он, гад, Мить-Ана за ухо укусил; — сообщает чуть сконфуженный Кузь-Я.

Оставляю его замечание без внимания, просто чтоб не рассмеяться. Уж больно ярко представилась картина того, как благородный Икаку вцепляется зубами в ухо волку. Поэтому хмурю бровь и тревожно обращаюсь к Харуки.

— С тобой все в порядке?

— Ах, мой господин! Стоит ли беспокоиться о сломанном цветке! Судьба его предрешена. Только темные воды старого пруда погасят пламя моего стыда…

В каком романе она это вычитала?! Но углубиться в литературоведческие изыскания помешал рев Коль-Ана:

— Ты чё — дура совсем?! Я ж из того пруда пью!

— Не о всякой потере стоит скорбеть, девочка, — возвращаюсь к высокому штилю, но тут же плавно перехожу на деловой. — Следует наказывать порок, а не жертву порока. Для того, кто вероломно злоупотребил гостеприимством, есть два пути смыть бесчестье: смерть или женитьба. Выбирать тебе, Харуки.

Девушка задумалась, сосредоточенно вылавливая последнюю вишневую ягодку из банки.

Стоп! Мы для кого весь этот театр Кабуки бесплатно показываем?! Хмель с Кучаку давно как рукой сняло, и теперь он лежит себе — в раздвинутую седзи луной любуется, типа все происходящее его ни каким боком не касается. Вот ведь, что значит аристократ в бог знает каком поколении. Хоть бы один мускул на лице дрогнул. Молодец.

Тем временем Харуки отставила в сторону банку с компотом и впервые посмотрела на связанного самурая.

— Не надо его убивать Ханава-сан.

— Замуж за него хочешь?

— Кто ж за дайме не хочет? Только…. Неправильно это, когда против воли. Сами решайте, как быть Ханава-сан.

— Хорошо, я тебя услышал Харуки-тян. Все могут идти отдыхать.

Перед тем как покинуть покои Кузь-Я хватает Икаку за волосы и усаживает его передо мной спиной к стене. Кстати, судя по развороченной прическе, мысль о спрятанном в ней оружии пришла в голову не только мне. Или это защищающая свою девичью честь Харуки в волосы бедолаге вцепилась?

Несколько минут молча смотрю на Кучаку, который по-прежнему невозмутимо спокоен и не только заговаривать со мной первым не собирается, но и глядеть на меня не желает. Извернулся в сторону, типа Луной любуется.

— Вы ничего не хотите мне сказать Икаку-сама?

— «Светит луна…. Нет, не она.

Зоря так нежна…. Опять, не она.

Образ ее растаял как сон.

Открываю глаза:

Облом».

И все это без тени самоиронии на лице! Ну, разве он не красавец? С ним просто приятно иметь дело. К делу и перейдем.

— Как вы собираетесь возвращать долг купчихе Ронгику?

При этом пересаживаюсь так, чтобы быть сбоку от собеседника, а то у него ж шею заклинит. Пусть панно на противоположной стене любуется. Вполне симпатичные журавлики, по-моему. Жаль в темноте их совсем не видно. Хотя, ему все равно, лишь бы на меня не смотреть. Ну требует этикет разговаривать с простолюдином, повернувшись к нему спиной или боком, и хоть тут тресни! Культура. Куда ж против нее?

— Так этот недостойный спектакль устроен, ради возможности покопаться в моих вещах?

— Нет, что вы. Для этого достаточно вас усыпить. Вязать пришлось, чтоб вы от разговора не увильнули.

— Для того, чтобы уйти от разговора, не обязательно убегать от собеседника.

— Верно. Но выслушать меня вам придется. Сперва позвольте мне окинуть взглядом недавнее прошлое. На редкость разрушительное цунами и неожиданная война опустошили остров. Но микадо снизить ежегодную подать отказался. А от населения нечего ждать, кроме голодных бунтов. Закрома клана тоже оказались не в силах покрыть недостачу. Тогда вы решили обратиться к процентщице Ронгику. Надеялись расплатиться добычей, которую брат с войны привезет? Но война затянулась, а срок погашения долга уже пришел. Появиться сейчас, когда платить вам нечем, в столичной конторе Ронгику — это публичный скандал и позор всему клану. Тогда вы пригласили процентщицу-сан сюда. Чтоб без лишних свидетелей договориться об отсрочке. Или грохнуть решили тетю-процентщицу? Не важно. Потому что она сюда не приедет. Вернее сказать, приедет, но через месяц, когда сумма просроченного долга удвоится и станет вовсе неподъёмной. Бесчестно, полагаете? Верно. Только судиться с Ронгику-сан вы не станете, потому что подписывали договор не как частное лицо, а от имени наместника Мож-Ая. Трепать в суде имя отца и микадо вы не готовы. И сеппуку не поможет: кровь смоет позор, но не долг. Да и не нужны Ронгику ни ваш рис, ни ваша жизнь. Ей Мож-Ай нужен.

Делаю паузу, чтобы убедиться в том, что меня внимательно слушают. Судя по тому, что на три веселых иероглифа меня еще не послали, слушают, и весьма внимательно. Продолжаю.

— Ронгику-сан уж лет десять как вдова. Вышла замуж за базарного менялу, который скоропостижно умер через месяц после свадьбы. Вдова же быстро превратила рыночный ларек в крупнейшее кредитное заведение столицы. Говорят, что без сделок с контрабандистами тут не обошлось. Поэтому, взяв вас за горло, она предложит вам жениться на ней. Фамилия Кучаку и отдаленный остров на пересечении кучи морских путей — золотое дно для подобных делишек.

— Она полагает, я не сумею справиться со вздорной бабой?

— Она полагает, что при первых признаках сопротивления ее воле вы просто не проснетесь. Статус вдовы ее вполне устроит.

— Чего хотите вы?

— Я очень боюсь, что следом за контрабандистами на острове начнут хозяйничать пираты. Прельщённые их золотишком, налетят драконы. Разгонять все это безобразие микадо пришлет войска. В общем, хана острову. А я здесь живу и уезжать не планировал.

О том, что, услышав портовый треп о предстоящей тайной встрече аферистки Ронгику с новым наместником, я заподозрил молодого Кучаку в сговоре с ней, вслух говорить не стоит. Будь оно так, я бы просто сорвал эту встречу, вправив мозги, в крайнем случае — пришибив шибко предприимчивого самурая. Но теперь его надо просто спасать.

— Что вы обо всем этом думаете, Ханава-сан?

Более внятной просьбы о помощи я видимо не дождусь. А помогать больше не кому. Старый Юрасу — дед крайне властный. При нем много послушных исполнителей, но нет толковых советников. Тех. кого просто не хватило еще очень неопытному наместнику Икаку.

— До встречи с Ронгику около месяца. За это время мне следует найти тысячу мер риса для выплаты долга с процентами, а вам — жениться.

— Чего вы хотите взамен?

— Не слушать те гадости, что монахи Выш-Кэ так охочи про меня рассказывать. И в качестве совсем необязательного пожелания, женитесь на Харуки-тян. Хорошая девушка. За две-три недели едва ли найдете лучше.

— Только пожелание?

— Да. Я не хочу, чтобы после свадьбы вы ежедневно мстили Харуки за собственное унижение. Девочка этого не заслужила.

* * *

В волчьем облике не видно, а в человеческом ухо Митя наутро распухло и посинело. Парень появился во дворе злой и невыспавшийся. Под стать мрачным и страдающим от головной боли людям Кучаку. Над Митем возящаяся у летнего очага Харуки незло подтрунивала. Чужих предпочитала не дразнить.

Но вот завтрак готов. Ханава-сан и Кучаку-доно уже вышли к столу. Девушка украдкой любовалась гостем хозяина из-под опущенных ресниц. Он был неотразим. Несмотря на ночную потасовку выглядел свежим и отдохнувшим. С неизменной холодной учтивостью поддерживал разговор с Ханавой-саном. Выслушал доклад начальника своей охраны о том, что ночь прошла без происшествий. Его самообладание вызывало у Харуки просто благоговейный восторг еще ночью, когда связанный самурай не снизошел до брани в адрес своих обидчиков. Пьяного Икаку-сама она не испугалась. Знала, что ребята Аны рядом. Да и в ее родной деревне вечернее появление пьяного мужчины в доме — скорее норма, чем происшествие. А вел себя перебравший дайме точно так же, как ее покойный папаша-золотарь, которого маленькая Харуки не раз приводила домой из кабака. Сакэ всех уравнивает.

Но прежде всего девушка зачарованно засматривалась на сидящего за столом красивого мужчину, который привык следить за своей внешностью. Интересно, сколько времени у него ушло на сооружение состоящей из дюжины заколотых белыми костяными зажимами прядей прически? А ведь служанки в его свите нет. Сам полутра возился. Костюм тоже изыскан и продуман: модные необъятной ширины хакама ⁽⁹⁾ в цвет кимоно с вышитыми на спине и плечах белыми семилепистковыми астрами — гербом Кучаку.

Господи, как так получилось, что она участвовала в интриге против такого человека? Ханава-сан — ее господин и благодетель попросил... Уверял, что зла Кучаку-доно не желает… Но ведь в ином случае Харуки три дня летала бы как на крыльях, сияя от счастья, если б наместник Мож-Ая просто бросил в ее сторону равнодушный взгляд. О слове, тем более — близости и помыслить невозможно, проще умереть от гордости и почтения. А на деле — только стыд.

Впрочем, разливая чай, Харуки успела быстренько представить, что было бы, если мальчики Аны слегка задержались, и Икаку-сама успел бы нечто большее, чем за грудь ухватить. И тут же зарделась от неуместной фантазии.

— Харуки-тян, я уеду на несколько часов на побережье. Ты остаешься в доме за старшую. Развлеки нашего гостя. Полагаю, прогулка в верхний сад будет ему интересна.

* * *

Они уже довольно долго шли по действительно живописной тропе, бегущей по пологому склону холма на его вершину. Строго говоря, это не совсем сад в привычном понимании. В дворцовых садах микадо нет ни одной травинки, которая бы выросла там вне воли садовника. Все изменено и подчинено воле государя — правителя над людьми и природой.

Здесь же на первый взгляд просто дикая растительность. Разве что дорожка выложена плоскими удобными для неспешной ходьбы камнями. Но внимательный взгляд быстро заметит умелую руку человека почти во всем. Здесь нет беспорядочного валежника. А если где и лежит бревно, так оно удобно отесано и расположено образом, позволяющим присевшему отдохнуть путнику насладиться наилучшим видом. То там то тут мелькают крутинки явно нездешних цветов или живописные горки камней. И все это как бы между прочим, вскользь, не в серьез.

Пейзаж Икаку нравился. И семенящая следом девица не мешала. Молодой человек украдкой рассматривал свою спутницу. Ничего, симпатичная. Если деваться будет некуда, то можно и жениться. Отец внушил Икаку с малолетства: любовь он крутить может с кем угодно, но в жены возьмет ту, которая сможет стать полезной клану. За тысячу мер риса он бы женился и на Ронгику, пусть та на десять лет его старше и меньше трех любовников одномоментно не держит. Женился бы, если бы был уверен в своей способности подчинить предприимчивую купчиху своей воле. Но он не уверен. Сейчас он вообще ни в чем не уверен…. Он оказался никчемным правителем.

Настроение сразу испортилось. А тут еще девица решилась-таки заговорить.

— Кучаку-доно, простите меня за вчерашнее…

Икаку заставил себя снисходительно улыбнуться. Улыбка девчонки радостно засияла в ответ.

— Вы не очень на меня сердитесь?

— За что же на тебя сердиться? Ты преданно служишь своему господину. Это похвально.

Они опять шли молча. Его это вполне устраивало, а на мнение спутницы ему не то, чтобы было плевать, он просто не привык считаться с мнением столь незначительного лица.

На вершине холма стояла крохотная беседка, из которой можно любоваться бескрайним, переходящим в океан небом. Или великим, ускользающе сросшимся с небом океаном. Кому как больше нравится.

Некоторое время Икаку смотрел вдаль. Привычное «любовался» плохо подходило к тому, что открылось его взору. Слишком могучая сила. Слишком непостижимая даль. Или правильнее сказать, глубина? Благородные люди привыкли искать наслаждение в любовании чем-нибудь попроще, находить глубину, там, где ее может и нет вовсе. Смотреть на обманчиво спокойный океан вовсе не так изыскано — вместо благородной печали в душе рождается тревога и восхищение. Наверное, это было бы хорошо перед боем. То, что его ждет в ближайшее время, больше всего походит именно на бой? Не важно. Умиротворенная тоска более подобает человеку его круга.

Икаку перевел взгляд на создающий тень возле беседки куст. Одна из веток оказалась надломленной и увядала. В мире бушует весна, а ее уже настигла осень. Он поднял с земли прутик и машинально начертил на чуть влажном слежавшимся песке цепочку иероглифов:

Ах, опадающие листья клена среди осенних гор,

Хотя б на миг единый

Не опадайте, заслоняя все от глаз,

Чтоб мог увидеть я

Еще раз дом любимый!

Раскладывающая на столике прохладительные напитки и легкие закуски Харуки искоса посмотрела на сделанную надпись и перевела удивленный взгляд на спутника. Ну, да, она же, наверняка, неграмотна. Икаку прочел написанное вслух. Девушка пожала плечами и взяла из его рук прутик. Рядом возник еще один столбик иероглифов:

Весна и солнце,

День чудесный.

О чем грустишь ты,

Друг прелестный?

Очнись!

Икаку пришлось здорово постараться, чтобы скрыть удивление.

— Занятно. Только испытывать печаль, даже когда для нее вроде бы нет явной причины считается куда более возвышенным и тонким в сравнении с бездумной радостью.

— Я не знаю придворной моды, оттого предпочитаю собственные чувства.

— Это тебя колдун так обучает?

— Да.

— Давно ты у него?

— Три года.

— Родители колдуну продали?

— Нет. Они погибли во время большого драконьего набега.

— Твой отец служил в береговой страже?

— Нет. Он был золотарем. Так в выгребной яме, которую чистил, его и засыпало.

— Слушай, ты бы про папашино ремесло поменьше распространялась. Вдруг в жены брать тебя все-таки придется.

— Людям из клана Кучаку что золотарь, что стражник, что рыбак — особо без разницы.

— Верно. Но золотарь — это все же перебор.

— Как угодно моему господину, — не стала защищать профессию родителя Харуки.

— Чему еще тебя колдун научил?

— Многому… Я даже не знаю, что и рассказать моему господину.

— Стражи Ханавы-сана перекидываются в волков. А ты, случайно не лисица?

— Икаку-сама беспокоится, что, введя меня в свой дом, он станет регулярно не досчитываться кур в курятнике?

Картина того, как, выскользнув из супружеской постели, обернувшаяся лисой госпожа Кучаку сперва душит кур, а потом за забором поместья ощипывает добычу с Красным колдуном на пару, получилась столь яркой, а смех девушки столь заразительным, что Икаку тоже расхохотался, впервые встретившись с потенциальной супругой взглядом.

— Вы готовы согласиться на требование Ханавы-семпая?⁽¹⁰⁾ Не надо. Я ведь совсем вам не пара, и вовсе не нравлюсь… — вдруг посерьезнела Харуки.

— Нравится — не нравится, это к браку не относится. Да и говорить о чувствах вслух в приличном обществе не принято. Об этом не говорят, а пишут.

Ворча это, Икаку разравнял песок перед собой, чтобы вновь покрыть его стихами.

Возможно ль, что меня, кому средь гор Камо

Подножье скал заменит изголовье,

Все время ждет с надеждой и любовью,

Не зная ни о чем,

Любимая моя?..

— Это опять из «Собрания мириад листьев»?⁽¹¹⁾

Не ожидавший быть пойманным на плагиате Икаку не ответил, а Харуки видимо решила, что и у нее теперь руки развязаны и ответила:

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю...

Люблю ли тебя — я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

Вот ведь угораздило….⁽¹²⁾

Назад они опять почти всю дорогу шли молча. Но теперь это молчание стало другим. Более легким и доверительным, что ли. Икаку опять украдкой рассматривал девушку. Оборванка из приморской деревни не просто симпатична, но и умна, да и образована на уровне провинциальных барышень. Манеры? А ведь она наверняка и им обучена. Просто ведет себя с ним иначе. От чего кажется первым живым человеком женского пола в череде фарфоровых кукол. Именно так коряво и подумалось: сперва — человек, а уж потом женщина. Но это не делало ее менее привлекательной. Скорее, наоборот.

* * *

Когда они вошли во двор Ханавы, Кучаку-доно первым делом распорядился вывести своего коня. Действительно ли решил проверить тщательность ухода, или просто перед девочкой похвастаться захотелось, Харуки не задумывалась. Просто зачарованно смотрела на грациозное животное.

Слуга подбежал с серебряным блюдом, на котором лежало несколько морковок. Икаку придирчиво осмотрел корнеплоды, отбросил те, что, по его мнению, недостаточно хорошо вымыты. Одну из оставшихся морковок протянул на раскрытой ладони коню. Тот осторожно принял лакомство. Хозяин ласково провел рукой по густой гриве.

— Ух, какие глазищи печальные. Можно я тоже дам ему морковку? — зачарованно выдохнула Харуки.

— Можно. Только не щепотью, в раскрытой руке, а то без пальцев останешься.

Девушка крепко зажмурилась и поднесла ладошку с кормом к морде зверя. Мягкие губы бережно взяли угощение. Вовсе и не страшно. Теперь даже можно решиться и погладить зверя по шерстке. Может и в общении с Икаку-сама все окажется так же: грозный и недоступный издалека, вблизи он станет человечнее?

.* * *

Вернувшись домой обнаруживаю тихо, но бурно развивающийся скандал. Человек из отряда Кучаку шепотом орет на Петь-Ана, который засыпал риса в кормушку самурайского коня. Гости сочли это оскорблением, ибо благородное животное полагалось кормить исключительно заморским континентальным зерном. За спинами обоих спорщиков собрались основательные группы поддержки. Судя по тяжелым взглядам Анов, они не прочь просто сожрать предмет спора. А свита дайме не схватилась еще за мечи только потому, что драться шепотом не умеют. А если Кучаку-доно услышит о происшествии, мало никому не покажется. Шикаю на своих, посылаю Коль-Ана заменить рис овсом, а сам иду искать Икаку-сана.

Рис я ему практически нашел. Только вот никак не могу решить: просто привести желанную тысячу мер или показать, где и как я их добуду. С одной стороны, очень не хочется сдавать «рыбное место» властям. С другой же, не понявший, откуда взялось эдакое богатство, Кучаку сочтет его колдовством. А меня — специалистом по массовому производству конфеток из дерьма. И что я буду делать, если через месяц он потребует наколдовать миллион мер? Да и незачем его пугать моей силой. Сильного человека вообще пугать надо с оглядкой. Вдруг испугается. Это слабака страх заставляет забиться в норку и не отсвечивать. А сильного он подвигнет принять меры защиты от источника этого страха. Оно мне надо? Иду сдаваться. Хотя кормушку жаль почти до слез.

Дело в том, что иноземным купцам плавать в наших водах микадо категорически запрещает. В районе крупных портов за этим тщательно следят. А на Мож-Ае по умолчанию считают, что иностранцам тут делать нечего. Собственно, так оно и есть: к берегу подойти никто и не пытается. А вот срезать путь от континентальной империи на север через Суцамский пролив любителей хоть отбавляй. Действительно ли микадо об этой маленькой купеческой хитрости не знает, или у него некий интерес имеется, не мое дело.

Только рельеф дна в проливе сложный и уровень воды нестабилен. Вот и садятся особенно жадные, нагрузившиеся под завязку чужаки на мели с завидной регулярностью.

А тут — мои люди на джонках. Помогут сойти с мели, сгрузив часть товара, чтоб осадку уменьшить, коли надо — отремонтируют, обсушат, обогреют. Оберут, куда ж без этого? Сейчас как раз время для рисовых караванов с континента. Так что дней за десять активных мер по обеспечению безопасного судоходства в проливе потребное количество риса в виде дара от благодарного купечества должно образоваться.

Выслушав мой рассказ, Кучаку отдал распоряжение своим людям немедленно выдвигаться на берег пролива. Но сам с ними не собрался. И то верно, не княжеское это дело по пояс в воде торгашеские лодки с мелей сталкивать. Без него справятся.

Мы же садимся обсуждать детали дальнейших совместных действий. Сегодня дайме чувствует себя куда увереннее. Но обжегшись на молоке, старательно дует на воду: пытается выяснить, чем придется со мной расплачиваться за оказанную услугу. Полночи втолковываю, что возможность не пустить на Мож-Ай людей Ронгику ценна сама по себе. А если уважаемый Кучаку-доно и впредь время от времени будет прислушиваться к советам Красного колдуна — совсем хорошо. Чего ж больше? Собеседник не очень верит, или гордость самурайская принять столь щедрый подарок не позволяет.

— Хорошо, пусть эта тысяча мер риса станет приданым этой, как ее… Харуки, кажется.

— Решили все же жениться?

— Вы правы, Ханава-сан, к моменту, когда Ронгику начнет предъявлять претензии, я должен быть уже женат. Свататься к другим знатным кланам некогда. А местные барышни из числа дочек-сестричек моих вассалов ничем не лучше вашей воспитанницы. Вы же ронин?

— Да, но папаша девушки чистил выгребные ямы.

— Знаю. Но надеюсь, вы не будете болтать об этом. Окружающим довольно будет знать, что она — ваша воспитанница.

— Пожалуй.

Прошу обратить внимание, я дайме Кучаку за язык не тянул. Но я «за» обеими руками. Из соображений прежде всего гуманитарных: старый Кучаку Юрасу едва ли переживет весть о свате-ассенизаторе. И из практических, членом аристократического клана это меня едва ли сделает, но почти родственник жены его главы изрядно повысит мой статус.

— Дабы подчеркнуть самурайское происхождение вашей будущей супруги, позвольте присовокупить к приданному.

Подчеркнуто простые ножны мечей ни на миг не обманули их нового владельца. Почти сказочная дамасская сталь клинков опознана даже при неровном свете масляного светильника. Хотя такой катаны Икаку не видел и в сокровищнице микадо. Иноземной формы оружие — может быть. А вот родную катану такого качества — едва ли. У дайме аж руки затряслись.

— Вы готовы расстаться с этим?! — глаза Кучаку сделались круглыми, как блюдца для сакэ.

— Да. Я редко берусь за мечи. А такая вещь должна служить микадо, а не в сундуке пылиться.

Не вру. Эту пару мечей просто сказочного качества я заказал у дамасских кузнецов через знакомого джинна специально как взятку кому-нибудь из местной знати. Почтенный Алладин ибн Хаттаб посмеялся над странностью формы клинка и непривычной рукояти без навершия, но заказ исполнил безукоризненно. И вот — пригодилось.

* * *

Вернувшись в усадьбу с нежданно приобретённой невестой Кучаку Икаку сразу отправился к отцу.

Просторные покои формального главы клана Кучаку практически пусты и погружены в полумрак. Парализованного больного раздражает яркий свет. Икаку опустился на пол возле футона ⁽¹³⁾ отца. Его спутница пристроилась сзади у самого входа.

— Кого это ты привел, сын мой?

— Это моя невеста, отец. Свадебная церемония через неделю.

— Резво. На чем основан твой выбор?

— За ней тысяча мер риса.

Лежащий старик довольно кивнул. Аргумент сына его явно устроил. Теперь он перевел взгляд на потенциальную невестку.

— Какого ты рода, дитя?

— Я — сирота и не могу похвастаться знатностью рода, господин.

— Кем был твой отец? — нахмурил бровь, непривыкший, чтоб от его вопросов увиливали, Юрасу-сама.

— Он — золот…

— Золотых дел мастер; — помог смутившейся невесте Икаку: — но воспитывалась она в семье ронина.

— Хм… ремесленник… Смогут ли вассалы понять это?

— Не смогут — научим, не захотят — заставим, — жестко усмехнулся молодой Кучаку.

Старик с минуту внимательно смотрит на Икаку.

— А ты часом не влюбился, сынок? — промолвил он наконец. — Смотри у меня, страсть глаза заволочёт, а свадьба — дело серьезное. Тут только гляди, чтоб с приданым не обжулили.

— Не волнуйся, отец. Я уже должным образом распорядился означенным зерном.

— Тогда иди. Я хочу отдохнуть.

Теперь они шагают в женскую часть дома. Здесь хозяйство вдовы дяди Ёмито. После смерти матери Икаку она — старшая женщина клана, на которой весь дом. Впрочем, и при жизни матушка больше интересовалась новостями двора микадо и капризами моды, а заботы по хозяйству висели на тетушке. Икаку как-то вдруг понял, что не помнит лица матери. Только созданная непроницаемым слоем белил и румян маска, без которой она даже к постели сонного по утру сына не подходила. Тетушка Айме, напротив, искренно считала несусветной глухоманью недостойной ее внимания, все, что находилась за пределами их поместья. В детстве Икаку восхищенно любовался матерью, но время предпочитал проводить с теткой.

Только после гибели дяди Ёмито все вдруг изменилось. Говорят, нельзя похоронить себя заживо. Тетя Айме доказала, что можно. Для нее жизнь остановилась. Точнее, она сама остановила ее, замкнувшись в своем горе. Нет, руководит домом она все также безупречно. Но вокруг нее не исчезло ни одной вещи, хоть как-то напоминающей о муже. Эта пытка продолжается три года, не давая затянуться сперва кровоточащей, а теперь уже гноящейся ране.

Теперь Икаку тетку откровенно побаивался. Вернее, никак не мог избавиться от ощущения того, что он занимает место, которое по праву принадлежало бы ее мужу, будь он жив.

Теперь он должен ввести в этот круг свою Харуки. Мысли о том, сможет ли он пробить стену непонимания, заставить клан смириться с его выбором, у него не возникало. Он сможет. Чем сильнее будет высказанное недовольство, тем уверенней он будет в своей правоте. Он силён, у него достаточно средств к достижению этой цели. Кучаку вообще всегда были склонны получать всё, что требуется, и Икаку — не исключение. «Я смогу!» — это было даже не девизом, а железной, непоколебимой уверенностью. Вопрос в том, сможет ли Харуки.

Впрочем, тут у Икаку имелись определенные виды на сестричку Юко. К тринадцати годам дочка Ёмито сформировалась во вполне готового черта в юбке. Если она примет сторону Харуки, то у остальных женщин выбора просто не останется. Молодой глава клана рассчитывал именно на это. Отношения с сестрой позволяли надеяться.

Он всегда помнил о малышке Юко — привозил из столицы сладости и подарки. Причем, не те, которые подобают благородной девушке, а те, которые она была рада принять. Настоящий металлический боевой веер-тессен, ⁽¹⁴⁾ например. Или возможность промчаться галопом на боевом коне. Тетка пыталась увещевать племянника — мол ладно самовольная дурочка, но он — взрослый мужчина, придворный его величества микадо, зачем поощряет эти несуразности? Но дядя Ёмито поддерживал капризы дочери, а глава клана Юрасу старательно держал нейтралитет.

Вот и сейчас, только Икаку решил предупредить испуганно жавшуюся к нему Харуки, чтобы та постаралась сблизиться именно с девочкой, в комнату которой они идут, как с крыши на него слетел тайфун и повис на шее, как мартышка на дереве.

— Вау! Братан приехал! Черт! Черт! Черт! Как же я соскучилась!

— Здравствуй, сестра моя.

Кучаку осторожно снял «обезьянку» со своих плеч, поставил перед собой, поправил сбившееся кимоно и склонился в церемонном приветствии. Правда, секундой позже не удержался и щелкнул девицу по носу. За что тут же схлопотал веером по руке. Еще миг — и уже разложенный тессен упирается в горло горячо любимого братца.

— Ты раскрылся Икаку-сан! Забыл о том, что самурай в любой момент должен быть готов к смерти?

— Ты меня кодексу бусидо учить вознамерилась? Да и вообще, я жениться собрался.

В руке дайме словно из неоткуда возникла катана и легким ударом плоскостью клинка отодвинула нападающую. Та не обиделась, а заворожённо уставилась на узорчатую сталь подарка Ханавы.

— Ух ты! Новые мечи! Дай посмотреть.

Девчонка почти силой вырвала катану из рук брата. Тот и не возражал, неприкрыто любуясь произведенным впечатлением.

— Настоящий булат?! Откуда?

— Подарок.

— Жаль, не трофей, но тоже сойдет.

Все трое уселись на деревянном настиле веранды. Юко надоело озорничать, и теперь она готова вести степенный разговор. Вот только брат заговорил не совсем о том, чего бы ей хотелось.

— Как твои успехи в учебе? Надеюсь, ты преодолела трудности стихосложения.

— Я-то преодолела… Даже больше пяти строк вышло.

— Но учителю не понравилось?

— Да чего он, пень вышканский, понимает!

— Покажешь?

— А то!

Юко с гордостью вытащила свиток из рукава и протянула брату. Тот прочел вслух.

«Бывает вдруг — на горизонте обнаружится дракон

И будет джонки жечь, а заодно — людей.

Но сразу ты не убегай, тихонько за углом постой:

Увидишь в деле доблестных парней!

А что дракон?

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

Таких видали мы в гробу, с дороги лучше отойди!

Кто здесь крутой?!

Одной рукой повержен будет злобный враг.

Нам это, знаешь, не впервой, побед до кучи позади,

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

Бывает вдруг — тебе мозги морочит твой же микадО,

Не то убить его, не то боготворить.

Хлебни для храбрости саке, и разберись во всём, братан!

Ну а не сможешь — клан согласен подсобить.

Давай, вперед!

Дайме Кучаку — это вам не просто так!

И что с того, что микадО? Он точно хочет, но молчит!

А не пройдёт —

Зато увидишь весь набор его атак,

И память о тебе Мож-Ай скупым молчанием почтит.

Дайме Кучаку — это вам не просто так!»⁽¹⁵⁾

— Ты уверенна, что тебе задавали именно это? — несколько озадаченно уточнил Кучаку Икаку.

— Чего ты там про женитьбу трепался? — предпочла сменить тему разговора Юко.

— Да. Познакомься, сестра моя, это Харуки-сан. Через несколько дней она станет моей женой.

Харуки поднялась, сделала несколько шажков назад и низко поклонилась юной госпоже Кучаку Юко. Хотя девушки-аристократки представлялись Харуки как-то иначе, пропасть между ней и собой она чувствовала гораздо острее, чем даже пропасть, разделяющую ее и Икаку-сама. Юко тоже ответила гостье церемонным приветствием, затем, помолчав несколько минут, вынесла вердикт.

— Ничего, вроде. Не наглая. И когда я на тебя кинулась, то не заорала с перепугу. Значит, либо ей на тебя совсем плевать, либо нетрусливого десятка девочка.

— Она родом из сожженной драконами деревни. Так что напугать чем-то более мелким ее трудно. А вот воспитывалась последние годы она у Красного колдуна. Он — вроде бы ронин, но с подобающими статусу манерами могут возникнуть некоторые проблемы.

— Проблемы, говоришь? Да ее наши тетки просто сожрут, если что не так!

— Вот я и прошу тебя, сестра моя Юко, помочь Харуки-сан справиться.

— Да без проблем.

Кучаку с легкой тревогой смотрел на обеих сидящих рядом с ним девушек. Одна — живая и неугомонная. Вторая — хрупкая, ласковая и уютная. Обе дарили искренность и тепло вокруг себя. Такое ненужное, невостребованное в этом доме, и такое необходимое для него. И Кучаку, обделенный этим теплом с детства, вдруг понял, какую драгоценность нашёл. Остро почувствовал, что для него они обе — как воздух, что без них он просто не сможет жить. И ему будет очень больно, если они не поладят друг с другом.

Кажется, эта тревога отразилась на его лице. Во всяком случае, они что-то почувствовали. Харуки подняла на него все еще испуганно распахнутые глаза и попыталась улыбнуться.

— Не трухай, братан. Прорвемся! — поддержала ее Юко.

* * *

На следующие утро безродная девчонка из прибрежного рыбацкого поселка проснулась в одной из комнат огромного особняка самого уважаемого клана на острове. Никого. Робко вышла из комнаты.

Длинный коридор. Страшно даже сделать шаг.

— Эй, кто-нибудь….

Он любит работать с документами спозаранок. Но что-то заставило оторваться от вороха счетов и отчетов. Почувствовать шорох и вылететь из кабинета. Длинный коридор… Остановиться на первом повороте и пойти чинной походкой, присущей аристократу. Увидеть сонного испуганного котёнка. Улыбнуться где-то глубоко в душе. И лишь с высока посмотреть на растерянное создание. Сердце снова сжалось от боли… Что он творит?! Что с ним твориться? Но вслух произнес почти равнодушно.

— Вас что-то встревожило?

— Вовсе нет. Просто я проснулась, и никого….

— Никого?

Голос и выражение лица Икаку-сама оставались бесстрастными, но появившиеся наконец служанки буквально в ступор впали от ужаса. Да и у Харуки словно язык к горлу присох: надо бы сказать, что это она сама забыла про колокольчик, которым вызывают слуг, но храбрости не хватило.

— Ваше наказание я обсужу с госпожой позже. А теперь соберите Харуки-сан к приему и живо, — не заметил реакции окружающих, либо счел ее естественной Кучаку-доно.

Они сидят рядом в большом зале для церемоний в традиционных одеждах на застеленном циновками полу. Напротив — семеро вассалов, управляющий и несколько младших членов клана. Церемониальное знакомство задумано нарочно, во избежание неприятностей и неожиданностей на свадьбе.

Гости осыпают вежливо-ласковыми комплиментами Харуки, но Икаку не обманывается — её появление для большинства из них крайне нежелательно. Особенно для тех, чьи дочери по умолчанию прочились ему в жёны. Разговор течёт медленно и плавно, постепенно переходя на деловые и хозяйственные темы. Харуки отмалчивается, не в силах поднять глаз из-за растерянности, неловкости, и потому, что считает себя не в праве вмешиваться, да и находиться здесь, тоже.

Разговор неожиданно поворачивает в сторону давнего спора — строительства моста в горной местности, испещренной мелкими речушками и одной быстрой и широкой рекой. Никто не хочет начинать это весьма трудоёмкое и дорогостоящее дело, приводя всевозможные доводы. Икаку молчит, сохраняя спокойно-непроницаемое выражение, внимательно слушая приближённых, по нему нельзя догадаться, как он напряжён.

— А что на это скажет уважаемая госпожа? — неожиданно звучит вежливый вопрос, и Икаку догадывается об истинных намерениях спросившего.

Харуки взволнованно оглядывается на жениха. Он слегка поворачивает к ней голову, и выражение его глаз на пару секунд меняется: в них мелькает ласковое ободрение и легкая улыбка. Харуки вздыхает и отвечает, снова опуская взгляд.

— Думаю, что строительство нового моста, вместе с новой дорогой, приведёт к увеличению населения в этой местности, и, следовательно, к развитию торговли. А значит, строительство моста будет выгодно и этому поселению, и всему клану в целом.

Глаза главы клана Кучаку, заранее уверенного в её ответе, чуть прищуриваются, пряча довольную усмешку: так не соответствует робкий голосок произнесённым словам. Затем взгляд его тяжелеет и обращается на присутствующих, давая понять, что терпение его не безгранично и «пора бы гостям и честь знать». Задавший вопрос быстро прячет недовольный взгляд и поджимает губы: для него, да теперь и для всех гостей, очевидно, что будущая жена будет служить главе клана поддержкой.

Присутствующие, оценив обстановку, вежливо кивают, соглашаясь с Харуки, и начинают постепенно откланиваться.

* * *

Свадебную церемонию Харуки не могла толком вспомнить уже на следующий после нее день. Все слилось и смешалось в сумбурном и ярком, словно блики солнца сквозь листву, пятне. Сперва озабоченные лица десятка суетящихся вокруг женщин, облачающих ее в свадебный наряд. Потом слившиеся в бессмысленный гул здравицы пира. И только время от времени ласковый взгляд и легкое прикосновение ее господина. Когда же они остались одни, она просто безвольно упала в его руки, захлебнувшись в сладком тумане.

Гораздо важнее сейчас думать о том, что ей предстоит сделать для своего господина уже через несколько дней. Процентщица Ронгику наконец изъявила желание встретиться. Ей ответили согласием. Мало того, пригласили не в укромный, безлюдный уголок, а в главное поместье клана. Интересно, она уже решила, что молодой Кучаку сломался и готов задрать лапки, или заметила оговорку в ответном послании о готовности к встрече с Ронгику-сан не главы, а «одного из членов клана»?

Харуки старалась об этом не думать. Просто внимательно слушала все пояснения управляющего имением о экономической и юридической стороне дела и советы юной Юко о подобающем в разговоре с процентщицей поведении. И если первое Харуки уловила слету, в практических делах она всегда чувствовала себя уверенно, то вот второе вызывало у девушки просто панический страх: справится ли, не уронит ли имя мужа.

* * *

Он спит. Дышит тихо, спокойно, и утренние тени скользят по его лицу, но медленно так, неторопливо. И только поэтому — не будят.

Харуки любуется им, вот таким вот, умиротворенным, домашним, с разметавшимися по подушке темными волосами, которые все время хочется взять в руку, ощутить их мягкость и тепло. Можно еще накрутить на палец — она даже один раз осмелилась, замирая от странных эмоций, но непослушная прядь тут же выскользнула.

И не скажешь же ведь, что этот красивый до невозможности мужчина, такой добрый и мягкий, ласковый с ней — грозный наместник, которого опасаются многие. Что он — величественный глава великого клана.

Ее личный самурай. Ее, Харуки. И уже не безродной оборванки из рыбацкого захолустья, а Кучаку Харуки.

«Нет, — она мотнула головой, вздохнув, — я никогда, наверно, не привыкну к этой фамилии».

Харуки осторожно выбралась из-под одеяла, ступая босыми ступнями по холодному полу. Ей захотелось тут же побежать, чтобы бодрящее тепло разбежалось по телу, но нельзя. Вдруг ее легкий топот разбудит мужа? Он ведь так чутко спит.

Она на цыпочках добралась до соседней комнаты, где можно уже позволить себе несколько вольностей: потянуться с наслаждением, окончательно скидывая сон, замереть, подставив лицо утреннему солнцу. Хорошо.

Взгляд ее зацепился за шкатулку, не до конца задвинутую в нишу на полке. Тут наружу вылезло любопытство, показывая свой маленький нос, осмотрелось, а затем начало тихо скулить, упрашивая: "Ну посмотри, посмотри!"

Харуки отлично знает, что в этой шкатулке, только вот любопытство такое знание не устраивает. Там ритуальные кансаси ⁽¹⁶⁾ — символ власти клана Кучаку. Холодные, строгие, с виду простые, но так неуловимо преображающие Икаку-сама в Кучаку-доно.

Харуки и сама не поняла, когда она подошла к шкатулке, а руки приподняли крышку. Ей показалось почему-то, что, когда крышка откроется, оттуда что-то выпрыгнет. Или дунет холодом, несмотря на теплую погоду. Или же крышка будет словно свинцовая и не откроется. Но нет. Все было так обычно, что стало почти неинтересно. Почти. Дотрагиваться до пластин боязно. Кажется святотатством. Но так хочется понять, в чем их магия, почему они имеют такое влияние на ее мужа? На ощупь костяные кансаси холодны. И до невозможности тяжелы. Хотя это поначалу так кажется: просто осознание того, что именно ты держишь в руках давит на ладони.

«Интересно, а если...», — абсурдные мысли тонут в любопытстве и безрассудстве так быстро, что страх и совесть попросту не успевают их заметить. Непослушные руки уже вовсю порхают над головой. Потребовалось немало времени чтобы нацепить реликвию на свои волосы. Они ведь гораздо длиннее чем у Икаку, да и сноровки у Харуки нет. И как же неудобно проводить все эти проборы руками, неровно разделяя пряди. Терпения ее хватило только на часть сложной прически.

Кансаси, пусть и не полностью надетые, странно и непривычно стягивали волосы, сковывали. И под ними стремительно таяло хорошее настроение, пропадала радостная яркость нового дня.

— Ха… Хару-ки? — раздался голос Икаку.

Она обернулась, смущенная, а затем улыбнулась по-детски весело и радостно. Все влияние кансаси пропало, будто его и не было никогда, стоило ей увидеть такое лицо Икаку. И услышать такой его голос. Один приоткрывшийся в изумлении рот и широко распахнутые глаза чего стоили. А если учитывать и некоторую растрепанность после сна, то тут уж только и остается хихикать, прикрывая рот рукой. Да, есть, пожалуй, такие моменты, над которыми даже клановый канон не властен.

Атмосфера радостного озорства продержалось все утро. Ровно до того момента, как гонец принес весть о приближении кортежа купчихи Ронгику. Та прибудет в поместье буквально через полтора — два часа. И хотя все детали предстоящей встречи несколько раз оговорены, они едва успели приготовиться.

Только на облачение в юкату ⁽¹⁷⁾ ушла уйма времени. А как иначе, если в общем повседневный домашний халатик должен выглядеть так, чтобы, глядя на вышитые семилистники герба Кучаку, гостья поняла: для клана долг в тысячу мер риса — эта такая мелочь, которую юная хозяйка дома решит походя между вопросом о меню сегодняшнего ужина и проблемой выбора наряда к нему.

Вот только от легкости и прохлады драгоценного шелка на плечах Харуки делалось не по себе. Да вся их деревня стоила дешевле, чем локоть этой ткани! И гербовые астры жгли кожу, словно протестуя против своего появления на одежде вчерашней оборванки. Она не смеет, не должна, не в праве…

Зато с внешним видом они угадали. Харуки сделалось гораздо спокойнее, когда даже она своим неискушенным взглядом оценила, насколько ткань ее «домашней» юкаты изысканнее и дороже официально-торжественного кимоно Ронгику. Теперь бы лицо не подкачало.

— Какой чудесный выдался день: безветренно, но совсем недушно, не правда ли? Впрочем, вы проделали свой путь от побережья не прогулки ради. Чем обязаны вашему визиту, Ронгику-сан? — с ленивым равнодушием на лице и в голосе обратилась к гостье Харуки.

— Многим, милочка, очень многим. Тысяча мер риса должна быть немедленно мне передана.

— Тысяча мер… А это много?

Девушка старательно сморщила носик, силясь сообразить, каков долг. Но потом просто хлопнула в ладоши, подзывая управляющего с бумагами.

— Но тут написано про триста пятьдесят мер, — наконец подняла она глазки от найденного договора.

— Триста пятьдесят мер я ссудила уважаемому Кучаку Икаку. В установленный срок он обязался вернуть пятьсот. Но просрочил платеж на месяц, от чего долг удвоился. Об этом написано внизу свитка. Вон те мелкие иероглифы видите?

— Ах, да. Верно! Вот они. Вы знаете, муж обычно не читает такую безделицу. Вот и тогда наверняка подмахнул, не глядя.

— Муж? Шустер…. Впрочем, тем хуже для вас, милочка.

Ронгику не сумела или не сочла нужным скрыть своего раздражения, поэтому угроза оказалась слишком грубой и не такой изящной, как хотелось бы. Впрочем, чего стараться перед этой уже считай покойницей? Ронгику сроду не упускала того, на что положила глаз.

— Ах, какая жалость. Но на то, чтобы отмерить еще риса уйдет время. Вы верно желаете лично проследить за отгрузкой?

— Чего отмерять-то? Пыль амбарную.

— Почему пыль? — наивно захлопала глазами молодая жена Кучаку-доно, но тут же выбросила непонятную мысль из милой головки и хлопнула в ладоши: — Паланкин мне!

Именно так. Госпожа Харуки отправилась на хозяйственный двор поместья в паланкине, а Ронгику-сан сзади на своих двоих топала. При обсуждении этой детали встречи Харуки нерешительно обмолвилась, не слишком ли грубо и показушно выйдет. Но мужчины хором стали убеждать ее в обратном: такая грубая особа как процентщица Ронгику более изящных намеков не поймет.

Сейчас Харуки благодарна за то, что позволила себя убедить. Эти несколько минут в паланкине оказались просто необходимой передышкой. Кроме того, внутри носилок обнаружилась. Юко-тян.

— Вау! Круть! Ты ее сделала!

Харуки благодарно улыбнулась девочке за поддержку. Из паланкина она должна вылезти уже в ином образе, для которого немного дополнительной уверенности в себе ей не повредит.

— Тысяча мер риса сейчас будет вам отгружена. Соблаговолите убедиться

Тон юной госпожи стал спокоен и деловит. Она по-хозяйски набрала в ладошку рис из ближайшей бочки, пересыпала его из руки в руку, словно ненароком демонстрируя размер и чистоту зерна. Затем подошла к нескольким следующим бочкам, показывая, что и в них не труха. Благо вся тара вынесена во двор, а ворота амбаров плотно закрыты. Должно же у незваной гостьи сложиться стойкое убеждение в том, что амбары с прочными засовами буквально ломятся от риса.

— Это что за наперсток?! — вдруг заревела несколько озадаченная увиденным Ронгику.

— Как что? Мера клана Кучаку; — кажется и правда растерялся от эдакого напора управляющий.

— Это мера?! Да я сакэ из большей посуды пью! Да чтоб тебе на том свете благодать такой мерой отмеряли! Жулик! Где моя мера?!

Слуги выволокли посудину не меньше чем на треть превосходящую стандартную меру.

— Госпожа Ронгику так великодушна, что, давая в долг моему мужу, отсыпала рис именно этой мерой? Или она специально предназначена для возвращения долгов?

— Какая тебе разница, соплячка! Отдавать придется этой!

— Почему это? В договоре указан особый размер меры долга? Нет? Это вы разумно поступили. Потому что в противном случае, вас можно было бы обвинить в неуважении к распоряжению микадо о единой системе мер и весов. А так — всего лишь в мошенничестве. И то, если станете настаивать на своем.

Харуки словно невзначай повернула стоящую рядом местную меру так, чтобы был виден знак микадо, гарантирующий соответствие ее объема императорскому стандарту

— Тебе это еще выйдет боком, сука! — пронзительно зашипела, понявшая, что не только острова, но и риса в том количестве, на которое рассчитывала, ей не получить, Ронгику.

— Сама дура, — безмятежно улыбаясь, прощебетала в ответ Харуки, присовокупив к сказанному пару крепких рыбацких выражений, от которых густо покраснели проходившие мимо грузчики.

Рангику не нашлась, что ответить сразу. А через миг стало поздно. Наместник Кучаку остановил своего коня перед женой.

— Ах, вот ты где, дорогая. Едва нашел. Тебе вовсе незачем самой заниматься всякой мелочью. Управляющий вполне справился бы с этим сам.

— Не сердись, милый. Мне было интересно.

— Я вовсе не сержусь. Я просто соскучился.

— Я тоже.

В упор незамечающий никого вокруг кроме жены Икаку спрыгнул с коня, подхватил Харуки на руки, усадил в седло и повел недовольно косящегося на нового седока коня в поводу.

Сидеть в остро пахнущем лошадиным потом седле было страшно и весело одновременно. Она справилась! Не только защитила Икаку-сама от непомерных претензий лисицы-Ронгику, но и сумела сэкономить треть зерна. Что, по ее мнению, было справедливо: запасы клана катастрофически истощились из-за того, что оттуда брали зерно для помощи особо пострадавшим сперва после налета драконов, потом после цунами. Брали для нее или для таких, как она. А долг надо возвращать.

Вот только что теперь будет с ней самой. Теперь, когда для клана Кучаку исчезла угроза позора, когда она исполнила свое предназначение? Нет, просто из дому ее не выкинут. Икаку-сама не такой человек. Но не изменится ли теперь его отношение к навязанной ему силой обстоятельств супруге? Она не смеет роптать. Она уже и так бесконечно благодарна за эти несколько недель незаслуженного счастья, которые она получила от него. Желать большего — непочтительно, да и просто глупо. Но терять — страшно.

* * *

Икаку вновь подхватил жену на руки, снимая с седла.

— Ты молодец!

Шепча это в ушко Харуки, он взглянул ей в глаза. Черт! Опять этот взгляд затравленного зверька. Впервые она смотрела на него так в первую брачную ночь. Он сидел и гладил ее по волосам, ласкал не как женщину — как ребенка, шептал что-то успокаивающее. Внутри все звенело от страсти, но он чувствовал себе законченным маньяком-педофилом. Нельзя прикоснуться к ней раньше, чем этот страх исчезнет из глаз. Не потому что она закричит и станет сопротивляться. Не станет, безропотно покорится его воле. Именно поэтому он перестанет себя уважать, если не сдержится и не дождется взаимности.

Тогда они просидели за бессвязным разговором полночи. Он уже начал искать глазами что-нибудь острое, чтобы, порезав руку, перепачкать кровью пастель для успокоения местных блюстительниц нравственности. Только под утро Харуки успокоилась, сама прильнула к нему, и они стали мужем и женой легко и естественно.

И вот снова этот загнанный взгляд. Что на этот раз? Решила, что больше ему не нужна, небось. Дурочка…. Нет, была бы дурой, возомнила б о себе невесть что. А так она слишком хорошо видит разницу между ними, понимает, что есть девушки гораздо красивее и изысканнее ее, и не может понять, что он в ней нашел. Он и сам толком не знает. Просто, глядя именно на эту девушку, сердце начинает биться через раз. И он сделает все, от него зависящее, чтобы она научилась доверять ему как можно быстрее.

Он естественно не сказал ничего этого вслух. Просто остаток дня, забросив все дела, не отпускал Харуки от себя.

* * *

Осенний ветер воет, вторя братьям Анам. Именно так: ветер вторит оборотням, ибо Аны воют гораздо громче и жалостливей. Отодвинуть сёдзи и кинуть в них чем тяжелым, чтоб заткнулись? Да лень откладывать любимого «Принца Гэндзи».

Осень в этом году на редкость ветреная и промозглая. Шторм не унимается уже вторую неделю. Если внимательно прислушаться, то даже сюда долетает его рев. Оно и неплохо: ни пираты, ни драконы в такую непогодь не шляются. Так что, если самому из дому выходить не надо, так слушать вой ветра и шелест дождя по крыше даже приятно. Чашка подогретого сакэ и хорошая книжка добавляют уюта. А волчий вой… Удовольствие на любителя. Но, если задуматься, даже полезно. Пусть соседи думают, что Красный колдун не с книжечкой на футоне валяется, а своим прямым и непременно черным делом занят. Им полезно.

Ага, размечтался. Работать сегодня все же придется. Топот конских ног не оставляет сомнений, к кому и зачем торопится ночной гость.

Выхожу на двор, чтобы увлеченные пением Аны не слишком напугали лошадь, да и всадника. Хорошо обученное животное стоит у самого деревянного настила веранды, так, чтоб не пришлось спрыгивать на раскисшую землю. Сперва мне показалось, что на коне никого нет, настолько миниатюрная фигурка, вцепившаяся в гриву, слилась с шеей коня. Ребенок?! Нет, девушка. Осторожно помогаю спуститься на землю и снять насквозь промокший плащ.

— Кто вы? Что привело вас ко мне в столь поздний час?

— Юко. Кучаку Юко, — сердито фыркает на меня промокший цыпленок.

Если срочно не растереть девчонку пшеничным сакэ, лечить ее как минимум от бронхита придется тоже мне. Это сверх тех бед, про которые она сейчас расскажет. Стягиваю, точнее. пытаюсь стянуть с нее кимоно и тут же получаю веером по рукам. Грамотно так получаю: чудо, что без перелома обошлось.

— Я — колдун, а не мужчина. Не хотите свалиться в горячке, раздевайтесь сами и живо. Если стучащими зубами не боитесь откусить себе язык, то можете начинать ваш рассказ.

Сообразившая, что в своем нынешнем синем и пупырчатом состоянии даже самого озабоченного маньяка она способна подвигнуть на действия чисто гуманитарного характера, юная госпожа Кучаку начала раздеваться и даже сумела процедить сквозь плотно сжатые зубы.

— Харуки-сан отравлена медленно действующим ядом….

* * *

Под шелест дождя так сладко спится. Наверно из-за погоды в последние дни ранняя пташка Харуки просыпалась поздно. Да и чувствовала себя совсем неважно. Вот и сейчас от одной мысли о завтраке к горлу подкатывает дурнота. Понежившись еще немного под теплым одеялом, из-под которого так не хотелось вылезать, Харуки сладко потянулась и села.

Ну вот, она так и знала. Пока она в постели валяется, Икаку-сама уже давно на ногах и не только успел переделать кучу дел, но и оставил стихи для нее:

Желтый лист плывет.

У какого берега, цикада,

Вдруг проснешься ты?

О, проснись, проснись!

Стань товарищем моим,

Спящий мотылёк!

Девушка счастливо смеется, прижимает записку к губам, замирает неподвижно и решительно берет в руки кисть для ответного послания:

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьёт торопливо

С хризантемы росу.

С некоторых пор они ежедневно обмениваются такими записочками. Икаку оставляет свою утром у изголовья еще спящей жены. Харуки приносит ответ на рабочий стол в кабинете мужа, пока он отлучается по делам. Вечером за ужином читают послания вслух, обмениваются мнением, сравнивают с другими.

Дождавшись, когда тушь высохнет, Харуки поднялась, чтобы убрать принадлежности для письма, но вдруг замерла у полки с ящичками, не сразу поняв, что там не так. Не хватало одной из шкатулок. Той самой, в которую она сложила подаренные ей на свадьбу драгоценности. Большинство из этих вещей она стеснялась надевать и лишь украдкой любовалась изяществом работы ювелиров. Харуки еще раз внимательно осмотрела полку. Ошибки быть не могло. Все остальные вещи стоят на своих обычных местах, а шкатулки с драгоценностями нет.

За спиной возникла одна из служанок. Та самая, что прозевала пробуждение госпожи в первое утро Харуки в доме Кучаку. Икаку-сама распорядился было отправить разиню на скотный двор убирать в хлеву, но Харуки убедила мужа проявить снисходительность.

Сообразившая, что случилось, девушка опомнилась гораздо быстрее своей госпожи и с воплем «Караул! Обокрали!» выскочила в коридор.

Почти сразу обнаружилось исчезновение еще одной из прислуживающих в покоях Харуки девушки. Больше в доме вроде бы ничего не пропало.

Забившаяся в угол комнаты Харуки молча наблюдала за отдающим распоряжения управляющему и стражам мужем. Наконец тот закончил руководить организацией поимки воровки и, выпроводив всех посторонних, повернулся к жене.

— Ты расстроилась, радость моя? Не надо. Это всего лишь металл и камни, которые не стоят твоих волнений. К тому же, куда эта дура с ними денется? Ее сдаст первый барыга, которому она попытается продать драгоценности с гербом Кучаку.

— Я расстроилась не из-за пропажи. Я не должна доставлять лишних хлопот вам, мой господин.

По щекам девушки потекли крупные слезы.

— О чем ты? Перестань. Все будет хорошо.

Икаку обнял дрожащие плечи жены.

— С тобой точно все в порядке?

— Да, да. Не беспокойтесь, пожалуйста. Мне просто хочется еще немного полежать…

* * *

… — И что же случилось дальше?

Извлеченная из горячей ванны, завернутая в шкуру северного косолапого чудовища и напоенная травяным отваром с медом Кучаку Юко сладко зевает, но мужественно перебарывает сон и продолжает рассказ.

— Дуру эту через час поймали, а в вещах нашли коробку со странными почти черными катышками. На какашки кикиморы похоже.

— А ты где кикиморов кал видела?

— Нигде. Но похоже. Короче, сразу видно — зелье недоброе. А схваченная воровка призналась, что должна была подкладывать эту отраву в еду Харуки-сан, но испугалась и решила сбежать, прихватив шкатулку с драгоценностями. Икаку принялся трясти домашних на предмет заговора против его жены и ни о чем другом не думает. Потому что Харуки сказала, что никаких какашек не ела, чувствует себя хорошо, и вообще просит не слишком строго наказывать преступницу, потому что та просто не смела ослушаться чьего-то приказа. Только врет она все! Ей уже несколько дней нездоровится. Только она молчит, никому не жалуется. Икаку расстраивать не хочет, идиотка… Спаси ее, колдун!

Девочка наконец бессильно разревелась, а я начал собираться в путь. Какашки — не какашки, а желающих смерти жены наместника Мож-Ая предостаточно как внутри клана Кучаку, так и за его пределами.

— Кто-нибудь знает, что ты сюда отправилась?

— Нет.

Еще ни хватало, чтоб в клане заподозрили похищение девочки. Выезжать надо немедленно. Свистом созываю Анов. Те стремглав ставят мой паланкин на низенькую тележку и, перекинувшись волками, впрягаются в нее. Это на повозках, запряженных волами, по дороге нельзя. А про собачью (тем более — волчью) упряжку в законе ничего не сказано. А не запрещено, значит разрешено.

Про такой способ передвижения мне приятель — колдун из северной страны пшеничного сакэ Тимофей-сенпай рассказывал. И правда, скорость волчары развивают просто чудовищную. Еще до утра в усадьбу Кучаку доберемся. А перед воротами парни опять людьми перекинутся, снимут паланкин с тележки и чинно понесут, как положено. Пусть потом в округе про варадзи-скороходы ⁽¹⁸⁾ болтают.

Дождь к утру только усилился, остановив едва забрезживший рассвет. На дворе поместья полно стражи с факелами. Еще один отряд выдвигается по приморской дороге.

— Стой! Кто такие?

Стража окружает паланкин плотным кольцом.

— Эй, полегче там! Это я, Кучаку Юко. Брата зовите, живо, — высовывается из-за шторки моя выспавшаяся по дорого спутница.

Кучаку появился почти сразу. Уж не знаю, как ему доложили о нашем прибытии, но, судя по выражению лица, он шел освобождать попавшую в заложники сестру, не меньше. Ого, а у них тут было весело. Рукав кимоно дайме разорван, в прореху виднеется наспех наложенная и уже пропитавшаяся кровью повязка. Заведшегося в доме скорпиона он вычислил и разобрался с ним лично.

— Кто? — почти выкрикнула тоже все понявшая Юко.

Икаку назвал несколько имен, которые мне ровным счетом ничего не сказали. Видимо, кто-то из мелких вассалов или дальней родни. Что ж, хватка у молодого дайме имеется: меньше чем за сутки размотать клубок заговора. Надеюсь, он не опоздал.

— Чего эти упыри хотели?

— Возвыситься, ослабив меня. На худой конец, просто подзаработать. Операцию финансировала обиженная Ронгику. С местными уже покончено. К процентщице люди только что отправились.

— Вы бы поаккуратней с дамочкой. У нее довольно серьезные связи.

Все. Уже молчу. От свирепого взгляда Кучаку-доно готов язык себе откусить. Разъярённый дайме в советах под руку не нуждается. А вот квалифицированная помощь колдуна ему требуется. Поэтому меня не зарубили и даже удостоили разговора.

— Мою жену пытались отравить. И, возможно, преуспели в этом. Виновные сперва отпирались, но в конце концов признались в том, что успели скормить Харуки-сан часть отравы.

— Понял. Мне надо осмотреть остатки яда и потерпевшую, а еще поговорить с прислугой Харуки-сан.

— С подкупленной змеей ты уже не поговоришь. А вторая горничная в твоем полном распоряжении.

* * *

Этот страх появился в нем в момент, когда Икаку осознал, как ему нужна эта женщина. Он жил в самом дальнем уголке сердца и внезапно вырывался в самые счастливые минуты их близости.  Страх будущего, страх конца, страх пробуждения, страх перед этим внезапным, непривычным, ослепительным счастьем. Наверное, поэтому, узнав о смертельной опасности, он сумел обуздать этот страх, обернуть его обрушившимся на головы предателей гневом. Но теперь, когда на его дворе обнаружился невесть как проведавший о случившемся колдун, страх и безысходность навалились с удвоенной силой.

Боясь, что не справится с лицом Кучаку Икаку повернулся к колдуну спиной и молча зашагал в дом. Кто-то из стражей уточнил, что делать с Юко. Икаку лишь отмахнулся, не трогайте, пусть делает, что знает.

Днем, когда еще ничего не было ясно, ему доложили о побеге двоюродной сестры из усадьбы. Тогда дайме приказал ее не преследовать, но про себя решил, что тетка Айме причастна к заговору и, почуяв провал, спасает дочь. Способности Айме предать Икаку не удивился. Когда тело испытывает нестерпимую боль, мозг отключает сознание. Что отключается, когда нестерпимо болит душа? Айме прячет от всех свою душевную рану. И какой гной в ней может завестись, если рану не чистить и не перевязывать, догадаться нетрудно. Вот только подозрения не оправдались. Ни одного даже легкого намека на причастность тетки к отравлению нет. Мало того, именно Юко приволокла откуда-то колдуна.

Так что к страху за жизнь Харуки прибавилось чувство вины перед понапрасну обвиненными родственниками. Пока ему удавалось превращать свои страхи и тревоги в холодную ярость, но сейчас и она кончилась. Словно лишенный силы ветра воздушный змей дайме Кучаку безвольно свалился на циновку в комнате рядом с покоями жены.

* * *

Судя по синяку под глазом, вопросы о самочувствии Харуки служанке уже задавал сам Кучаку-доно. Заплаканная девушка ни о чем подозрительном кроме некоторой бледности да плохого аппетита не вспомнила. Задаю тот же вопрос господину Икаку. Тот невнятно мычит. Мысль о том, что и сам он мог бы быть повнимательнее и заметить тревожные сигналы раньше прочих, дайме посетила только что.

— Поторопись, колдун.

Бледное лицо Кучаку словно застывшая маска бесстрастного, но злого духа. Вот только не понять, чего в голосе больше — угрозы или мольбы.

Ко мне осторожно пододвигают шкатулку с предполагаемым ядом. Открываю и делаю вид, что внимательно изучаю содержимое — десяток неровных тёмно-коричневых шариков величиной с горошину без ярко выраженного запаха. Собственно, меня интересует нет ли на этих страшноватого вида шариках следов иного яда. Я не очень верю в то, что Ронгику-сан решила подстраховаться и набодяжить два яда в одну конфетку, хотябы потому, что знаю, какие деньжищи она отвалила за этот «помет заокеанского бескрылого дракона-аллигатора». Откуда знаю? Сам же и продал.

Вообще-то это никакой не помет. Ни крокодила, ни кикиморы. Мне заокеанский приятель на дни любования сакурой презент прислал — мешок ягод какао, из порошка которых они там у себя готовят священный напиток чокоатль. Напиток мне не понравился — горький, и я начал экспериментировать с порошком. В результате получил твердую форму.

По сути — мощный стимулятор вызвать описанные недомогания не мог. Вот если бы Харуки сна лишилась и по потолку от возбуждения бегала, тогда бы да, мое зелье. При этом, я не говорил покупателю, что это яд. Просто отсыпая шарики в шкатулку, одевал перчатки и закрывал лицо платком. Да и покупатель слово «яд» не произносил. Просил снадобье, способное раз и навсегда избавить его госпожу от некоей проблемы. Вот я ему это самое и продал, от чего же не продать, коль люди просят?

Недомогание Харуки с отравлением не связано, но осмотреть супругу дайме следует. Правда пугать ее при этом незачем. Поэтому подождем, пока она сама проснется. Наверняка, за всей этой суматохой заснула уже под утро. Подождем. Подумать есть о чем.

Если Харуки-сан действительно больна, то я сделаю все, от меня зависящее для ее выздоровления и торговаться не буду. А вот если ее недомогание — просто случайность, то у меня сильно зачешутся руки втридорога продать ее мужу противоядие сложной рецептуры, единственно способное сохранить жизнь драгоценной госпоже Кучаку. Почему нет?

Поворачиваю голову к неподвижно замершему словно изваяние Будды на Выш-Кэ Икаку. Встречаемся взглядами. Волнующий его вопрос он не задаст. Только нервно сжимает кулаки от бессилия. Вернее — кулак. Пальцы раненой руки его не слушаются.

— Разрешите осмотреть вашу рану, Кучаку-доно.

Мне почему-то казалось, что он начнет отнекиваться. На дайме молча протянул забинтованную руку. Он так же равнодушно позволил бы отрезать себе руку по локоть. Ему сейчас все равно.

* * *

Колдун копается в ране долго. Слишком долго, чтобы это можно было вынести, не закричав. Кучаку Икаку глухо стонет сквозь плотно сжатые зубы. Перед глазами плывут разноцветные круги. Чертов колдун! Но дайме благодарен Ханаве за эту боль. Она вытеснила все остальное.

Он почему-то смотрит в потолок, а прямо над ним оказалось лицо Красного колдуна. Потом оно исчезло вместе с потолком. Это смерть? Он не уверен, что сумел улыбнуться ей, как подобает идущему путем воина, но, Будда свидетель, он пытался. Духи смерти не заценили его усилий, и потолок вернулся на место. А вместе с ним появилось испуганное лицо Харуки-тян.

— С вами все в порядке, Икаку-сама?

С ним? А что, собственно, с ним? Он лежит на полу. Судя по яркому дневному свету, проникающему сквозь бумагу окон, лежит долго. Раненая рука туго замотана от кончиков пальцев почти до середины плеча. Харуки стоит перед ним на коленях. В широко распахнутых глазах застыл испуг. Заметив, что он глядит на нее, жена быстро опустила голову. Ей не подобает так откровенно смотреть на дайме при посторонних. Но он успевает заметить темные круги под глазами и излишнюю бледность лица.

Дайме Кучаку резко поднимается на локте.

— Что с ней, колдун?

— С Харуки? С Харуки — нормально. Особенно если выгоните того коновала, который вам вчера сломанную руку «перевязывал». Вполне мог калекой оставить.

— Я приглашу для жены любого врача, которого вы посоветуете….

— Да ей не врач, а хорошая повивальная бабка понадобится месяцев через семь.

— Ты сумел обезвредить принятую Харуки-сан отраву? — после нескольких минут любования потолочными перекрытиями решил уточнить дайме.

— Вы правы, Кучаку-доно, вашу жену пытались отравить. Но Ронгику ошиблась с выбором зелья. Это снадобье в таком количестве приносит скорее пользу, чем вред.

— Уверен?

— Абсолютно.

Судя по гнусной ухмылке колдуна, именно он продал процентщице это средство вместо яда. Но вывести жулика на чистую воду помешало появление слуги.

— Простите, Икаку-сама, но почтенный Юрасу-сама уже дважды посылал за вами.

— Свежий хаори мне, живо. А ты, колдун, жди меня здесь.

* * *

Дайме тяжело поднимается, опираясь на руку слуги. Ему б лучше полежать. Но глава клана — статус пожизненный. И хотя Кучаку Икаку уже полтора года исполняет эти обязанности, но пока жив старый Юрасу, формально глава клана — он. А значит, каждое утро в строго отведённый час молодой дайме докладывает отцу о текущем моменте. Едва ли больной старик в силах посоветовать что-то дельное, но его выслушают с почтением и не посмеют возразить. Юрасу — дедуля серьезный. Судя по тому, как засуетился припозднившийся Икаку, сегодня у него есть все шансы получить втык от родителя, который едва ли сочтет посттравматический шок, уважительной причиной для опоздания.

— Может в обморок? — предлагаю вариант откосить.

— Долг аристократии — безукоризненное следование всем правилам и традициям. Иначе, как мы сможем требовать соблюдения закона от прочих, — с ленивым презрением отверг мою идею дайме.

— Осторожнее с рукой, — едва слышно шепчет ему вслед Харуки.

Но он слышит. Оборачивается. Спокойно улыбается жене, добавляя в улыбку легкую толику непонимания: от чего волноваться, не на войну ж уходит. Затем подбирает с пола оброненный в суматохе обрывок бумаги. Слуга уже подает кисточку и тушь.

— Прости, дорогая, я не успел к твоему пробуждению.

Несколько росчерков кисти, и грозный, вечно занятый дайме уходит, не дожидаясь ответа. Когда его шаги стихли, Харуки взяла листок в руки и прочитала вслух.

«От сомнения избавлены, успокоены границами —

Жизнь расписана по правилам и закована в традиции.

Сохранение стабильности — тяжкий долг аристократии.

Повезло ж кому-то вырасти

Средь рыбацкой нищей братии!»⁽¹⁹⁾

— Ну, что ты. Харуки-тян? Тебе надо радоваться, а ты плачешь, — замечаю текущие по ее щекам слезы.

— Я опять доставляю ему беспокойство.

— По-моему, наоборот. Это его пытались достать, принося вред тебе.

— Он ранен.

— Так это ты его сковородкой приложила?! — продолжаю валять дурака в борьбе за хорошее настроение бедующей мамы. — Ничего, не переживай, папаша ему мозги вправит не хуже сковородки:

«… — И каку, в смысле, и как, сын мой Икака, прикажешь все это понимать?!

— Так, эта… Заговор у нас. С целью отравления.

— И шо с того?

— Спешу с прискорбием сообщить: двух наших вассалов и троюродного дяди Кима Корейского нет с нами больше.

— И это все?! То есть ты хочешь сказать, сопляк, шо вы всю ночь носились по поместью как стадо пьяных элефантов, орали, звякали металлоизделиями, мешая старому, больному человеку спать, а на выходе — три трупа?

— Да, папань.

— Значит, на острове — кризис, понимаешь, а дайме, гарант бусидо, больше чем от трех дармоедов за ночь избавится не в состоянии?

— Там еще служанка и пара подкупленных охранников подвернулись. Прожорливые.

— Орел, блин. Тока в другой раз давай без этого: «…очнулся — гипс», а то на докторов рису не напасесся…»

Уж не знаю, насколько моя трактовка разговора отца и сына Кучаку соответствовали истине. Скорее всего — ни на сколько. Но интонации старого и молодого дайме я видимо передал верно. Во всяком случае, над разыгранной мною сценкой хохотала не только Харуки, но и стража в коридоре.

Кучаку Икаку вернулся довольно быстро, но поговорить нам не дали. Кучаку Айме с дочерью Юко соизволила навестить племянника, дабы за чашкой чая поговорить о насущном. Я попытался откланяться, но пожилая дама потребовала, чтобы я остался. Именно потребовала. Тон был таков, что ни у меня, ни у Икаку-сама шансов уклониться просто не было.

Чайную церемонию в специальном павильоне проводила хозяйка — Харуки. При этом Айме не сводила с нее придирчивого взгляда. Кажется, и не мигнула ни разу, чтоб не упустить ни малейшей оплошности. Чисто кобра: одно неосторожное движение и… Вот только в том, что Харуки все сделает по высшему разряду как в лучших домах Киото и Нанкина я ни капли не сомневаюсь. Обучена. Люблю я это дело, так, чтоб со всеми нюансами. Грешен.

Но перед тем тетушка Айме вдоволь поглумилась над племянником. Пока переходили из дома в павильон, Айме-сан раз пять сгоняла Икаку то за любимой подушечкой для сидения, то за дополнительным хибати, ⁽²⁰⁾ потом требовала, чтоб ей помогли устроиться за котацу ⁽²¹⁾ и проверили плотно ли задвинуты сёдзи, чтоб не продуло. Причем все это дайме должен был делать лично, не передоверяя слугам. Когда с застывшей на лице почтительностью он кланялся тетке, после исполнения очередного приказа, та нет-нет, да и бросала торжествующий взгляд на дочь, которая сидела, скромно опустив глаза, словно кукла фарфоровая. Ага, видимо дайме с супругой служат наглядными пособиями к воспитательной беседе о почитании старших.

Наконец все уселись и разговор от формально-предписанных постепенно скатывается к житейским темам.

— Ханава-сан, сколько времени вы обучали вашу воспитанницу?

— Три года.

— Достойно. Теперь, когда она готовится стать матерью наследника клана Кучаку, можно считать, что она — неотъемлемая часть семьи. Не ожидала, честно сказать.

— Благодарю вас, Айме-сама, — кланяется ей Харуки.

Интересно, значит, пока беременности не было, часть клана надеялась избавиться от нежеланной девицы? Видимо, не так радикально, как Ронгику задумала, но идейки имелись. Но теперь, все. О чем Харуки официально оповещена.

— Только тебе, милочка, следует больше времени проводить со взрослыми женщинами, а не с вертихвосткой Юко-тян. Если бы не этот дурацкий заговор, до самых родов бы про беременность рассказать стеснялась? Только мужа напугала.

— Простите меня, Икаку-сама…

Дайме собрался ответить, но тетка продолжила гнуть свое, и тот лишь почтительно склонился пред ней.

— А за Юко спасибо. Она рядом с тобой более-менее остепенилась. Я-то боялась вместе по заборам скакать станете. Но если окончательно не успокоишься, — обратилась уже к дочери Кучаку Айме: — отдам колдуну на воспитание. Он из тебя живо человека сделает.

Что тут скажешь? Только и остается, что церемонно поклониться.

— Как состояние Харуки-сан?

— Я не заметил никаких серьезных отклонений. Могу предложить травяные сборы. Да, вот еще — заокеанское средство «чокоатль». Прибавляет силы, бодрость, радость жизни. Икаку-сама тоже полезно принимать это от потери крови.

Извлекая уже известную почти всем здесь шкатулку. Почему бы не продать содержимое вторично? Так хорошо, как за яд за лекарства платят редко, но чего добру пропадать.

Айме-сан подозрительно обнюхивает шарик и, осторожно попробовав, морщится.

— А если так, то вроде бы ничего.

Юко ловко засовывает шоколадный шарик внутрь выловленной из варенья вишни.

— И звучит красиво. Вишня с чокоатлем.

Жизнь в доме Кучаку постепенно входила в обычное русло.

Конец первого свитка.

.

---

1) Ронин — сам себе самурай, не являющийся ни чьим вассалом.

Вернуться к тексту

2) Тян — уменьшительно-ласкательный суффикс после имени.

Вернуться к тексту

3) Доно — суффикс — официальное обращение к старшему по званию или положению. Обычно употребляется с фамилией, а не именем

Вернуться к тексту

4) Дайме — шибко знатный самурай, князь.

Вернуться к тексту

5) Хаори — верхняя одежда. Нечто среднее между халатом, жилеткой и плащом.Картинка прилагается. Белая фигня на ней и есть хаори

Вернуться к тексту

6) Сама — суффикс, аналогичный «доно», но менее официальное обращение младшего к старшему (например, жена к мужу) и употребляется с именем

Вернуться к тексту

7) Сёдзи — раздвижные окна или двери в традиционном японском доме

Вернуться к тексту

8) Вакидзаси — малый меч, парный к катане — большому мечу. Право носить два меча имели только самураи. А один вакидзаси — купцы и еще ряд сословий.

Вернуться к тексту

9) Хакама — чисто самурайские шаровары, почти юбка. Остальные подданные микадо имели право их носить только по большим праздникам, типа собственной свадьбы. Штаны все на второй картинке.

Вернуться к тексту

10) Семпай — суффикс — уважительное обращение к деятелю науки или искусства. Аналог европейского «мэтр».

Вернуться к тексту

11) Старейшая антология японской поэзии. Штука столь же известная, как и пушкинское "Морозное утро"

Вернуться к тексту

12) Первые четыре строки — А. Толстой. Последняя — автор.

Вернуться к тексту

13) Футон — традиционная постель — матрац на полу.

Вернуться к тексту

14) Тессен — раскладной боевой веер с металлическими спицами. Серьезное оружие как в сложенном, так и разложенном виде.

Вернуться к тексту

15) Авторская перепевка в стиле "Изя напел" песни Альвар "Готей 13"

Вернуться к тексту

16) ансаси — заколка для волос. имеет как военно-прикладной характер, служа метательным или колющим оружием. А также ритуальный смысл, показывая статус носящего их. Почти корона.

Вернуться к тексту

17) Юката — женская домашняя повседневная одежда. Халат с запахом подпоясанный широким поясом

Вернуться к тексту

18) Варадзи — лапти-босоножки. Плелись из соломки (что, там и с лыком напряженка?!) Состоят из плетеной подошвы, задника и нескольких веревочек, которыми крепятся к ноге на манер вьетнамок. Как мужские, так и женские.

Вернуться к тексту

19) Опять по мотивам Альвар

Вернуться к тексту

20) Хибати — переносная жаровня-обогреватель.

Вернуться к тексту

21) низенький столик, накрытый одеялом. В холодное время года устанавливается над источником тепла (сосуд с углями) сидящие вокруг греются, засунув ноги под одеяло. Да и столешница согревается, не давая быстро остыть тому, что на столе.

Вернуться к тексту

Птички летают и гадят везде:

Таков природы закон.

… коровы не могут летать,

Но их вам заменит дракон.

Хельга Эн-Кенти

Маленький Ахихиро с хохотом несется по веранде, пытаясь поймать мотылька, но спотыкается и падает. Подоспевшая к малышу мать убеждается, что ребенок ничего себе не разбил и принимается утешать.

— Ну что ты ревешь, плакса? А если тебе в бою руку отрубят или придется делать харакири?

Ахихиро слушает мать, всхлипывает и затихает.

— Все, теперь в постель, живо. Отец вернется и рассердится тому, что ты еще не спишь.

— А сказка?

— Про дракона?

— Про дракона и про принцессу.

— Хорошо.

Уложив сына, Харуки возвращается на веранду ждать мужа. Судя по перехваченной утром записке вернется он поздно и нетрезвым.

То, что возле тушечницы в кабинете мужа появляются послания, написанные не ей, Харуки обнаружила с год назад. Несколько дней ходила словно в воду опущенная. Поговорить о своей тревоге с Икаку-сама не решилась даже письмом. Но и терпеть сил не доставало.

Тогда она решила сперва самой во всем разобраться. Если это переписка с другой женщиной, то так тому и быть, она смирится с выбором мужа. Но она должна знать правду.

Момент просмотреть переписку Икаку представился быстро. Харуки едва ни выронила листок из задрожавших рук, когда увидела на нем знакомый размашистый росчерк Ханавы-сана:

«И куда пойти нам вечером, блин?

Не вопрос для настоящих мужчин.

Для того, чтоб мирно выпить сакэ

Самураю не надо причин».⁽¹⁾

И верно. Непонятная переписка появлялась, когда Ханава-сан приезжал из своего медвежьего угла в центр. Против общения Икаку с колдуном госпожа Кучаку не возражала. В конце концов, и грозный дайме имеет право на капельку неформального, дружеского общения. А что лучше, чем сакэ стирает сословные границы? Правильно, много сакэ. Но Ханава меру знает.

Ну, вот, сглазила. Из глубины сада показались, горланя песню, идущие в обнимку дайме и ронин-колдун:

На траву легла роса густая,

Полегли туманы, широки.

В эту ночь решили самураи

Перейти границу у реки.

Да здравствует микадо! Банзай!

Впрочем, все оказалось не так запущено, как сразу послышалось. Видимо, у дуэта и без примеси сакэ со слухом неважно. Во всяком случае, после нескольких чашечек чая Икаку-сама оказался вполне в состоянии ее выслушать.

— Юко-тян влюбилась.

— Наконец-то. И в кого?

— В этом и проблема. Она это скрывает, но скорее всего, кто-то весьма далекий от клана Кучаку.

— Из чего такие выводы?

— Сегодня утром горничная нашла в комнате Юко ее переписку, доложила Айме-сан. Та страшно разгневалась, но мне удалось убедить тетушку не поднимать шум, пока ты сам во всем ни разберешься. Вот, прочти:

«Ты стояла, любуясь цветами,

И горела закатом вода.

Станем мы не просто друзьями.

И тогда… Буду рядом я

Клан или не клан там.

Не оставлю в кружеве льда.

Уведу тебя даже у принца

И тогда…»

— Да, уж, паренек излишним владением каллиграфией не испорчен… И по содержанию: у сына микадо точно алиби. А что про это Юко думает?

— Пропажу писем она не заметила. А то, что она влюблена, и без стихов видно: глаза сияют, порхает, как бабочка. И ответ имеется:

«Ты сейчас не со мной.

Это грустно.

Ничего, я дождусь. Не беда.

Я сумею открыть свои чувства.

И тогда….»

— Н-да… Кажется, девочка всерьез влюбилась.

— Похоже, что да.

— Мало ли кто его подослал. Это может быть опасно.

— А может быть и нет. Может парень просто хочет добиться успеха в жизни, приблизившись к клану Кучаку. Или, если он так же молод, как и Юко, они просто бездумно отдались первому чувству.

— Я им отдамся! Башку сверну гаденышу! Нет, ну Юко-то о чем думает?! Она же Кучаку!

— Кто б говорил.

— Что делать-то?

— Не пороть горячку. Ты на него аккуратно посмотришь, разузнаешь кто да как. Потом видно будет.

— Да как же я про него разузнаю, если даже имени нет?

— Имя-то как раз есть. Я вечером поболтала по душам с Юко. Тайна — тайной, но молчать-то о ней терпежу нет. Правда, все свелось к восторженным вздохам: «Он такой… Такой! Такой!!» Из конкретного, только то, что зовут его Косяку и встречаются они на ярмарке в таверне «Фудзи-до». Вроде бы там про него все слышали.

— Час от часу не легче. Ладно, наведаемся завтра на ярмарку.

На большую ярмарку Мож-Ая обычно со всех островов народ съезжался. Так что, наместнику острова было с кем пообщаться и за чем проследить. Да и госпоже Кучаку по лавкам пройтись небезынтересно оказалось. А после столь насыщенно проведенного дня — самое время и в «Фудзи-До» заглянуть.

В заведении весьма многолюдно даже с учетом ярмарочного дня. В таверне напротив народу гораздо меньше. Естественно, место для дайме с супругой нашлось без проблем.

— Чего-то у тебя сущее столпотворение сегодня? — уточнил обстановку у пришедшего лично принять заказ дорогого гостя хозяина Кучаку.

— Так ведь Косяку нынче у нас. Вы же из-за него пришли.

— Верно. Ну, и?...

— Сей момент! Косяку, бездельник, не заставляй людей ждать!

Из-за ширмы появляется невысокий паренек в линялом кимоно с бивой ⁽²⁾ в руках. Сев на небольшое возвышение в центре зала, начал настраивать инструмент. Хозяин подошел к музыканту и что-то быстро зашептал ему на ухо. Видимо, о присутствии наместника в зале предупредил. Парень поднялся на ноги, почтительно поклонился в указанном хозяином направлении и, вновь опустившись на свое место, заиграл. Выбрал видимо самое патриотическое из репертуара:

Грузчики в порту, которым равных нет,

Отдыхают с танкаю и хокку.

Если вы чуть-чуть художник иль поэт,

Вас поймут в Мож-Ае с полуслова.⁽³⁾

Голос у заморыша оказался не просто сильным, но неожиданно низким и глубоким. Впрочем, дайме Кучаку волновало вовсе не это.

— Балалаечник?!

Харуки успокаивающе положила свою руку поверх руки мужа. Лицо Кучаку Икаку оставалось непроницаемым, но она-то знает, что сейчас его просто распирает пламя гнева. Наверное, играй кабацкий певец не на трехструнной биве, а на модном иностранном кото ⁽⁴⁾, дайме легче б смирился с выбором сестры.

Тем временем певец затянул долгую и тягучую балладу о любви, затем снова героический гимн про то, как броня крепка и кони наши быстры. Пел он искусно, но у дайме начало складываться впечатление, что собравшиеся ждут от исполнителя чего-то иного. Неторопливо перекусив, Кучаку Икаку поднялся с места и направился к выходу. За тем, что за песенки исполняет Косяку-сан, проследят и без него. Едва ли что-то сильно крамольное, иначе бы дайме об этом уже знал.

В новых обстоятельствах тексты, которыми можно припугнуть наглеца, могут пригодиться. Глава клана Кучаку не опустится до того, чтобы преступить закон ради мести какому-то грязному музыкантишке. Но вот опробовать на своей шкуре всю силу мудрых законов микадо гаденышу придется. Этим и займемся.

Жену же дайме спросил о другом.

— Каково твое мнение, Харуки-сан?

— Мальчик очевидно не ровня Юко. Честно говоря, не понимаю, что она в нем нашла. Но и опасным он не выглядит. Думаю, если им не мешать, то само пройдет: ярмарка кончится, паренек уедет.

— А Юко с подарком в подоле останется. Знаем мы этих артистов голоштанных: привыкли к доступным девкам, почтение к знати совсем потеряли!

— Не горячитесь, господин мой. Пока мы даже не можем быть до конца уверенны, что это тот самый Косяку. Мало ли на ярмарке Косяков?

— Ну, это — пока. Сердцем чую: он.

Впрочем, намерения немедленно вырывать жало у скорпиона дайме не выказывал. Напротив, отправился в порт по делам военного флота. Госпожа Кучаку же заглянула еще в пару-тройку модных лавок. В общем, в поместье они засобирались уже под вечер.

Дайме распорядился зажечь факелы, чтоб ускорить движение, когда к его паланкину подбежал один из оставленных в «Фудзи-до» стражей.

— Что-то случилось, Икаку-сама? — спросила Харуки.

— Уж случилось… Этот урод Косяку увел Юко-тян в рододендровые кусты, что у скалистого пляжа. Я туда, а ты отправляйся домой. По дороге стишки почитай, что мои люди за музыкантишкой записали.

— Вы отправитесь туда один, господин мой?

— Нет, блин, позову кучу слуг, чтоб потом весь Мож-Ай про мою сестру судачил.

— Позвольте мне быть рядом с вами. Если Юко нуждается в защите вашего меча, я не стану помехой. Но если она там добровольно, то мне легче удастся отговорить ее от необдуманных поступков.

— Пожалуй.

Они оставили слуг у дороги в сотне тё ⁽⁵⁾ от злополучных зарослей рододендрона — излюбленного места влюбленных парочек с серьезными намерениями. И то верно, почему бы молодому господину с супругой не провести романтическую ночь под луной?

Ночь и верно выдалась теплой, луна — круглой, а шелест волн, доносящийся с близкого пляжа — ласковым. Но слуги сильно разочаровались бы, увидь они замершего в кустах господина. Не до жены и прочей романтики ему было.

Они сумели буквально подползти к сидящей на охапке ветвей парочке. Честно сказать, преследователи налетели бы на них сходу, если бы секундой раньше юным влюбленным не надоело целоваться, и Юко не залилась бы счастливым смехом. Теперь же дайме, лежа на пузе, ждет момента вмешаться.

А он все не наступает. Парень старательно держит дистанцию не меньше чем в сяку ⁽⁶⁾ от девушки и руки не распускает. Напротив, Юко всячески намекает на желательность сближения — ластится, потом капризно заявляет, что замерзла. Косяку сперва осторожно отстраняется, потом молча снимает с себя верхнее кимоно и заворачивает в него подружку. Та уже открытым текстом сообщает, что в его объятьях ей было б куда теплее.

— Не надо, Юко-тян. Не проси. Я могу не сдержаться…

— Ну и балбес.

Сообщившая это девушка, кажется, не особо обиделась. И уж точно не испугалась.

Наконец, они, взявшись за ручку, направились к дороге. Вскочивший на ноги дайме рванул было следом, но сидевшая на валуне рядом жена поймала его за рукав кимоно.

— Подождите, господин мой. Не следом. Выйдем к нашему экипажу и через сотню тё встретим их как бы случайно.

— Верно. Ты не устала?

— Нет, что вы. Стишки этого мальчика весьма занятны:

Не воюем, не сеем, не строим,

Мы гордимся общественным строем.

Мы бумажные важные люди,

Мы и были, и есть, мы и будем.

Наша служба трудна изначально,

Надо знать, что желает начальник.

Угадать, согласиться, не спорить,

И карьеры своей не испортить.⁽⁷⁾

А дальше персонально с должностями и именами. Про вороватого начальника порта, про дурака — начальника городской стражи и про купцов-жуликов.

— Ну-ка, ну-ка.

Кучаку на ходу принялся просматривать листы. Благо огромная луна позволяла читать как днем.

— Языкат, паршивец. Чего это наши служилые это всю ярмарку терпят и жаловаться не прибежали?

— Наверное, потому что то, о чем поет этот паршивец, правда?

— Тогда он как-то слишком хорошо информирован для залетного горлопана-балалаечника. Да еще и с амбициями:

«Вставая после ударов, я продолжаю смеяться,

Слёзы — это для слабых. А к слабому мир жесток.

И пусть в лицо или в спину меня называют паяцем.

Попасть под мою улыбку боятся, как под клинок».⁽⁸⁾

Не прост, сопляк, ох, не прост. Тем хуже для него.

Развить мысль до логичного вывода о том, а не танский ли шпион на Мож-Ае завелся, дайме не успел. Они чуть промахнулись и вышли дальше по дороге от того места, где стоял экипаж наместника. За то в считанном десятке тё от Юко с приятелем.

Очень вовремя вышли. Потому что на ночной дороге оказалось как-то не по-ночному многолюдно. Два крепких оборванца с ножами неторопливо наступали на ощетинившуюся тессеном девушку. Ее кавалер беспомощно переминался с ноги на ногу за ее спиной. Разбираться с тем, на что именно позарились нападавшие Кучаку было недосуг. На его окрик стража примчалась в считанные секунды. Лихие люди, заметившие появление новых персонажей, рванули было прочь, но от отряда Кучаку так просто не убежишь.

Господин наместник давал распоряжения на счет отправки схваченных разбойных людишек куда следует и старательно не замечал спасенных прохожих. Шаги конвоя стихли на ночной дороге. Теперь Юко решилась шагнуть навстречу Икаку, чтобы склониться в церемонном поклоне.

— Благодарю вас, брат мой.

Тот только жестом отправил ее в объятья Харуки, где девочка наконец разревелась всласть. Опережая обнявшихся дам, дайме зашагал к паланкину. Но его окликнул начальник стражи.

— С этим-то что делать?

Кучаку Икаку кажется впервые перевел взгляд на почтительно склонившегося перед ним музыканта. В драку он все-таки пытался вмешаться, или это стражники походя на нем нижнее кимоно вдрызг разорвали? Взгляд непроизвольно фиксирует, что, не смотря на худобу, малый вовсе не хил. Жгуты не выпирающих перекаченностью, но железных мышц. И куча застарелых, двух-трех летней давности шрамов. Это где же тогда совсем мальчишку так отоварили?

— А ты, молодец, случаем не базарный вор? — думает вслух в том же, что и его господин направлении начальник стражи.

Второй стражник ударом рукояти меча в спину сшибает парня с ног и, прижав ногой к земле, упирается между лопаток уже острием клинка. Дайме не вмешивается.

— Я не вор, отпустите меня Кучаку-доно, а то…

— А то, что? — весело ржут стражники.

— Плохо будет.

— А ты наглец.

— Отпустите его, — наконец одернул слуг наместник: — отправьте в судебное присутствие. С учетом содержания куплета про нашего судью, палок за непочтительное высказывание о старших и властьимущих Косяку-сан бесфамильный схлопочет уже завтра без всякой судебной волокиты.

Мелькнувшая в мольбе музыкантишки угроза не напугала. Разве что странной показалась. Но способный отстоять свою честь делом не станет молоть языком, угрожая. Довольно об этом ничтожестве. Однако, ничтожество не унималось.

— Простите, Кучаку-доно. Прикажите отпустить меня сейчас, а к судье я утром сам приду. У меня на попечении маленькие брат и сестра. Они сейчас дома одни, и им страшно.

— Хорошо. И проводите его до дому, что ли. А то обидит кто по дороге.

Устроившись в экипаже Икаку предупредил сестру.

— Я послал слугу к Айме-сан с запиской о том, что ты с нами. Так что тетушка не волнуется. Но и сама лишнего не болтай.

— Спасибо, брат.

Потом ехали молча. Только Юко то и дело бросала тревожные взгляды на Икаку. Ждала упреков и нравоучений. Но брат молчал, от чего становилось только тошней. Наконец он встретился с сестрой глазами.

— Ты хочешь о чем-то поговорить?

— Нет… Наверное. Но не сейчас.

— Хорошо.

Большую часть утра следующего дня Кучаку Икаку провел за разбором бумаг. Его не беспокоили. Даже жена, заглянув пару раз из-за сёдзи, отвлекать не стала. Появившуюся со стороны террасы Юко он заметил, но разрешать ей переступить порог не торопился. И только решив, что промурыжил сестрицу достаточно, кивнул.

— Заходи.

Девушка сделала несколько шагов в глубь комнаты и опустилась на циновку сбоку от рабочего стола.

— Из города доложили, Косяку-сан не в бега отправился, а и правда в присутствие с утра пораньше притопал. Не ожидал, честно говоря.

— Мне можно съездить на ярмарку?

— Прямо сейчас?

— Да.

— Зачем?

— Хочу внести выкуп наказания Косяку. ⁽⁹⁾ Ты, как местная власть, дашь согласие на внесение выкупа?

— С чего бы мне возражать против пополнения казны? Только объясни пожалуйста, почему за счет клана Кучаку?

— Потому что тексты песен мы сочиняли вместе.

Юко выдержала паузу, но поняла, что новых вопросов не будет, испросила дозволения брата удалиться. Тот кивнул. не отрываясь от бумаг.

За сестру он теперь спокоен. Поганец-Косяку не опасен более. Даже если они еще раз-другой встретятся, Юко не допустит неподобающей близости со слабаком. Она пойдет за мужчиной, которым сможет восхищаться, а не жалеть. Сейчас она из чувства справедливости поможет от части при ее участии попавшему в передрягу человеку. Не более того.

Все получилось даже удачнее. Попирающий устои почитания начальства нахал вроде бы наказан. Но при этом народ, с удовольствием слушавший горлопана, в курсе, что их любимец пострадал куда легче, чем должен, из-за вмешательства человека из правящего клана. В общем, и волки сыты, и овцы целы, и уважение к Кучаку подросло.

В таком благостном расположении духа, в коем и с пути буси ⁽¹⁰⁾ в кустики свернуть — раз плюнуть, дайме Кучаку пребывал остаток этого и утро следующего дня. А когда назавтра, закончив разбор утренней почты, наместник уж совсем собрался испить чайку в компании Харуки, ему доложили о визитере. Принимать его — очевидно лишнее, но дайме стало интересно.

И вот перед ним склонился в подобающей разнице между их положениями позе музыкант Козяку.

— Я пришел сказать, что верну вам долг.

— О чем это ты? — изобразил чуть ленивое изумление дайме.

— Вчера вы заплатили за мое освобождение. Я не самурай, но своя гордость есть и у меня. Я верну заплаченные за меня деньги.

— Даже боюсь и спросить… Каким образом?

Юко их не видит, а значит, можно не стесняться в выражении своего презрения к этому типу. Чего он хочет? Чего-то же он хочет… Но Косяку даже в этом разочаровал.

— Я не знаю.

— Тогда чего приперся?

— Я не хочу, чтобы вы сочли меня бесчестным человеком.

— Опа! Ты всерьез полагаешь, что теперь я стану считать тебя, мразь, человеком?

Парень не ответил. Над этой тряпкой и куражиться — почти грех. Ни славы, ни чести, ни удовольствия, подпорченная карма одна. И то, если вышкинские мудрецы не врут. Но останавливаться на полпути Кучаку Икаку не привык.

— Слышь, балалаечник, сколько там тебе вчера назначили? А давай я прикажу ввалить причитающиеся палки, и будем считать, что ты в расчёте.

Косяку еще больше сгорбился и промолчал.

— Не слышу. Эй, придурок, ты часом не припадочный?

И правда, падучая у него, что ли? Косяку вдруг вовсе непочтительно выпрямился и уставился в лицо Кучаку Икаку, да только видели его расширенные зрачки нечто, весьма далекое от главы благородного клана.

— Дайме, поднимайте береговую охрану! Через три дня восточное побережье атакует стая драконов.

Замотавший головой словно после тяжелого сна Косяку, кажется, сам испугался того, что только что выкрикнул.

— С чего вдруг?

— На тех островах, откуда я родом, примета есть верная…. — растерянно пробормотал музыкант.

— Прямо у меня в кабинете? — ехидно уточнил Кучаку.

— Поверьте мне, Кучаку-доно. Пожалуйста! — потухшим голосом прошептал предсказатель.

— Ладно. Будем считать, что от палок ты отмазался. А теперь пшел вон.

Косяку спорить не стал. Вот только выполнить приказ дайме у него не получилось: столкнулся у выхода с весьма бесцеремонно влетевшим в кабинет наместника колдуном Ханавой.

— Беда, Кучаку-доно! Драконы у восточного побережья! Стая. С часу на час вдарят.

— А балалаечник говорит, через три дня…

Оба самурая уставились на сникшего Косяку. Уйти ему не дали, но говорить продолжили между собой.

— Хорошо б Косяку-сан с прогнозом не накосячил. Если драконы три дня стаей пролетают, половина ж друг друга пожрет, свирепость свою перед другими выказывая. И у нас время будет подготовиться.

Начавший созывать военных на совет дайме согласно кивнул колдуну. Свирепость дракона, который есть тысяча канов ⁽¹¹⁾ чистой ярости, общеизвестна. Жить группами, даже парами они не могут. И если некая нужда заставила их объединиться на время, то либо эта группа немедленно обрушит свою ярость на общего врага, либо меж собой перегрызется. Это в западных сказках драконы трех- даже двенадцатиголовые бывают. На то она и сказка. Потому как, если бы у здешнего дракона завелась не то, чтоб двенадцатая — просто вторая голова, он бы тут же сам с собой сцепился до полного смертоубийства.

— С этим певуном что делать планируете? — напомнил про Косяку колдун.

Дайме задумался. Парень очевидно чего-то темнит, а разбираться с этим некогда. Убить, чтоб не получить удар в спину? Но коли предупредил про набег, значит не совсем враг, или совсем не враг. И еще, убитый сегодня, он не сможет стать союзником завтра, а послезавтра своих может не хватить и союзника нет.

— Забирай его с собой на побережье, колдун. Бой покажет, кто орел, а кто петух.

— Я… Кучаку-доно… Я только мигом домой сбегаю, малышей пристрою?

— Сюда тащи. В поместье безопаснее.

— Спасибо! Я мигом.

Развернувший схему побережья дайме уже забыл про балалаечника. Мало ли их — стражников, рыбаков, самураев сгорит в грядущей битве. А за что его поблагодарили, Кучаку Икаку, правду сказать, не понял. Во время драконьих налетов поместье клана всегда принимало беженцев, а семьи ушедших на побережье — в первую очередь. Иначе, какие же Кучаку наместники? На других островах, бог весть, но на Мож-Ае было именно так. Без вариантов. Кучаку защищают беззащитных во время налетов, монахи Выш-Кэ лечат раненых после.

* * *

Первым к побережью выдвигается мой стройбат. Колонна груженых как заокеанские морпехи из пророчеств дальнозоркой прорицательницы Несмотремус-сан волы тащат шанцевый инструмент и детали метательных орудий. Топающие следом крестьяне-ополченцы уже вечером начнут громоздить на восточных пляжах капониры, устанавливать в них эти машины.

Если успеют, приготовленные позиции займут самураи, чтобы встретить драконов залпом камней и петард, которыми дракона едва ли убьёшь, но отпугнуть, заставить улететь прочь иной раз и получалось. Тогда дело моих работников, прячась за заранее насыпанными валами, подтаскивать новые камни, тушить, где загорелось, ремонтировать, где обрушилось.

Если не успеют, то этот пляж станет братской могилой и для работников, и для самураев. Бывало и такое. Останется только слабая надежда, что, поглумившись над беззащитными (а дракону что мужик с лопатой, что самурай с катаной и вакидзаси — все едино на один зуб) ящеры этим удовлетворятся и вглубь острова не полетят. Что тоже бывало. Ибо смысл драконьих налетов до конца не ясен. Какой раз жгут все, что ни попадя. Какой раз грабят, но опять же, первое, что в лапы попадет. Какой раз за девками охоту устроят. Не поймешь.

От таких мыслей становится не по себе. Вроде бы не первый раз иду, и дай боги, не последний, а дракон — есть дракон. Непроизвольно поправляю шлем на голове. Он у меня необычный. Подарок Тимофея-сан лишен устрашающих врага и злых духов рогов и личин, зато он железный и особой луковичной формы, с которой мечи соскальзывают. Благородные самураи из войска дайме не ржут над этим шлемом только потому, что считают его специальным колдовским атрибутом. Это не так. Но мне в нем гораздо спокойнее, чем в той страшенной красотище из папье-маше, что на голове Кучаку Икаку будет.

Мое беспокойство передается мужикам в колонне. Хотя, у них в башках и собственных тревог — хоть ковшом черпай. Разговоры затихли, головы опущены. Так дело не пойдет.

Поворачиваюсь к идущему чуть сзади Косяку, которого определили гонцом. Умений ни военных, ни строительных в нем не обнаружено, так пусть между мной и дайме бегает. А пока займется тем, что действительно умеет. Парень намек понимает и, смешавшись с народом, лихо затягивает:

Броня крепка и кони наши быстры,

И наши люди мужеством полны

В строю буси могучего микадо,

Своей великой родины сыны.

Я бы на его месте завел что-нибудь более залихватски-жизнеутверждающее. Про недооценившего остроту самурайской катаны дракона Ван-Ким-Пшика, например. Но Косяку угадал. И вот уже вся колонна недружно подхватывает:

Гремя мечом, сверкая блеском стали,

Пойдут колонны в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет микадо славный,

И первый сёгун в бой нас поведет!

* * *

За ночь они наломались до дрожи в коленях, но к полудню сдали укрепления отряду дайме. Руководивший работами Красный колдун остался у метательных орудий объяснять воинам, как прицеливаться, регулируя дальность и высоту полета камня. Теорию вопроса самураи едва ли усвоили. Премудростью жителей дальней западной пустыни, именуемой «Аль джеброй», кроме Ханавы-сана никто не владел. Но практическую суть уловили. Пробные стрельбы прошли удачно, хотя опыта у бойцов не было. Это в империи Тан ⁽¹²⁾ любят со всякими штуками для взятия крепостей извращаться. Микадо же всегда доверял прежде всего храбрости своих самураев и остроте их мечей. Но в обращении с техникой, и они, оказывается, не варадзи рис хлебают.

В общем, пришлось устроившимся было на отдых работникам вновь тащить камни на позиции для пополнения боекомплекта. Тянущий в паре с плешивым кузнецом в летах плетеную из лозы волокушу Косяку неодобрительно косился на сидящих в тенечке возле орудия самураев.

— Зря ты. Не завидуй, — покачал головой напарник.

— С чего ты взял, что я завидую?

— Чем же ты недоволен, как ни тем, что мы сейчас работаем, а они прохлаждаются?

— Да. Только это не зависть, а обида на несправедливость. Чем они лучше?

— Лучше? Когда появятся драконы, мы спрячемся вон за теми холмами и по траншее будем по мере надобности подтаскивать камни. Кто-то при этом погибнет. Тут как повезет. А они останутся у орудий. И при самой большой удаче половина навсегда останется на этом пляже. А половина из выживших останется калеками.

— Зато в остальное время, когда дракона нет, они сидят на веранде чай пьют, а ты ишачишь от зари до зари.

— И буду это делать, чтоб не случилось. Нападут ли на нас кореянцы, или микадо вздумается пойти походом на танцев, или внутри государства смута какая начнется. Моей кузнице на это плевать. А самурай по первому зову государя пойдет умирать туда, куда тот пошлет. Не завидуй, жить мечом, почти наверняка и умереть от меча. Всякий ли на это согласен.

— Но справедливость…

— Справедливость в том, что я кую мечи и серпы, этот меч в руках самурая защищает меня, а серп в руках крестьянина — кормит. Справедливо — это когда каждый из нас хорошо делает свое дело и для себя, и для других.

Косяку не ответил. А вскоре разговор и вовсе смолк, ибо удары в подвешенную на столбе доску созывали войско на обед. Усевшийся рядом с Косяку и кузнецом тощий парень из крестьян задумчиво рассматривал кусочки мяса в своей порции риса.

— Хм, как на великий праздник…. Если драконы еще дней пять не прилетят, такая кормежка обойдется дайме куда дороже самого налета.

— Ты с чего это рис в закромах у Кучаку считать взялся? — засмеялся кузнец.

— А откуда этот рис в его закрома попадает? — огрызнулся крестьянин.

— Да не спорьте вы. Драконы завтра к полудню здесь будут. У нас на Огненных островах их многие чувствовать умеют; — не дожидаясь дополнительных вопросов, уточнил Косяку.

Его и не спрашивали. Может просто не поверили. Может не сочли информацию важной. К утру или к полудню — какая разница? Поболтали маленько про далекие Огненные острова, где всякая гора пышет огнем, что твой дракон, да и уснули.

А на утро Косяку расстался со случайными знакомыми и занял свое место подле колдуна. Сейчас отряд, которым командовал Ханава-сан и отряд дайме Кучаку разделены узкой полосой скал, словно гребень спускающихся в воду. Драконы любят занимать возвышенности. Значит велик шанс того, что они облюбуют эту гряду. И попадут под перекрестный фланговый огонь двух отрядов. Вот тогда, чтобы не побить камнями друг друга находящимся вне зоны видимости отрядам нужна согласованность.

Дело Косяку забраться на стоящую в сторонке скалу, с которой видны обе стороны гряды и передавать условные сигналы. Ханава и подъехавший к нему Кучаку в который уже раз обговаривают какую из цветных ракет и в каком случае надо запустить. Косяку повторяет задание, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Скорей бы на свой пост. Ему отчего-то кажется, что все вокруг чувствуют его страх, от чего нервничал еще больше.

— Не суетись пока. На скалу полезешь, когда драконы подлетят и первая линия обороны начнет их над морем обстреливать. А то появишься на вершине раньше времени, тебя издалека приметят, и ты станешь их главной мишенью.

— Вы думаете, драконы видят так далеко, а увидев, смогут понять, что я там делаю? — недоверчиво переспросил колдуна Косяку.

— Шут их знает. Но береженого будды берегут, а небереженого в зиндане стерегут; — хмыкнул Ханава.

— Да не психуй, балалаечник. Есть мужество жить, и есть мужество умирать. Всему свое время, и ничего с этим не поделаешь, — добавил дайме.

Теперь Косяку хотелось, чтобы драконы появились как можно быстрее.

Они и появились. Семь штук как на заказ цепью развернулись над горизонтом. Обслуга метательных орудий замерла в ожидании команды. Расстояния, с которого камни и петарды достигнут цели определял колдун. Нет, шансов убить дракона каменюкой почти нет. Но есть надежда смешать строй, заставить метаться. Сталкиваться друг с другом, а в идеале — свалиться в воду, в которой тяжелая, плохо плавающая змеюка, глядишь, и потонет.

В первой линии обороны раздались выкрики «Банзай!» и замелькали хатимаки. ⁽¹³⁾ Ханава тут же заорал на воинов, требуя не заменять храбрость дуростью и немедленно надеть шлемы. От драконьего удара кожаный с металлическими полосами доспех не спасет, а от летящей щебенки — очень даже.

— Путь воина — путь смерти, кто б спорил. Но если вы все погибнете сегодня, кто победит завтра?

Впрочем, в знак компромисса Ханава тоже повязал хатимаки. Только не под свой диковинный цельнометаллический шлем-луковку, а поверх него.

Тем временем первые залпы заставили драконов нарушить строй и взять резко вверх.

— Все, теперь постараются зайти в спину первой линии. Теперь ты, Косяку, дуй на гору.

Два раза приказ повторять не пришлось. Только варадзи засверкали.

Только узнать, рванул ли музыкант исполнять приказ или в бега с перепугу подался, стало недосуг. К драконам подкрепление пожаловало.

Откуда-то сбоку вывернул еще один, видимо поотставший от прочих ящер. Как раз к моменту, когда семеро первых вновь выстроились для атаки. Только теперь не в линию, а клином. В результате вновь прибывший сходу влетел в головного ящера. Просто затормозить не смог или оспаривал лидерство вожака стаи, Ханава не знал. А вот то, что вожак на опоздавшего сильно обиделся, и невооруженным взглядом видно. Только от первого огненного выхлопа в свою сторону возмутитель спокойствия уклонился. Мало того, ловко поднырнул под брюхо вожака и вцепился зубами в его хвост. Теперь пострадавшему только и оставалось, что крутиться на месте, пытаясь в свою очередь словить зубами собственный хвост. Точнее, то, что на нем повисло.

Остальные ящеры поспешили выразить свое решительное осуждение поведением опоздавшего. В результате в небе образовался ревущий, плюющийся огнем и сыплющий на землю выдранную друг у друга из боков чешую клубок змеев. С земли их активно обстреливали. Но едва ли дерущиеся обращали на летящие в них снаряды внимание. Клубок то уходил дальше в море, то катился под самые метательные орудия безотносительно активности стрельбы.

Когда один из ящеров вывалился из кучи-малы и рухнул в море, пляж встретил это дружным радостным воем. Потом, правда спешно пришлось нырять в укрытие. Потому что сразу несколько огненных смерчей ненароком ударило в землю. Из-за этого место, куда свалился следующий змей, никто толком не разглядел. Потом третий, шумно хлопая крыльями, потянул обратно за горизонт. Оставшиеся сделали круг над пляжем, но не столько людей атаковали, сколько друг на друга щерились. От чего вскоре и сочли за благо разлететься в разные стороны.

* * *

Неужели все? Тогда, повезло так повезло. Стягиваю с головы шлем и понимаю, что руки у меня дрожат. Чтоб не спугнуть удачу, на берегу еще пару дней подежурить следует. Но очевидно, что это все. Теперь разве только дайме Кучаку гордыня обуяет.

Так и есть. Вон гонец с той стороны гряды бежит. Не иначе как тушу упавшего на суше дракона уже во всю ищут, а мне предложат присоединиться к поискам. Что, уже нашли? Вот черт.

Не то, чтоб меня не радует гибель дракона. Совсем наоборот. Только я слишком хорошо знаю, что последует дальше. Дальше Кучаку-доно возжелает голову чудовища. А у меня такой опыт уже есть.

Во времена моей юности мы с ныне покойным Кучаку Ёмито драконью тушу уже находили. Уж мы евойную башку пилили, пилили, пилили, пилили… Три дня возились. Драконью чешую не то, что меч или топор — пороховой заряд с трудом брал. Справились, конечно. Но срез получился измочаленный, словно сырую ветку руками отламывали. Не чета той драконьей башке, что прапрадед нынешнего дайме добыл. Там срез без единой зазубринки. Не иначе с колдунами куда серьезней меня дедуля знался.

Когда я присоединился к отряду дайме, дракона уже нашли. Особо и не искали. Жители из ближайшего селения прибежали с сообщением о лежащей прямо у крайних домов туше.

Вблизи ящер показался куда крупнее чем в небе. Не меньше ста тё в длину. И размах крыльев — под стать. Одно крыло широко откинуто, второе, сильно порванное неестественно поджато.

Кучаку уже развел вокруг дракона бурную деятельность. Несколько художников пишут чудовище с натуры. Оцепление вокруг отгоняет местных, чтоб на драгоценные чешуйки драконьего панциря не зарились. Сам дайме с кучей ближних вассалов, знамо дело, у драконьей головы крутится.

Подъезжаю к змею с хвоста. Там у него несколько рядов чешуи напрочь выдраны. Рассматриваю обнажившуюся в проплешину шкуру. Даже пробую ее на прочность мечом. И… едва успеваю увернуться от дернувшегося хвоста.

— Он что — не издох еще?

— Не-а! — радостно сообщает подошедший Кучаку.

Чему радуется-то? Мечтает, как прапрадед, сразиться с драконом один на один и победить. И как он это себе представляет технически?! Нет, ситуацию он представляет вполне реалистично. Только не знает, как добить чудовищного подранка.

— По проплешине в хвосте бить без толку — он только метаться начнет и огнем плеваться. Думал копьем в глаз, но там защитное прозрачное веко подступиться не дает.

Подходим к морде. Из-под полуприкрытого века на меня косит желтый, с вертикальным зрачком глаз. Стоило сделать лишний шаг ближе, как из ноздрей пыхнуло дымом.

— Злиться, когда близко подходят. Но огнем не плюется. Мы тут его водой окатили, чтоб не чадил, а он язык вывалил и облизываться стал. Пить хочет. Я распорядился принести больше воды. Нет ли у тебя зелья, способного убить быстро и без мучений?

— Крысиный яд есть. Да только на такую тушу сколько его надо? С четверть кана опия есть. Подохнет едва ли, но боль чувствовать перестанет и уснет наверняка. А дальше — посмотрим.

Дайме согласно кивает.

— Только пока я за опиумом людей пошлю, разок просто водой напоите, чтоб не заподозрил чего.

Кучаку соглашается с еще большим энтузиазмом. Похоже, ему просто интересно наблюдать за драконом. Без конкретного практического смысла интересно. Всякие безумные идеи типа посадить дракона на цепь и гостям показывать, чтоб в других кланах от зависти лопнули, дайме уже посетили и убрались восвояси. Кучаку Икаку — человек разумный и нереальность подобных планов понимает. Будь у дракона целы крылья, можно было бы подождать, пока очухается, а потом просто напугать, заставив улететь в надежде на то, что сам потом подохнет. Но улететь он сможет очень нескоро. А вот способность плеваться огнем наверняка вернется гораздо быстрее.

Но дайме Кучаку полон решимости наблюдать за драконом сколь это возможно. Я всецело разделяю это стремление. Мы очень мало знаем о драконах. Да что там — ничего мы о них не знаем. И всякое наблюдение просто бесценно. Я как естествоиспытатель не могу пройти мимо такого шанса. Что движет самураем, я не знаю, любопытство, гордыня или нереализованное в рамках аристократического канона стремление возиться со всякой живностью. Неважно, я ему благодарен.

— Значит, пока просто водичкой поим, но опиум наготове. Пускаем в дело, как только понимаем, что ситуация выходит из-под контроля. Уснувшую тварь скинем в море, а пока — наблюдаем.

— Согласен. Только городок надо отселить от греха.

— Уже распорядился.

— Прошу прощения, Кучаку-доно. Оно не пьет, — доложил руководивший доставкой воды самурай.

— Плесните на морду.

Приказ дайме немедленно исполнили. Из на приоткрывшейся пасти появился фиолетовый язык и начал собирать растекшиеся по чешуе капли.

— А теперь лейте на язык.

Третье ведро уже аккуратно вылито в подставленный лодочкой язык сообразительной твари.

* * *

Колдун угадал. Едва ли Кучаку Икаку отдавал себе в этом отчет, но им двигало почти детское стремление возиться с какой-нибудь бессловесной тварью. Ручной дракон — штука несбыточная, от него рано или поздно придется избавляться. Но это потом. Пока же дайме просто были приятны хлопоты вокруг могучего зверя.

Его — старшего сына с детства готовили стать главой клана, учили управлять судьбами многих людей, заботиться о благополучии государства. А вот позаботиться о ком-то одном, но конкретном… С этим с детства были проблемы.

Как-то, когда Икаку было лет десять, в сад поместья забрался облезлый и лишаястый котенок без ошейника. Мальчик половину дня провозился с пищащим зверьком: отогревал за пазухой, поил рыбной похлебкой, пытался расчесать свалявшуюся тусклую шерстку. Наконец малыш наелся и замурчал, свернувшись клубочком на коленях Икаку. Так странно — рядом с серым комочком было удивительно легко, хотя казалось, что такое крошечное существо не может подарить ни капли тепла, а, напротив, будет лишь обузой, которую нужно кормить, купать и лечить. Юный дайме замер от этого странного чувства.

Потом пришла мама, отругала сына за то, что тот берет на руки грязное животное, и распорядилась выбросить малыша на хозяйственный двор.

— Смотри, это же сущий демон-бакэнэко: ⁽¹⁴⁾ вон хвост какой длиннющий. Да и если это просто кот, то его долг оберегать зерно, а не по дому шляться, крыс вместе с удачей распугивая, — пыталась убедить сына госпожа Кучаку.

Мальчик просил, возмущался, сердился, пытался сам найти среди обширных служб поместья доверившегося ему котенка, но так и не смог. Помнится, он в конце концов горько расплакался, забравшись в самый дальний уголок сада, чтобы никто не увидел эту слабость наследника клана Кучаку.

Он так и заснул тогда, спрятавшись в кроне дерева. Где утром его обнаружили сбившиеся с ног служанки. Отец тогда ввалил ему по первое число. Правда, потом похвалил за то, что и возможного бакэнэко не испугался и во время наказания не пикнул. А потом еще месяц пришлось ходить намазанным средством от лишаев на руках и груди. Икаку сильно подозревал, что мама специально заказала монахам Выш-Кэ самую вонючую и щипучую мазь.

К чему он это сейчас вспомнил? По контрасту, наверное. Крохотный котенок был способен дарить тепло, а огромный дракон сам нуждался в чьей-нибудь защите. Впрочем, шансов у котенка и дракона примерно одинаково.

Они просуетились вокруг дракона до самой темноты. Особых изменений в состоянии твари не наблюдалось. Ни агрессии, ни способности передвигаться у него не появилось. Ночь ожидалась облачной и темной, только драконьи глаза светились жёлтым адским пламенем. Но этого явно недостаточно для продолжения наблюдений.

Напоив ящера бадьей опиумной настойки, чтоб ему спалось крепче, а людям — спокойней, спотыкаясь и поминая к самой полуночи всех демонов и дейвов, на островах обитающих, колдун и дайме отправились в приготовленный для них дом.

А утром их разбудили вопли о пропавшем драконе.

* * *

Хм… Интересно, какие нормативы на сборы по сигналу «Тревога» во дворце у нашего микадо? Впрочем, Кучаку по-любому уложился. Стоило раздаться первому воплю «Дракон пропал! Совсем пропал!», и тридцати секунд ни прошло, как дайме выскочил во двор одетым, причесанным и при мечах. И кто тут после этого колдун?!

Пока я, потягиваясь и позевывая завязывал оби ⁽¹⁵⁾, Кучаку разбирался в ситуации. Дракон действительно исчез. Причем, на глазах кучи свидетелей. Под утро на поле опустился туман, и двое художников отправились писать с натуры дракона, парящего в облаке. Да и начальник караула как раз оцепление проверял. И вот на глазах почти полусотни свидетелей (пришедших поглазеть зевак из соседних деревень, решивших, что раненько утром караул их особо гонять не станет, я не считаю: кто ж знает, сколько их по кустам таилось), ящер вдруг зашипел, выпустил облако не то пара, не то дыма и исчез. Как и не было.

Дайме переводит на меня вопросительный взгляд, но я только пожимаю плечами. Новые крики избавили от объяснений. Меня звали к раненому. Неужели змей не просто исчез, но ухитрился причинить кому-то вред?

— Опачки! А этот чудило здесь откуда? — не счел нужным скрывать изумление кто-то из охраны дайме.

Сам Кучаку от комментариев воздерживается, но судя по поджатым губам с вассалом он в целом согласен. Ибо отправленные на всякий случай осмотреть окрестности воины приволокли «балалаечника» Косяку в изодранной вдрызг одежде, сквозь прорехи в которой хорошо просматривается и здоровенная гематома на… э-э-э… пониже спины, вид сзади, и открытый перелом со смещением правого плеча.

— Отыгрался, балалаечник, — лениво констатирует Кучаку и направляется в дом.

Косяку крутит головой, виновато улыбаясь:

— Я это… на скалу залез, а тут дракон над самой головой. Меня порывом ветра из-под его крыльев вниз сбросило. Я потом в беспамятстве был. Очнулся — уже темно. Побрел, сам не знаю куда, пока силы были. Потом под кустом заснул, а проснулся — рядом воины…

— Уж так и скажи: с перепугу драпанул, — незло ворчали самураи вокруг.

Может оно и так. А может и нет. Мое дело — рану обработать. Дабы облегчить страдания бедолаги, посылаю за приготовленным для дракона опием. Только…. Он часом уже где-то дозу не принял? Зрачки сужены просто в точку.

— Что твои приметы про драконов говорят: вернутся они сегодня иль нет?

— Нет, не вернуться.

— Ты полагаешь, колдун, ему можно доверять? — раздается голос Кучаку из-за сёдзи.

— Да, Кучаку-доно. Можно распускать войско.

Всё-таки наместник предпочел провести на восточных пляжах еще сутки. А через день наша колонна прибыла в поместье, где единственный серьезно пострадавший в битве — музыкант Косяку оказался в центре всеобщего внимания.

* * *

Такой засады Икаку не ожидал. Балалаечник третий день сидит обложенный подушками на веранде, на солнышке нежится. Юко же ни на шаг не отходит от своего героя, влюбленных глаз с него не спускает.

Брат пытался с ней поговорить, но все без толка. Влюбленная твердила свое: она всегда чувствовала в своем избраннике некую скрытую силу. Даже когда он за ее спиной от разбойников прятался, чувствовала. А уж теперь-то ясно видит крутизну любимого. Это не трусость, а внутреннее неприятие насилия, свойственное возвышенным натурам. Да он почти архат! ⁽¹⁶⁾ И род его помоечным обзывать не надо! И у совсем маленького братика Косяку тот же внутренний пламень в глазах проскальзывает.

Обалдевший от эдакого напора дайме отправился искать колдуна Ханаву дабы срочно купить отворотного зелья, чтобы у сестрицы в мозгах прочистилось.

— Какого зелья? — переспросил Ханава, когда самураи уединенно устроились в чайном домике за блюдечком вовсе не чая.

Разговор обещал быть долгим, а чай — не сакэ, много не выпьешь. Да и кто ж его зеленого из блюдечка пьет?

— Может я не так выразился. Но есть же приворотное зелье. А мне надо наоборот.

— Значит, силу она в нем почувствовала? Занятно. Вы знаете, я тоже.

— Что тоже? — забеспокоился Икаку.

— Тоже почувствовал в нем силу. Пойдемте-ка потолкуем с пареньком серьезно, и в месте безлюдном и просторном. Чтоб без жертв и разрушений.

Дайме непонимающе пожал плечами, но отдал приказ приготовить паланкин для уединенной молитвы у старого Храма. Разумно. Храм невесть какого бога, от чего местные называют его просто Храм, не имеет служителей или живущих при нем монахов, но пользуется определенной популярностью. По вопросам по-настоящему серьезным народ, от дайме до последнего крестьянина, шел именно сюда. Как вышкинские монахи ни борются с этим суеверием и наследием проклятого прошлого — все без толку. В общем, место с одной стороны пустынное, а с другой в нынешних обстоятельствах визит в храм столь странной компании особых вопросов вызвать не должен.

Около часа пути прошли в полном молчании. Наконец поломники остановились на просторной некогда выложенной плоскими камнями, а сейчас заросшей травой площади перед вратами-тории: ⁽¹⁷⁾ некогда величественными, а ныне осыпающимися облупившейся красной краской. Дайме велел слугам отойти, а сам обратил к колдуну вопросительный взгляд. Ханава же в свою очередь обратился к Косяку.

— Здесь перекинуться можешь?

— Могу, — нехотя кивнул музыкант: — только рана может открыться. В человечьем облике лечиться проще.

— Ну, да. Снадобий уходит гораздо меньше, — согласился колдун.

— Он еще и оборотень енотовидный? ⁽¹⁸⁾— брезгливо поморщился Кучаку.

— Он — не собака, он — дракон.

— Дракон — оборотень? — недоверчиво хмыкнул дайме, но на проклятого балалаечника посмотрел с гораздо большим интересом.

Тот конфузливо отвернулся, скидывая кимоно, отбежал на сотню шагов от ворот и… Момента перехода никто не заметил, но посреди площади уже сидит на задних лапах, опираясь хвостом о землю и расправив здоровое крыло дракон. Черная чешуя тускло поблескивает на солнце. На груди, там, где у парня старый ожоговый шрам — почти белая проплешина. Как у черного кота манишка.

— Уй, ё… Знал, что гадина, но чтоб такая….

Кучаку Икаку обнажил мечи. Колдун Ханава предпочел отбежать в сторонку.

* * *

Лет до семи он был уверен, что «гадина» — это его имя. Иначе к нему папаша не обращался. Ну не вызывал третий сын Черного Дракона Тетсуи никаких иных родительских эмоций. И Косяку вынужден признать, у отца были на то основания.

Вот старший из его братьев удался на славу. К семнадцати годам мощью, размахом крыльев и свирепостью не уступал матерым ящерам. В драконьем обличии — сущий зверь, без намека на разум. Да и в человеческом — гордыня успешно забивала зачатки интеллекта. А как иначе объяснить его заявление о том, что не пора бы старому пню Тетсуи уступить отпрыску богатые угодья, самому же убираться куда подальше? Дело кончилось поединком, в котором коварство и опыт взяли верх над молодой наглостью.

Еще не остывший от схватки Тетсуя яростно сверкнул глазами в сторону второго сына, поинтересовавшись, не желает ли и он оспорить отцовскую власть. Тот горячо уверял родителя, что и помышлять об этом не пытался, а ночью собрал вещички и улетел, только его и видели.

В одночасье оставшись без наследников Черный Дракон Тетсуя озаботился продолжением рода. Для чего с ближайшего острова была похищена красавица. Предполагалось, что невинная. Последующие события, правда. заставили усомниться в целомудренности жертвы. Видимо, впопыхах Черный Дракон не обратил внимание на то, сзади или спереди кимоно у нее оби завязан. Поторопился.

В результате, когда, обильно окропив заранее снесенное яйцо кровью загрызенной красавицы, Черный Дракон уселся греть его пламенем своего дыхания, пока наследник не вылупится, ожидания его увенчал неприятный сюрприз. В расколовшейся скорлупе вместо маленького дракончика обнаружился, о ужас, человеческий младенец. Да еще с волдырем ожога на груди.

Уже перекинувшийся в человеческое обличие Тетсуя только зло плюнул и пошел спать в надежде, что само к утру издохнет. Но проснувшись, обнаружил, что детеныш исхитрился-таки обернуться драконом. Правда, совсем мелким и тощим: чисто червяк с крылышками. Да еще на груди, там, где в человеческой форме имелся ожог, обнаружилось светлое пятно.

Уродец жрал плохо, рос медленно, но не подыхал. Убогость проявлялась не только в аппетите, но и в характере: виданное ли дело, чтоб человек, пусть и оборотень, семи-восьмилетнего дракона пинками под стол загонял? А Косяку от папаши по всей их пещере бегал, когда Черному случалось быть не в духе. И форма старшего оборотня значения не имела. Все равно родитель в угол загонит и отпинает в сласть, а не отпинает — значит зубами за гребень оттреплет.

Впрочем, прятаться от гнева Черного-старшего Черный-тян в конце концов научился. Началось с того, что Косяку никак не мог освоить плавное парение на неподвижных крыльях. Он суетился, шумно и активно махал ими, взлетал, иной раз довольно высоко. А замереть, поймав воздушный поток, не получалось. Уставший от его мельтешения Тетсуя схватил сына за загривок и поднялся с ним в теплом восходящем от поверхности моря потоке и отпустил. Косяку по началу замер, пораженный силой держащего его ветра, но через несколько минут испугался, замельтешил, закувыркался, потеряв поток. Черный ринулся следом с явным намерением пришибить бестолочь.

Когда отцовским когтям оставались считанные сяку до его гребня, Косяку исхитрился вывернуться и плашмя шмякнулся в воду. Решивший, что теперь уж гаденышу точно хана, Тестуя улетел домой. А перепуганный Черный-тян обнаружил, что вода держит его распростертые крылья совсем не хуже воздуха. Он попробовал перебирать лапами в воде и поплыл.

Косяку довольно долго нежился в прохладной воде, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком. Он отдохнул, успокоился и с первого раза сумел оттолкнуться от воды хвостом и лапами и взлететь. Почему другие драконы этого не могли и чаще всего гибли, оказавшись в воде, Косяку не задумывался, он просто этого не знал. Зато теперь у него было надежное место где можно укрыться от гнева Тетсуи. И не просто испуганно забиться в щель поуже, зная, что все равно вытащат, а преспокойно развалиться на волнах на глазах у злобно ревущего папаши и получать удовольствие от его бессмысленных яростных метаний.

К десяти годам Косяку, как и положено дракону-оборотню, научился перекидываться в человека. После чего принялся за освоение грамоты и заучивание истории своего рода.

В отличие от просто огнедышащих драконов, род драконов-оборотней имел ряд безусловных преимуществ. Во-первых, человеческий разум. Правда авторы хроник считали это достоинством с серьезными оговорками: в облике ящера считалось более достойной звериная свирепость до полного отключения разума. Читая это, маленький Косяку только вздыхал — и тут его неполноценность очевидно просматривалась.

Зато вторым преимуществом оборотней над чистокровными ящерами он пользовался сполна. Переход в человеческое тело повышал живучесть. Согреться в холода и залечить раны в человеческой форме куда легче. Да и корма в трудные времена человеческое тело потребляет не в пример меньше драконьего.

Бегло разбирать иероглифы Косяку научился быстро. Удовольствия это занятие ему не приносило, прежде всего, потому что прочитанное требовалось пересказать отцу. А последствия этот пересказ мог иметь самые непредсказуемые. Если услышанное Тетсуи не нравилось, то Косяку получал по первое число. Память его особо не подводила, но, заметив малейшее недовольство грозного слушателя, он начинал сбиваться и путаться. В итоге, получал за бестолковость.

Первый раз Косяку почувствовал себя не убогим уродцем, а чего-то из себя представляющим существом в тринадцать лет на смотре драконьего молодняка. Старейшины клана собирали подросшую молодежь чтобы оценить их стать. Летел туда Косяку с тяжелым сердцем, понимая, что ничего, кроме позора его не ждет, после чего его не сверстники так разгневанный папаша точно пришибет.

Поначалу самые мрачные предчувствия начали оправдываться. Что в человечьей, что в звериной форме Косяку оказывался самым маленьким и тощим. В знании текстов хроники клана он оказался в середине. Оттарабанил доставшийся ему отрывок без запинки, но так волновался, что ни о какой выразительности речи просто не шло. Оно бы и ничего, художественностью слова там никто не блистал. Но Косяку отвечал столь тихо, что половина слушателей его просто не расслышала.

И вот настал решающий конкурс — поединки. Косяку не особо волновался о жребии. Как кости ни кидай, а поединщик ему достанется крупнее и тяжелее. Ему предстояло биться ближе к концу где-то в десятой паре. По началу это не вызвало у него ни радости, ни огорчения. Но пока он сидел и смотрел на первые схватки, ему на ум стали приходить разные мысли. Тактика всех поединков оказалась абсолютно одинаковой: пара делала несколько кругов, набирая высоту, каждый при этом старался занять позицию хоть чуточку выше соперника. Потом оба неслись друг на друга, сшибались грудь в грудь, толкались, пока слабейший не падал на землю.

Когда пришел их черед, Косяку не слишком волновался о том, что его напарник забрался сильно выше. Он просто уклонился от удара, поднырнув под брюхо атаковавшего и уже со спины тяпнул его за хвост. Последнее, чисто для унижения проигравшего. Упал бы он и без этого: разогнавшееся по нисходящей траектории и не встретившее преграды тело неминуемо шмякнется.

Так Косяку вышел в следующий круг. Потом одержал еще несколько побед. И никто из противников даже не пытался что-то противопоставить его маневрам. Тупо перли на пролом пока не обнаруживали себя лежащими на травке. Тогда впервые у него родилась мысль о том, что воспеваемая в хрониках священная ярость — на деле умственная неполноценность и неумение контролировать себя.

Абсолютным победителем он, правда, не стал. К последним боям ему сделалось совсем скучно, и он стал экспериментировать со способами уклонения от атаки, не рассчитал вираж, зацепил крылом о землю и свалился. В результате — только третий.

Перед возвращением домой его подозвал к себе старший клана Серый Дракон Тора.

— А ты гораздо более человек, чем дракон, маленький Черный Дракон Косяку. Хотя, ты не Черный, ты — Пегий, но это сути не меняет. Сумеешь отточить свой интеллект до состояния расчётливой ледяной жестокости, станешь великим. Потонешь в слюнявой человечности — сдохнешь.

Косяку выслушал с почтением. Но в душе только плечами пожал. Какое величие? Тут в папашины когти не угодить бы.

Следующий год в отношениях отца и сына Черных установилось некоторое равновесие. Они по-прежнему жили в одной пещере, но старались общаться как можно меньше. Косяку научился не зависеть от Тетсуи материально, при этом не пересекаться с ним в местах охоты.

Прежде всего, молодой Черный научился ловить рыбу. Но это только в штиль. В штормовую же погоду он стал купеческим талисманом. Нет, специально он ничего такого не планировал. Просто, когда жрать сильно хотелось, устраивался у речной переправы в малонаселенном районе Мож-Ая в ожидании купеческого каравана или крестьянских волов. Стоило какому-то из животных чуть отбиться от прочих в ожидании переправы, как налетевший дракон уволакивал его прочь. Если вол был с грузом, то товар частенько удавалось продать на ближайшем базаре. Высматривал добычу Косяку в человеческой форме. Мало кто из подъезжающих к броду обращал внимание на сидящего на берегу паренька.

Но некоторые просили помочь, другие просто так кормили оборванца, а иной раз и мелкую монетку кидали. И миновали брод без приключений, потому что нападать на того, кто только что поделился с тобой, хотя вполне мог этого не делать, оказалось совестно. Слух о том, что не хочешь потерять скот и товар, надо щедро накормить блаженного юродивого на переправе, быстро распространился по округе. Так что Косяку теперь по нескольку дней проводил в человеческих селениях, реализуя купеческие дары.

Мир людей оказался странным и удивительным. Он пугал и притягивал. Косяку учил язык и поражался тому, как эти в общем-то слабые существа умеют добиваться многого, ухитряются жить рядом, не столько мешая друг другу, сколько выстраивая чудовищно сложные цепочки взаимодействий, которые могут быть несправедливы к отдельным людям, но позволяют жить и развиваться всем вместе. Это человеческое «вместе» поражало больше всего. Как один может жертвовать чем-то серьезным ради другого? Зачем?

Он уже подумывал отделиться от отца. Найти себе пещеру в череде торчащих недалеко от берега Мож-Ая скал подальше от логова Тетсуи, чтоб формально не в его владениях и за территорию драться не пришлось. Хотя и так по нескольку месяцев дома не появлялся.

Но все изменилось в одночасье.

С утра весь порт обсуждал похищение Черным Драконом очередной девицы. Значит, панаша все еще не оставил попыток обзавестись наследником, достойным его славы. Выждав подобающее для вызревания яйца время, Косяку решил слетать посмотреть, что вышло. Полетел, не взирая на просто категорически нелетную погоду. Мало того, что третий день штормило, так еще земля под ногами дрожала уж особенно сильно.

Видимо землю трясло от того, что демоны нижнего мира устроили свару в морской пучине. Во всяком случае, скалы пострадали гораздо сильнее основного острова. Черного Дракона в пещере не было. А судя по царящей вокруг разрухе — не было уже несколько дней. То, что натворили землетрясение и шторм, убирать никто и не пытался. Сгинул ли Тетсуя или пережидает стихию там, где спокойно, Косяку было все равно. Ни тревоги, ни облегчения он не почувствовал. Просто вдруг пришло понимание того, что порог этой пещеры он перешагивает в последний раз. Зачем? Кто его знает.

В глубине каменного, полуосыпавшегося лабиринта раздался слабый писк. О, времена, о нравы! В приморских районах Мож-Ая честных девушек совсем не осталось? Или все же это у Черного Дракона Тетсуи с репродуктивной функцией что-то не то…. Перед опешившим Косяку лежала двойня, что само по себе нонсенс. И опять в человеческой форме. Да и в этой форме с одним из новорожденных было явно что-то не то. В принципе, об интимной стороне жизни людей оборотень осведомлен. Сам не пробовал, опасаясь, что так называемая страсть вызовет спонтанную трансформацию в драконий облик, но и слышал и видел достаточно, чтобы после некоторых сомнений прийти к выводу, что перед ним девочка.

Дальше он уже не размышлял, а действовал. Вернется ли Черный дракон или нет — не важно. Столь странное потомство ему оставлять нельзя. С какой стати нельзя? А кто его знает. Нельзя, и все тут! Младенцы живо уложены в корзину и в зубах перенесены на безлюдный участок берега Мож-Ая.

Впрочем, пока Косяку на скалы летал, гигантская волна ударила по побережью, сделав все его безлюдным. Первые дни он прятался от людей, боясь, что малыши перекинутся в драконов на глазах у посторонних. Но, похоже брат и сестра Косяку были лишены этой способности. И вообще с младенцами творилось что-то не то. От чего оборотень решился выйти к людям.

Его история о гибели родителей во время путешествия на попавшем в шторм корабле на фоне царящих вокруг разрушений ни у кого не вызвала сомнений. Ему выделили полузатопленную хибару, объяснив, что ее прежние обитатели утонули, а женщины-соседки наорали за то, что плохо смотрел за сиротками. Оказывается, им особый корм требуется, и в тряпки их заворачивать обязательно, а потом эти тряпки стирать.

Благодаря этим советам малыши Дайки и Райки принялись быстро набирать в весе, обильно пачкать пеленки и басовито будить брата пару раз за ночь, требуя корма или переодеться в чистое.

Новая человеческая жизнь по малу налаживалась. У Косяку оказался мощный красивый голос, острый язык, и простенькую биву он освоил легко. Это дало ему возможность зарабатывать, не оставаясь по долгу на одном месте и не сходясь близко с чужими людьми. Бесконтрольной трансформации малышей он все еще опасался. Да и за себя в порыве сильных эмоций ручаться не стал бы.

До недавнего времени жизнь его текла спокойно и размеренно, пока в нее смерчем ни ворвалась юная Юко, а за ней — ее брат. Сразу же знал, ни к чему хорошему эти отношения не приведут. Он — сам по себе, люди сами по себе. Но его от чего-то непреодолимо тянуло к неожиданной подруге. Тянуло так, что он пару раз едва удержался от более близких чем поцелуи отношений. Удержался лишь из страха перед тем, что в порыве страсти выпустит из-под контроля зверя в себе и просто раздавит Юко. Как не перекинулся на ночной дороге, когда на них напали сперва грабители, а потом охрана дайме Кучаку, он не понимает до сих пор. Но удалось.

Так что, оказавшись на вершине скалы во время атаки ящеров, он принял форму дракона впервые за несколько лет среди людей.

Естественно, всего этого сидящий перед Кучаку Икаку дракон рассказать не мог. Монстр просто сидел, по-кошачьи обернув хвост вокруг лап, и рассматривал судорожно сжимающего рукояти бесполезных мечей человека. Рассматривать дайме с высоты тридцати тё оказалось забавно.

— Ладно, кончай выпендриваться. Давай обратно! — донесся из кустов голос колдуна.

Косяку капризно пустил дым из ближней к наместнику ноздри.

— Кучаку-доно, уберите пожалуйста мечи. Он вас боится, — вновь закричал из своего укрытия, теперь обращаясь к дайме, Ханава.

Оружие исчезло в ножнах, и дракон тут же обернулся привычным музыкантом.

— Слушай, балалаечник, а ежели я тебе в человеческом обличье голову снесу, она в драконью не превратится? — кажется, понял, как прапрадед добыл голову ящера такого качества Икаку.

— Моя — едва ли. У меня трансформация почти мгновенная. А большинству — три — пять минут на переход надо. Тогда, да, если удар нанесен в процессе перестройки организма.

Кучаку Икаку кивнул. По лицу не понять, доволен ли объяснением того, как была получена хранящаяся в поместье голова, или обдумывает план получения следующей. Но Косяку предпочел за спину Ханаве отойти от греха.

— Ты чего в драку один на семерых полез?

— Не знаю. Перекинулся и сам не заметил, как. А уж в драконьей форме подумал, люди Мож-Ая мне ничего плохого не делали. А шансы против семерых у меня были нормальные. Они ж сущие скоты — безмозглые и агрессивные. Они не со мной всемером дрались, а все больше друг с другом сцепились.

— Чего же, упав, сразу в человека не обратился?

— Сперва сознание потерял, а очнулся, народу кругом полно. Во и ждал, пока туман соберется…

На этом вопросы у дайме иссякли и он повернулся к колдуну за консультацией. Можно ли вообще верить словам этого… даже не балалаечника.

— Косяку-сан, ты сохраняешь человеческий разум в форме дракона?

— Да.

— А твои брат и сестра?

— Они еще ни разу не перекидывались. Я вовсе не уверен в том, что они оборотни.

Косяку исподлобья смотрел на Ханаву. Тревогу колдуна, подозревающего в Дайки и Райки необузданную свирепость огнедышащих зверей, он понимал. Это и его самого тревожило не меньше. Но малышей он готов защищать любой ценой. Однако Ханава успокаивающе улыбнулся, оставив тему маленьких оборотней.

— Иди Косяку-сан отдыхать. Хоть рана от трансформации не открылась, но тебе следует беречь силы. Ты спас остров от беды и теперь можешь жить здесь в безопасности, не думая о том, что правда о тебе открылась.

Косяку торопливо поклонился самураям и заспешил прочь.

Кучаку Икаку молча направился к небольшому бассейну. Разогнал с неподвижной, словно тусклая бронза старого зеркала, глади принесенные ветром первые желтые листья и опустил лицо в наполненные водой ладони. Совсем не тухлой: без ряски и почти без запаха. Не важно. Лишь бы избавиться от обильно покрывших лоб предательских капель липкого пота.

— А гаденыш и правда — дракон. Надо же. думал — все, хана…. Ханава-сан все выдумал. Полагаете его неопасным? — дайме уже взял себя в руки и начал прикидывать практическую выгоду от только что сделанного открытия.

— Кто ж его знает… Вчера он оказался полезен. А завтра, бог весть. Особенно с учетом подрастающих и еще не познавших свою силу мальцов. Только это уже не наши проблемы. Полагаю, после этого разговора он, испугавшись прежде всего за ребятишек, поспешит завтра же покинуть не только ваше поместье, но и Мож-Ай. Просто не мешайте ему уплыть.

— Пожалуй, ты прав колдун. Так будет спокойнее.

Но Косяку не исчез. Ни назавтра, ни через день, ни через неделю. Хозяин уж и разговор заводил про то, что скоро сезон штормов, и путешествовать по морю станет гораздо опаснее. Сильно, однако, не напирал, понимал, опасный гость должен уплыть из его владений без обиды в сердце. Чтоб потом назад прилететь не потянуло.

— Что-то его определенно здесь держит, — предположил задержавшийся до прояснения ситуации Ханава.

— Не что, а кто, — зло огрызнулся Икаку.

И оказался прав. Гуляющих за ручку Косяку и Юко полпоместья видело. Мало того, встревоженная береговая стража среди ночи доложила, что видели низколетящего над морем дракона. И хотя сообщений о пропаже девушек из соседних селений не поступало, сразу несколько караульных ясно видели на фоне луны не только силуэт ящера, но и сидящую на его шее девушку.

Это уже было слишком. Едва дождавшись утра, дайме потребовал сестру к себе.

— Донесли уже? — решила, что лучшая защита — это нападение Юко.

— Ты в курсе, зачем драконы девушек крадут?

— Представь себе, да. А брат мой в курсе, что Косяку — человек! И как молодой человек он меня вполне устраивает!

— Допустим. Но дальше что? Уверенна, что в первую брачную ночь он не выпустит из себя зверя и не начнет прямо тут же яйца откладывать?

Ответить Юко помешал шагнувший в кабинет дайме без приглашения Косяку.

— Я уверен. И в том, что не обижу близких мне людей в драконьем обличии, и в том, что могу оставаться человеком в момент близости с девушкой. Раньше боялся, теперь уверен. И прошу руки….

— Что-о-о?!...

Рев дайме был подобен драконьему. Решительности Косяку хватило меньше чем на минуту. И вот он уже опрометью несется через двор, уворачиваясь от размахивающего ножнами Икаку. Пару раз по спине он жениха уже достал. Да и в закоулках собственного поместья Кучаку ориентировался куда лучше. Поэтому незадачливый жених довольно скоро понял, что бежать ему дальше некуда. Впереди стена.

Мощный взмах крыльев, и стена осталась внизу.

Кучаку Икаку раздраженно пристроил ножны на место. Он не сдержал свой гнев. Пусть не из-за музыкантишки, а из-за могучего и опасного дракона, но сути это не меняет…

Додумать он не успел. Резкий толчок, и ноги оторвались от земли. Затем земля и небо поменялись местами, и он основательно хряснулся о твердую, чешуйчатую поверхность.

Тащить Кучаку-доно, держа в зубах ворот его кимоно, Косяку поостерегся. Непонятно, выдержит ли ткань. Поэтому перекинул добычу на спину. Теперь дайме намертво вцепился в шипы гребня на загривке.

Впрочем, летели они недалеко. Долгий полет раненое крыло пока не обеспечивало. Дракон высадил пассажира на вершину здоровенного обломка скалы на пустынном берегу все так же бесцеремонно — зубами. Сам уселся напротив. Теперь голова чудовища вровень с усевшимся на согретый солнцем камень человеком.

— Хочешь поговорить на равных?

Дракон склонил голову набок. Слушаю, мол.

Косяку плохо понимал людей. Часто их поступки ставили его в тупик. Так, когда сразу после своего появления в поселке он впервые увидел местного дайме, он сразу понял, что перед ним опасный человек.

… Кучаку Икаку шел по грязноватой улице, осторожно выбирая место, куда ступить, чтоб не запачкать светлые таби. ⁽¹⁹⁾ Ему очевидно безразличны жалобы, с которыми к нему обращается униженно сгорбившийся староста. Он был равнодушен и силен, и этого, по мнению Косяку, достаточно, чтобы быть опасным. Но почему окружающие не разбегаются от него? Напротив, стараются держаться на виду, словно напоминая о своих бедах не самому дайме, так озвучившему поселковые проблемы старосте. И ведь не зря. Кучаку тогда распорядился выдать им немного риса и прислал бригаду из непострадавших районов ремонтировать размытые мост и храм. Зачем? Какое дело этому человеку до других? Косяку еще как-то понимал, когда одни люди бросались на выручку другим под действием сильного душевного порыва. А так…

С годами Косяку научился не понимать, но как-то чувствовать мотивы людей. Вот и сейчас сидящий перед ним человек готов общаться хоть с драконом, хоть с демоном, хоть с Годзиллой морской ради благополучия сестры, дома, острова. Зачем ему ради этого рисковать? Косяку чувствует, что понимает, но не готов объяснить понятое словами. Но то, что скажет ему сейчас Кучаку-доно, он знает заранее.

— Чего ты хочешь?

Кончик драконьего хвоста принялся чертить иероглифы на песке: «Хочу, чтоб меня и Юко оставили в покое».

— Почему бы тебе не убраться с острова?

«Смысл? На новом месте все повторится вновь. И еще — вы готовы отпустить Юко со мной?»

— Как ты представляешь ваше будущее? Да у вас невесть что родиться может!

«Я могу и хочу быть человеком. Я могу и хочу защищать Мож-Ай Я могу и хочу быть с Юко».

— Могу… Пробовал, что ли?

«Да. Прошлой ночью. Поэтому и пришел просить у вас ее руки».

— Тебе нужна Юко или богатства и связи клана Кучаку?

«Что вы имеете в виду?»

— Если я предложу тебе на выбор: либо согласие на свадьбу с Юко, но с очень скромным приданым и без фамилии Кучаку, либо я приму тебя в клан, как брата, но тогда ни о какой близости с сестрой не может быть и речи.

«Мне твои деньги и власть не нужны. Но это сделает несчастной вашу сестру Юко. Вы — ее брат, готовы пойти на это?»

Ответить Икаку помешало появление вооруженного отряда. То ли перепуганная случившемся Юко как-то уж совсем бессвязно растолковывала начальнику стражи суть произошедшего, то ли у самурая оказалась слишком богатая фантазия. Но отряду он сообщил, что дух издохшего дракона вселился в простофилю Косяку и завладел им полностью, от чего бедолага обернулся драконом и похитил пытавшегося его остановить дайме. ⁽²⁰⁾

Поднятый по тревоге отряд уже покидал поместье, когда в ворота влетел совсем шальной староста ближайшей деревни со столь же бессвязным рассказом о только что увиденных на берегу господине Кучаку и драконе, которые вроде бы не дерутся, а переговариваются. О чем, рыбак не понял. Слов дайме не слышно, а читать он особо не умел и в драконьих письменах понял лишь иероглифы «брат» — «сестра».

Из чего сообразительный стражник сделал вывод о том, что одраконившийся Косяку требует своих Дайки и Райки в обмен на захваченного наместника. В результате непродолжительной, но бурной дискуссии о том, достойно ли самураям отдавать дракону детей, пусть и его родственников, порешили Косякино семейство с собой прихватить, а вот передавать их дракону или нет, разобраться на месте по ситуации. Почему-то всем казалось, что из Косяку дракон, как из торговца самурай. Вполне победимый такой драконишко. С этим настроением и понеслись.

К их прибытию Косяку уже аккуратненько снял дайме со скалы и старательно мел хвостом по песку, уничтожая детали их переговоров. Подойти к своим воинам он наместнику не мешал.

— С вами все в порядке, Кучаку-доно?

— Все в порядке.

Но ответ дайме потонул в драконьем реве. Косяку заметил среди воинов маленьких Дайки и Райки и решил, что они станут аргументом Кучаку Икаку, решившим перейти к разговору с позиции силы. Воины ощетинились оружием, но попятились. Напуганные этим ревом малыши с криком ужаса вцепились в хаори того, кто сумел сохранить спокойствие. Цепляться за одежду благородного дайме — непочтительно, но близнецам было по шесть лет, и страх оказался сильнее норм приличия.

Дайме понимал, что в произошедшем недоразумении разумнее всего оставить детей с их братом, а самим отойти, показывая отсутствие злых намерений. Но оторвать близнецов можно только с куском хаори. Да, он понимает, что им ничего не грозит. Но кем он будет в глазах этих детей, в глазах своих воинов, в своих собственных глазах, если оставит Дайки и Райки одних, а сам отойдет?

— Кучаку-доно, за камни отойти надо бы, опасно… — раздалось за спиной.

Кто-то из воинов подвел к господину храпящего от страха и упирающегося коня. Дайме не сдвинулся с места.

— Он нас сейчас съест, да? — пискнула Райки, еще глубже зарывая лицо в складки плаща. Она знала, что коня зовут Рыжик, и его испуганное, почти по-человечески плачущее ржание напугали сильнее, чем ящер.

Кучаку убрал привычно лежащую на рукояти катаны руку и положил ее на голову девочки. А вот Дайки успокаивающий жест не понадобился.

— Ага, съест! Подавится! — малец ловко вывернулся из-под руки самурая и прыгнул навстречу дракону.

Размаха крылышек шестилетней рептилии как раз хватило, чтобы заслонить человека с сестрой на руках. Конь Рыжик понял, что не помещается, и счел за благо убежать.

Вдруг наставшую тишину нарушал лишь полуписк — полушипние, вырывающиеся из распахнутой пасти Дайки. А еще через миг дракончик оказался в объятиях всклокоченного музыканта Косяку, который гладил крохотное (не больше годовалого теленка) чудовище по шипастой головенке.

— Ну, что ты, глупый? Успокойся. Все хорошо.

На исчезновение большого дракона никто и внимания не обратил. Не до того как-то стало. Старший отряда вопросительно посмотрел на главу клана и перевел взгляд на семейство Косяку, чуть-чуть обнажив клинок.

— Нет; — отрицательно покачал головой дайме: — Тот, кто, даже став драконом, защищает людей — человек. Мало того — самурай.

Тем временем Косяку сумел успокоить Дайки. Дракончик сперва прижался к старшему брату, едва его не придавив. Потом судорожно дернулся и вновь обернулся шестилетним мальчишкой.

— Храбрость твоя достойна клана Кучаку. Ты готов?

Растерявшийся Дайки склонился в подобающем моменту поклоне только после тычка в спину от Косяку.

— Тогда, поехали домой, названный брат мой Кучаку Дайки.

Правда сперва всем пришлось отлавливать умчавшегося Рыжика. В поместье дайме въехал с сидящим в седле перед ним новым членом клана. Косяку с сестрой на плечах шел следом. Невесть откуда взявшаяся Юко с чуть демонстративной покорностью семенила в шаге позади любимого. Уже во дворе она обратилась к спрыгнувшему с коня брату.

— Наш разговор был прерван. Что ты скажешь теперь, брат мой?

— Делай, как знаешь.

— Ты согласен, брат мой?

— Я сказал, что не возражаю. Но Айме-сама сама и убалтывай.

Конец второго свитка

---

1) Почти Альвар

Вернуться к тексту

2) Бива — трехструнный музыкальный инструмент похожий на домру (балалайка чистой воды)

Вернуться к тексту

3) Почти В. Высоцкий

Вернуться к тексту

4) Кото — музыкальный инструмент чем-то похож на гусли. Завезен из Китая и популярен у дам при дворе.

Вернуться к тексту

5) Тё — мера длины равная 1.09 м.

Вернуться к тексту

6) Сяку — мера длины около 30 см

Вернуться к тексту

7) Слова Э. Рязанова

Вернуться к тексту

8) Альвар

Вернуться к тексту

9) Выкуп наказания — широко распространенная практика замены практически любого приговора штрафом.

Вернуться к тексту

10) Буси — воин отсюда бусидо — путь воина.

Вернуться к тексту

11) Кан — мера массы. 3.75 кг. соответственно дракон весит 3,75 тонны.

Вернуться к тексту

12) Тан — средневековый Китай

Вернуться к тексту

13) Хатимаки — повязка на голову. Практическая роль — подшлемник и защита от пота. Символ решимости и готовности воина идти до конца.

Вернуться к тексту

14) Бакэнэко — популярный в японском фольклоре кот-оборотень, способный при случае и хозяина сожрать. Отличительная черта — крупный размер и длинный хвост. Благо аборигенные японские кошки мелкие и короткохвостые. По этой причине котятам часто купировали хвосты: чтоб демоном не сделался. А вообще к кошкам в Японии относились уважительно. В храмах они оберегали свитки, в полях и закромах — зерно, а также тутового шелкопряда. коконы которого мыши тоже не прочь погрызть. Поэтому дорогой ошейник или колокольчик на домашней кошке — норма. а вот обижать крыс в жилом доме — нехорошо. Они — к счастью. А если мыши-крысы из дома исчезли — жди беду. Типа побежали крысы с тонущего корабля.

Вернуться к тексту

15) Оби — пояс, разный по ширине в зависимости от статуса и пола. У мужчин, замужних женщин и проституток — узел спереди. У девушек и гейш — сзади.

Вернуться к тексту

16) Архат — в буддизме товарищ, достигший просветления.

Вернуться к тексту

17) тории — ворота на входе в храмы синту. Буквальный перевод — птичий насест. Верхняя перекладина с загнутыми вверх краями реально похожа. Сделаны из дерева или камня. Традиционный цвет- красный. Наиболее узнаваемый символ Японии.

Вернуться к тексту

18) Енотовидный оборотень — в отличие от европейских волколаков, японцы перекидываются в лис (но это как правило дамы), котов (но это явные демоны) либо енотовидных собак (днем вполне мог на балалайке-биве играть).

Вернуться к тексту

19) Таби — традиционные японские носки высотой до лодыжки с раздельным большим пальцем как у наших варежек; их носят и мужчины, и женщины с дзори, гэта, и другой традиционной обувью с ремешками между большим и вторым пальцами.

Вернуться к тексту

20) Основное средневековое суеверие в Японии: уверенность в том, что душа умершего может вселиться в живого и приносить ему всяческий вред.

Вернуться к тексту

Обрывками приставшая к спине,

Судьба его по краешку прошита

Hервущимися нитками Бушидо,

И этого достаточно вполне.

(Олег Медведев)

Скандал, вызванный известием о свадьбе Юко и Косяку, удался на славу. Сначала бушевала тетушка Айме. Главный аргумент — был бы жив дядя Юрасу, то сразу б умер, звучал весомо, но неубедительно. Глухое ворчание вассалов о том, что дракон в хозяйстве — вещь нужная, и молчаливая поддержка со стороны Кучаку Икаку постепенно сделали свое дело. Смачно плюнув, Айме-сан дала «добро» на свадьбу дочери.

После чего клан Кучаку сел думать о том, как представить внешнему миру своего нового родственника. Весть о внезапном замужестве одной из богатейших и знатнейших невест страны вызвала эффект разорвавшейся бомбы даже в столице. Зная хватку клана Кучаку, чуть опомнившееся общество принялось судачить о несусветной выгоде, которую сулит островным владыкам этот брак. Так что ничего внятного не придумавшие родственники невесты старательно поддерживали вокруг Косяку ореол тайны: «Говорят, избранник юной Юко-сан иностранец?» — «Да, он издалека и был вынужден покинуть родной край»; «Он знатен? Говорят — почти что принц?» — «Можно сказать и принц»; «Болтают, за ним серьезная военная сила?» — «Вне всякого сомнения».

Только смерть микадо и краткая, но бурная склока за престол отвлекла публику от дел семейства Кучаку.

Потом болтали о победе сёгуна Кучаку Марусу, которая позволила молодому микадо наконец закончить затянувшуюся и тяжелую войну с империей Тан на более-менее приемлемых для себя условиях.

Событие в общем-то радостное. Только для Мож-Ая оно неожиданно обернулось не бедой, конечно, (ибо беда — это неизлечимая болезнь или смерть близкого человека: тут поделать ничего нельзя) но той еще проблемой. Разрулим, куда ж мы денемся, обидно только, что на пустом месте.

Болтают про сглаз, но тут все чисто, я трижды проверял. Срослось просто все как-то неудачно. Во-первых, микадо хочет щедро отблагодарить своего лучшего военачальника, но желательно не из своего кармана. Одновременно для празднования победы с надлежащим размахом, тебуется дополнительный рисовый сбор. Про то, что об этом прошипел дайме Кучаку, микадо лучше не знать. Но корабли снарядили. Только сейчас сезон штормов, и груз добрался до столицы подмоченным.

Вот тогда-то видимо у государя и родилась мыслишка найти повод и аккуратно заменить наместника Кучаку Икаку на наместника Кучаку же, но Марусу. Для поиска оного повода затеяли визит правителя на Мож-Ай. Повод образовался почти сразу. На пиру микадо до слез хохотал над озорными куплетами про танцев в исполнении Кучаку Косяку. А после пира возжелал разделить ложе с его женой Юко. Не успел ли Икаку-сама объяснить сестре, что это — не позор, а великая честь, не захотел, или та выслушала, но рассудила иначе, но наш пылкий микадо вышел из ее спальни спиной вперед и через закрытое сёдзи прямо в сад. Хорошо — не камней. А то б убился.

На утро был готов указ об отстранении действующего наместника от занимаемой должности и ссылке его с кучей родственников на поселение в район Темных Тараканьих озер. На сборы — двадцать четыре часа, которые истекают завтра утром. Поэтому большей части обитателей поместья сегодня не до сна. Вещи пакуют. До рассвета два часа осталось.

Только расположившийся в центральном доме поместья микадо тоже не спит. Не может. Да и никто не смог бы. Потому что устроившийся на крыше павильона напротив покоев государя Косяку не умолкает ни на минуту.

Формально ему нечего предъявить. Сидит он на почтительном расстоянии (если б не его луженая драконья глотка, так и особо не слышно было), поет вещи вполне целомудренные, политически выверенные, а местами так даже патриотические. Сейчас, например, народную песню затянул:

«Сяо-ляо-вей мой, сяо-ляо-вей,

Гау-ляо-систый cяо-ляо-вей!»

Вот только с педантизмом, говорящем не об отсутствии слуха, а о наличии мастерства, Косяку-сан пропускает каждую восьмую ноту. Звучание душераздирающее. Особенно когда от протяжной песни к частушкам переходит. Патриотическим вроде. Только про неудачу войны с империей Тан напоминает каждая первая.

«И пусть поганцы эти танцы

Пляшут как макаки,

А я играю на цудзуми ⁽¹⁾

В новой хатимаки!»

Минута вожделенной тишины. Но только жертва успела расслабиться, зазвучал новый шедевр псевдонародного творчества:

«В огороде мандарина

Расцвели кусты жасмина.

Боюсь за мандарина я:

Вдруг токсикомания?»

Наконец кончались и частушки. Теперь его величество микадо становится свидетелем мук творчества. Точнее. всецело разделяет эти муки. Косяку издает сущую какофонию, из которой постепенно начинает вырисовываться мелодия, и пристраиваются слова:

«Эх, бросал бы, бросал я кирпичики,

Кабы был я китайской стеною…

Может... трам-там-там, не придумал пока….

И война бы была бы иною…»

Все. Рассвет. Словно призрак с первыми ударами храмового колокола смолкает Косяку. Караван изгнанников собирается на заднем дворе. Внушительно. Из Кучаку в опалу попал Икаку с семьей и Айме с семьей дочери. Но полсотни вассалов решили, что при живом сюзерене дайме не меняют, так что свита собралась серьезная. Пикантность ситуации еще и в том, что это на должность наместника острова микадо в праве назначить, кого сочтет нужным, а вот главой клана Кучаку Икаку-сама останется и в изгнании.

Поклажи у собравшихся маловато. С собой разрешено брать только личные вещи. Продуктов — только на три дня пути.

Собственно, поэтому я здесь. Чтоб обиженный Кучаку Икаку во главе голодного, хорошо вооруженного отряда глупости делать не начал. Маленькая гражданская война Мож-Аю не нужна.

Сразу Икаку сдержался. С каменным лицом выслушал решение микадо и отправился сдавать дела преемнику. Марусу на обострение вроде бы тоже не идет. Он, вообще, на людях трех слов пока не сказал. Торчит молчаливой тенью за спиной микадо. Оно и ладно. Со временем и подавно страсти улягутся ко всеобщему удовольствию.

Айме и Харуки закончили сборы. Наконец, появился и Икаку. Харуки отдала служанке трёхмесячную Кацуми и поклонилась мужу.

— Все готово, Икаку-сама.

— Харуки, прости меня. Я не смог обеспечить будущее тебе и нашим детям… Я…

— Вы подарили мне несколько лет безграничного счастья. И еще, мой господин видимо забыл о том, откуда я родом. Жизнь вне этого поместья вовсе не пугает меня. Скорее избавляет от некоторых утомительных условностей.

На ситуацию под таким углом дайме очевидно не смотрел, от чего сбился с мысли. А тут и тетушка Айме из-за угла аки тать налетела.

— Ну-ка, племянничек, отойдем в сторонку. Разговор есть.

Стоило Икаку завернуть следом за Айме за угол, как та решительно сгребла его за кимоно на груди и впечатала в стену.

— Кишки себе выпустить задумал? С чего это вдруг? Где это в бусидо сказано, что здоровый бугай может бросать семью и вассалов в трудную минуту?

— Я не хочу видеть, как вы будете голодать.

— Твоя смерть избавит нас от этого? Не думаю. А вот защитить нас смогут на два меча меньше. Да и с чего это нам голодать? Ты в курсе откуда Юрасу и Ёмито жен себе привезли?

— Из столицы; — кажется, не понял хода теткиной мысли Икаку.

— Точно. Только… Про твою мать-покойницу ничего плохого не скажу, а я со своим Ёмито в столичном портовом кабаке познакомилась. А там, я думаю, ты и сам знаешь — работают не гейши. Я это все к тому, что и не из таких ситуаций выбраться можно. Так что, бери себя в руки и вперед. На тебя люди смотрят.

Ну, тут она несколько перегнула. Никто на них пока не смотрит. Даже я главным образом подслушиваю, а не подглядываю. Но Кучаку действительно собрался и со спокойным достоинством полководца возглавил покидающую поместье процессию. Теперь он полон решимости не просто выжить, но обеспечить достойную жизнь своим людям. Причем, готов это сделать любой ценой.

У самого Икаку сейчас два варианта: разбой на большой дороге или пиратство. Другие способы основанной на силе меча хозяйственной деятельности ему пока в голову не приходили. Ничего, сам не додумается, Харуки с Айме надоумят. С дамами ему вообще повезло.

Там мое вмешательство пока не требуется. Сами справятся. Я же покручусь здесь. Надо бы познакомиться с новым наместником. Нет, не в поместье Кучаку, естественно, и не при микадо.

Говорят, новый микадо и его главный полководец — люди сильно набожные. Их можно понять: когда от полного поражения вас спасает внезапный шторм, потопивший вражеский флот, уверуешь всерьез и надолго.

Значит, слушать он станет вышкинских святош, которые ничего доброго про меня не расскажут. Надо просто быть рядом и ждать удобного случая. Очень хочется думать, что это будет не драконий налет.

* * *

Харуки еще не открыла глаза, но уже чувствовала, что улыбается. Она никогда не признается в этом вслух, но именно здесь ее счастье стало бескрайним. Она привыкла к строгости границ и канонов поместья клана Кучаку. Они давно ей не в тягость. Но… Только покинув его пределы, Харуки поняла, насколько жесткими они были.

А может быть причина безбрежности ее сегодняшнего счастья в том, что она именно сейчас по-настоящему нужна мужу. Не любимая игрушка — доказательство права главы клана навязывать прочим свою волю. И не мать маленького наследника. Человек, принявший на свои плечи равную долю заботы и ответственности за доверившихся им людей. Теперь ее не просто любят, но и уважают. И это неожиданно усилило взаимные чувства.

И еще, когда-то в далеком детстве, лежа на тощем матраце и слушая вечную перебранку родителей, она мечтала, что однажды выйдет замуж за солидного человека: сына ремесленника или торговца. По утрам у них была бы не вонючая мелкая рыбешка, а скажем гречневая лапша-соба или рис с овощами. Она собирала бы завтрак и отправлялась к уже спозаранку занятому делом мужу. Он бы улыбался ей, неспешно вытирал руки и садился рядом, чтобы вместе приняться за еду.

В поместье о реализации этих детских мечтаний нечего было и думать. Подать завтрак — обязанность слуг. Каждый в доме должен исполнять свой долг. Здесь не то, чтобы совсем нет прислуги, но здесь гораздо проще отстоять свое право не просто исполнять предписанное, а заботиться о близком человеке.

Поэтому окончательно проснувшаяся Харуки заспешила на кухню, чтобы лично накрыть стол к возвращению мужа из ночного рейда.

…Когда после не слишком долгой, но утомительной дороги они добрались наконец до Темных Тараканьих озер, то обнаружили, что заброшенная летняя усадьба, в которой им предписано жить, уже приведена в божеский вид. Выполнившие эти работы местные крестьяне испуганно жались в сторонке. Староста, беспрерывно кланяясь, доложил дайме о том, что теперь дом вполне пригоден для проживания. Как-то он слишком многословен. При этом выяснить, чей приказ выполняли местные, а главное — по чем, Кучаку так и не смог. Наконец жестом прервал поток сознания страстно желающего, но не смеющего перейти к вопросу оплаты труда своей бригады прораба.

— Довольно слов, уважаемый. Я расплачусь с вами, но позже.

А что еще было говорить, если Кучаку очень смутно себе представлял, что он и его люди сами будут сегодня есть? Делать надменное лицо — только и остается. Но тут крестьянин решился-таки сказать о насущном.

— Да нам бы, дайме-доно, лучше не деньгами… Разбойники озорничают, спасу нет...

— Что еще за разбойники? — грозно рыкнул разом повеселевший Кучаку.

— Да так… Мелочь, недостойная вашего внимания. Да только простым людям совсем житья от них не стало. Сами работать не хотят. А жить норовят широко. Вот и безобразят: то корову украдут, то в кабаке не расплатятся, а то и из амбара все под чистую вынесут

— А ты чего же на эти непотребства смотришь? Ты ж вроде как староста.

— Правильно вы заметили: вроде как. Без силы какая я власть? Так, смех один.

— Смеются значит?

— Да.

— Понял твою беду, дед. Больше здесь над властью смеяться не будут.

И вот уже больше месяца каждую ночь люди Кучаку патрулируют окрестности, поддерживая правопорядок. Разбойники — не разбойники, а дебоширы в первую неделю пачками попадались. Обалдевшие от появления самураев в их глухом углу нарушители общественного спокойствия доставлялись к старосте для наложения на них соответствующего взыскания.

Эти события не просто активно обсуждались на просторах долины Темных Тараканьих озер от порта Дальнего до самого устья реки Мутной, но и породили два слуха. Первый — о старосте местной деревни: кто его знает, кто он на самом деле. Но человек явно непростой, коли при нем стражей дайме из клана Кучаку. Второй — об опасной банде, замыслившей дерзкое ограбление, то ли на дороге, то ли в самом порту. Именно ради ее поимки отряд самураев в район Дальнего и прибыл.

Последнее оказалось полезным. Шпана притихла через считанные дни. А вот едущие из порта купцы вдруг озаботились собственной безопасностью и готовы платить немалые деньги за отряд сопровождения.

Так что людей иную ночь не хватает, и Кучаку-доно лично выдвигается на патрулирование.

Харуки молча улыбается, глядя на умывающегося с дороги мужа. Все как в детских мечтах: ее мужчина неспешно подходит к столу, улыбается ей привычной и чуточку усталой улыбкой и начинает есть приготовленного ею угря.

Рацион во владениях опального Кучаку разнообразием пока не блещет. Оплату охранных услуг дайме берет только рисом, понимая, что помимо ежедневных нужд нужны запасы на зиму. Второе блюдо — озерная рыба во всех видах.

Сетей они с женщинами наплели из ниток, которые Харуки втихаря из поместья прихватила. Умение немудреное, каждому в ее приморской деревне с малолетства знакомое. Да и лежащее прямо за задним двором их нового дома озеро оказалось богато рыбой. Так что недостаток рыбацкого опыта не мешал: там ловилось везде. Теперь рыба не только варилась-жарилось на кухне, но и солилась-сушилась-коптилась во дворе. От соответствующего запаха иные особо благородные воротили нос, но молчали. Приближения зимы опасались. Их положение на новом месте еще слишком неустойчиво, чтобы гарантировано пережить холода, когда и купцы по дорогам шастать перестанут, и рыба в холодных мутных водах уйдет на дно.

У тетушки Айме правда имелся весьма перспективный проект, но на его реализацию нужно время.

А пока Икаку-сама рассказывает о перекрытом канале контрабандистов, за который едва ли кто заплатит, зато содержимое их тайного склада — теперь законный трофей Кучаку. Было ради чего три дня по побережью мотаться.

— Как дела дома? Как дети? — закончил свой рассказ муж

Еще несколько месяцев назад Харуки с восторгом принялась бы рассказывать о первом выпавшем молочном зубе Ахихиро и хорошем аппетите Кацуми. Сейчас она тоже начала с этого, но куда сдержаннее. Перешла к делам общественно насущным. Для личных радостей будет вечер и ночь, а сейчас о деле думать следует.

— Косяку линяет: с него уже тридцать канов чешуи осыпалось. Надо бы Красного колдуна вызвать. Он оптом купит. В розницу можно и больше выручить, да где ж покупателя найти. Вы не возражаете, господин мой, если я напишу Ханаве-сану?

Икаку благосклонно кивает. В денежные дела лезть — не самурайское дело. Женщина лучше разберется. Но умница Харуки без мужниного одобрения — ни-ни, и это приятно.

— Айме-сан связалась со столичными косметологами, те готовы купить драконий помет. В любых количествах и за любые деньги.

— Правда, что ли придворные дамы из него ванны принимают?

— Не знаю. Я при дворе не бывала.

— Я думал, болтают просто… — Икаку брезгливо передернул плечами, видимо, кого-то из столичных подружек вспомнил.

Харуки вслух критиковать ухищрения благородных красоток не стала. Негоже смеяться над теми, на ком планируешь заработать. Лучше вовремя подложить добавку в миску мужа. Он в добрые-то времена считал недопустимой бестактностью показать, что голоден, а теперь, когда не так, чтоб каждый кусок на счету, но экономить следует, — и подавно.

— Как там тетушкина идея с храмом? — «не заметил», что его миска вновь наполнилась не прекращающий работать палочками дайме.

— Продвигается, хотя и не так быстро.

— С Ханавой посоветуйтесь.

* * *

Письмо от Харуки я получил накануне своего отъезда к Темным Тараканьим озерам. Мешок драконьей чешуи — очень хорошо, но дела принимают новый, хотя, мой опыт общения с семейкой Кучаку подсказывает, что традиционный, оборот. В общем, надо бы встретиться с Икаку-сама прежде чем к нему отправится его братец Марусу.

С новым наместником я познакомился при обстоятельствах вполне будничных и официальных, а вот потом…. Но все по порядку.

Покрутившись несколько ней в центре, я понял, что пока мне ловить здесь нечего, так плотно обступили Кучаку Марусу вышкинские святоши. Понял, уехал и не прогадал. Новый правитель Мож-Ая пока еще больше полководец, чем чиновник. От этого, недели не просидев за столом со свитками, Марусу понесся по постам и заставам с проверкой боеспособности.

Система противодраконьей обороны исключением не стала. Мы с дайме целый день пролазили по береговым укреплениям. Марусу-сама внимательно слушал мои объяснения, с чем-то соглашался, в чем-то аккуратно сомневался. В общем, вел себя вполне адекватно.

А ночевать остался у меня. И в тот вечер, он оказался не единственным гостем моего дома. Незадолго до этого был у меня приятель Тимофей-сан. Да не один, а вроде бы с племянницей Галей. Хотя, может и дочь внебрачная. Уж больно похожи. В детали Тимофей не вдавался, но у них в городе Черни-Го беда стряслась нешуточная, и воевать за свое право жить на своей земле колдун Тимофей собирался серьезно и долго. И это не фигура речи, коли родственницу предпочел пристроить в столь неблизкий от их Черни-Го Мож-Ай. Кто не в курсе, я напомню, земля откуда родом Тимофей-сан, не просто велика — она бескрайня и вся лесом. Прячься — не хочу.

— Что молодой девке в лесу сидеть? Она к городской жизни привычная, а у тебя тут какой-никакой народ. Да ты не переживай, Ханава-сенпай, она — девка видная, язык ускоренным заклятьем усвоила. А если глянется она кому достойному, так вот тебе мое заочное родительское благословение.

С тем и отбыл. А мы с девушкой Галей остались. Славная девушка. Работящая. Вот только Аны ее боятся. Да и сама стеснительная, на людях старается не показываться.

С Кучаку Марусу она встретилась случайно у конюшни. Только мы с дайме, отужинав, уселись на веранде луной любоваться, как встревоженный слуга наместника сообщил о том, что его боевой конь разбушевался и раскидал служителей. Видимо. дикого зверя невдалеке почуял.

Уточнять, что почуял конь скорее всего не дикого зверя, а кого-то из братьев Анов я не стал, просто следом пошел. Отчитать обормотов, чтоб у скотного двора не перекидывались, потом успею. Впрочем, могли и не торопиться. Галя подоспела первой. Удар кулаком в храп, и прошедший ни одну битву отчаянно лягающийся и азартно щелкающий зубами жеребец затих, поняв, что из двух зол: волков-Анов или этой девицы, лучше уж волки. От чего покорно попятился от Гали к стойлу. Только появление хозяина заставило его жалобно заржать. Дайме попытался было пройти к коню, но уткнулся носом в груди девушки. При ее росте в шесть с половиной сяку его голова как раз на уровень Галиного бюста пришлась.

— Не торопитесь, дядечка, а то зашибет он вас, не ровен час. Ишь как разыгрался, зараза, — погрозила она коню кулаком.

— Кто, ты? — едва выдохнул глядящий на девушку снизу вверх восторженным взглядом дайме.

— Галя я. Галина Тимофеевна… — зарделась та.

— А я Марусу. Кучаку Марусу.

— Муса? Татарин, что ли? — с некоторым недоверием принялась рассматривать нечаянного знакомого Галя.

— Татарин? Нет, наверное. Я — дайме. Наместник микадо на этом острове.

В дом мы вернулись уже втроем.

— Пенькой торгуете? — поинтересовалась у Марусу Галя, рассматривая гербовые семилистники на его одежде.

— Пенькой? Нет, торговля — дело не для самурая, — чисто идиот улыбался ей дайме.

— Понятно… — осуждающе поджала губы Галя.

Хм, а девушка в курсе, что из конопли, помимо пеньки и масла еще и зелье недоброе получать можно. Надо вмешиваться.

— Галя-тян, это не конопля, это — астра. Цветочек такой, безобидный. Как ромашка. Только пушистей и разноцветная.

— Не похоже, чой-то на ромашку, — с некоторым сомнением посмотрела на герб Кучаку Галя, отхлебывая чай из блюдечка для сакэ.

— Если вы не возражаете, я покажу вам лучшие сорта, что украшают сад моего поместья! — воодушевился Марусу.

Галя ответила уклончиво, мол, жизнь покажет. Хотя глаза у дайме горели прямо-таки драконьим неугасимым огнем, вел он себя сдержано. Про то, кто у Гали батюшка-дядюшка и нынешний опекун, помнил. Да и про то, что сама девушка при такой родне едва ли ни ведьма, соображал. А коли в жабу превращаться не хотел, то и рук не распускал. Но и в доме у меня завис на неделю. Прожил бы и дольше, но тут Галя надумала наконец съездить с ответным визитом в поместье Кучаку.

В общем, отношения развивались. Правда характер возлюбленная показала твердый: цветочки-стишочки или под луной прогуляться — с превеликим удовольствием. А что иное — до свадьбы ни-ни. Был ли это намек, ил Марусу и сам изначально серьезные намерения имел, неважно, но дело шло к женитьбе. На пути которой имелось одно серьезное препятствие — Кучаку Икаку.

Младших членов клана в расчет можно было не брать: те, кто на Темные Тараканьи озера не отправились, пребывали в подавленном состоянии и рта против нового наместника не откроют, надумай он жениться хоть на нильской крокодилице, хоть на полярной лисице. Но главой клана, у которого следует испрашивать разрешение на заключение брака словно у отца, является Икаку. Который, в нынешних обстоятельствах, начал бы привередничать и откровенно тянуть резину, издеваясь над братцем, даже если б избранницей Марусу стала первая дама двора. А на брак с иностранкой он просто ответит «нет». И точка. Вот только Кучаку Марусу настроен крайне решительно. Значит, если вовремя не вмешаться, упертые сыновья Юрасу сцепятся друг с другом так, что только клочья полетят.

Не дожидаясь эпической битвы административного ресурса с аристократическим каноном, отправляюсь на Темные Тараканьи озера устраивать судьбу наместника. И нежданно свалившейся на мою голову Гали-тян заодно. Не то, чтоб она оказалась мне в тягость, но что-то мне подсказывает, такие дамочки рано или поздно, но обязательно становятся хозяйками дома, и никак иначе. А я властью в своих владениях делиться не планирую. В общем, еду.

* * *

— Добрый день, Ханава-сан!

Завидев гостя, Харуки живо отложила кисть и вскочила, чтобы встретить гостя подобающим образом. На ее письмо он отозвался необычайно скоро. Вернее всего, некая иная нужда уже вела его в этот уединенный край. Тем лучше! Сейчас не придется придумывать повод для того разговора, о котором просил ее муж.

Вон он — повод сидит, поджав под себя ноги, кисточками орудует. Рисовать Тории Старого Храма тетушка Айме усадила нынче не только детей, но и ее с Юко. Уклониться сумели только вовсе непригодный к рисованию и военному делу в человеческом облике Косяку (он сочиняет стихи на ту же тему), и позирующий художникам Дайки.

От внимания Харуки не ускользнуло то, с каким интересом гость посматривает то на самозабвенно дерущегося с воображаемым противником юного дракона над крышами хоздвора, то на полдюжины почти готовых шелковых миниатюр.

Степень мастерства и детали весьма различны, но основной сюжет един. Везде изображен живописный холм с ручейком и крестьянскими хижинами у подножья. А на вершине — величественные тории, от которых в страхе шарахается вознамерившийся напасть на деревню дракон. На уже готовой картине Косяку делает пояснительную надпись:

Сакура нежно цветет, глаз самурая лаская,

Мир и покой на душе, но рука лежит на мечах.

Так и прилежный монах, молитву творя,

С неба глаз не спускает:

Пусть не надеется враг!

— Что-то случилось? — наконец не выдержал и перешел от приветствий к делу Ханава.

— Пока нет. Но на днях непременно случится.

— Что именно?

— Чудо! — Харуки буквально переполняло нетерпеливое желание похвастаться задуманным, поэтому дополнительных вопросов не потребовалось: — Скоро у здешних крестьян праздник урожая. Они отправятся в ближайший храм за благословением, а тут дракон! Но святые монахи отпугнут его своей святостью.

— Одним молитвенным словом отпугнут? — улыбаясь, уточняет колдун.

— Точно!

— И верно — чудо. Только зачем оно господам Кучаку понадобилось?

— Осень скоро. Задождит, заштормит, в Дальний купцы совсем приходить перестанут. А по суше в нашу глушь и так никто не ездит. Дороги опустеют, и воинам некого станет охранять. До весны же еще дожить надо.

— Понятно. Надеетесь, что весть о сотворивших чудо святых привлечет сюда путников, и даст заработать?

— Не только нам. И крестьянам. В здешних деревнях нищета полная. Я думала, мы в нашей деревне бедно жили. Ошибалась. И монахам, которые реально голодают. Не от того, что им по их святости пищи не требуется, а от того, что жрать частенько просто нечего.

— А это вы заранее сувениры заготавливаете?

— Не совсем сувениры. Скорее реклама.

— Монахов в храме много?

— Трое.

— Они в курсе ваших планов?

— Нет. зачем святых людей впутывать?

— Не боитесь, что они, завидев дракона, первыми в бега ринутся?

— Боимся. Поэтому и ждем вашего совета. Кроме того, одного чуда для устойчивого интереса к далекому, захудалому храму может и не хватить.

Харуки выжидающе замерла, снизу вверх глядя на своего бывшего опекуна. Тот понимающе кивнул и попросил проводить его к дайме. Информация получена, и сложившуюся ситуацию мужчины будут обсуждать между собой. Харуки почтительно осталась на пороге кабинета.

— Икаку-сама, к вам гость, — тихонько окликнула она зарывшегося в свитках мужа.

Тот поднял голову от бумаг и радушно улыбнулся вошедшему, широким жестом приглашая его располагаться. Харуки с почтительно согнулась и попятилась прочь, как и подобает благовоспитанной жене благородного мужа. Чтобы поддержать друг друга на людях им и короткого взгляда хватает.

То, как спокойно пережил опалу и изгнание Кучаку Икаку, стало еще одной причиной для гордости, которую испытывала Харуки по отношению к мужу. Если микадо хотел усилить страдания попавшего в немилость вельможи, тем, что приказал близким ему людям разделить судьбу изгнанника, то он ошибся. Оставшийся один Икаку пропал бы куда вернее. Гордость не позволила бы цепляться за собственную жизнь, или принять чужую помощь. Но рядом оказалась сотня людей, за которых он в ответе. Вокруг него люди, считающие его лидером. Организовывать чужую жизнь дайме умел, и теперь у него просто не оставалось времени на пустые тревоги. Правда, может быть микадо именно этого и хотел, дабы избавить Мож-Ай от двоевластия. Просто, его величество полагал, что единственный инструмент, которым ссыльный самурай может прокормить семью — это меч, а единственное место где он сможет его применить — большая дорога. Новый наместник просто вынужден будет принимать самые жесткие меры против новоявленной банды, не взирая на то, что атаманом в ней собственный брат. Только клан Кучаку славится не только храбрыми самураями, но и их мудрыми женами.

Так что, если Харуки чего и боялась, то задеть самолюбие мужа своей чрезмерной активностью. Но ей, как всякой мудрой жене, дорог покой ее семьи. Поэтому она сумеет сделать так, чтобы ее муж и господин смог успешно спасти ее и ее детей. А она станет ему в этом помогать. Осторожно и почтительно, но надежно. Поэтому она создаст условия для встречи Икаку-сама и Ханавы-сана и тихо отойдет в сторону.

* * *

Кучаку Икаку старательно спрятал подаренную супруге улыбку. В последние месяцы он смотрит на нее по-иному. Из напуганного, нуждающегося в защите котенка, она естественно и незаметно превратилась в дарящую заботу опору. Как хребет, который внутри и на котором держатся могучие мышцы.

Юко — не такая. Она для своего Косяку опора явная и внешняя. Во всяком случае, когда он в человечьем обличии. Еще пару лет назад она искренно полагала, что настоящая, верная подруга самурая должна скакать с ним рядом на боевом коне. Сейчас повзрослела, естественно, но муж для нее — вечный соперник. Это у них удачно срослось: Косяку готов признавать ее лидерство как человек, а ей нечего противопоставить ему, как дракону.

Все это мельком прошло в мозгу дайме, пока они с гостем неторопливо усаживались и обменивались приветствиями. К цели своего визита гость переходить не торопился, показывая, как приятно ему общение с хозяином безотносительно грядущих выгод. Икаку этот ход оценил. С тем, что те, кто еще вчера лебезили перед наместником Кучаку Икаку, теперь забывают поздороваться, он уже столкнулся. Тем ценнее иное поведение колдуна.

Впрочем, по ходу легкой беседы с Икаку гость намекнул о некоей приватной и взаимовыгодной просьбе нового наместника, которую Марусу-сама поручил донести до изгнанника. Но переходить к сути не торопился. Скорее, решил для начала просто посмотреть на реакцию хозяина на упоминание подсидевшего его братца.

Икаку только внутренне усмехнулся, но виду не показал. Видать, дело и правда щекотливое. Младшие члены клана уже несколько раз тайком и не очень приезжали к главе рода испросить его благословения по тем или иным вопросам. Кучаку не отказывал, если дело того стоило. А на осторожный намек на готовность заплатить, отвечал холодно-презрительно: «Благополучием клана не торгую». А вот с братишкой имеет смысл и поторговаться слегка….

Нет, Ханава-сан зря волнуется, ненависти к Марусу у Икаку нет. Брат подчинился решению микадо. Иное просто невозможно. Сам Кучаку-старший повел бы себя, наверное, так же. Если и были у него обиды и претензии, так разве что к колесу сансары. Но с него взятки гладки.

В общем хозяин не просто показывал гостю свое благодушие, он действительно давно избавился от горькой растерянности первых дней опалы. Вот только до сути дела они в тот раз не добрались. Помешало прибытие гонца со свитком от наместника.

От дайме не укрылся тот факт, что письмо от Марусу стало полной неожиданностью для Ханавы. Правда, по мере развития событий в ступор начали впадать все присутствующие.

Гонец — судя по богатому наряду, знатный человек. Правда Кучаку его ни разу не видел. Видимо, парень из тех, кого Марусу привез с собой из столицы. Икаку еще успел похвалить про себя братца: нечего людей из окружения прежнего наместника в неудобное положение ставить.

Вел себя посланец вызывающе. На коне въехал во двор к самой веранде. Сопровождающие его люди почти силой заставили вышедшего к нему навстречу хозяина опуститься на колени. Формально они правы. Ссыльному именно так и подобает слушать волю наместника, но уж очень все это напоминало провокацию.

Кучаку сдержался, со спокойным достоинством подчинился требованию. А еще через минуту испытывал нечто вроде благодарности к хамам. Коленопреклонённая поза позволяет скрыть лицо, за выражение которого он сейчас не поручился бы.

Послание наместника Кучаку Марусу оповещало собравшихся о скорой свадьбе дайме «на достойной женщине, способной укрепить благосостояние и могущество клана». Оное радостное событие требовало торжеств соответствующего размаха. По сему наместник предписывал подданным скинуться на проведение вышеозначенного мероприятия. Далее шла разнарядка на оплату этого «свадебного подарка». Икаку осознанно переводил гораздо более пышный стиль послания в откровенно казенные выражения, чтоб замаскировать очевидное: размер побора таков, что это даже не грабеж, а убийство. Оставшиеся без средств к существованию люди зиму не переживут.

— Все предписанное через три дня привезешь в храм, тварь, — подытожил гонец.

А для убедительности замахнулся на стоящего перед ним человека плетью. Икаку блокировал предполагаемый удар ножнами меча. Оружия он не обнажил, но представитель наместника заорал как недорезанный. Его охрана схватилась за мечи. С десяток людей Кучаку Икаку с разных сторон тоже не с пустыми руками повыскакивали.

За миг до поножовщины меж конфликтующих сторон втиснулся колдун Ханава с наспех выдернутым пучком простеньких цветочков в руках.

— Всем оставаться на своих местах!

На него удивленно уставились. Затем нехотя попятились кто к воротам, кто к зданию усадьбы. То, что «букетик» в руках Красного колдуна имеет серьезную поражающую мощь, не сомневались и связываться не торопились.

Этой оторопи едва ли хватило бы на долго. Но пролет над двором на бреющем полете юного Дайки сделал отступление пришельцев не просто необратимым, а прямо паническим. Ханава едва успел скомандовать Анам проследить за отступающими.

Над вдруг опустевшим двором на секунду повисла гнетущая тишина. Потом оглушительное хлопанье крыльев идущего на посадку дракона. И обернувшийся кажется еще в метре от земли Дайки опрометью бросмлся к сбитому в суматохе с ног Кучаку.

— Икаку-сан! Брат, что с вами?

Дайме тяжело поднялся на ноги, сплюнул набившийся в рот песок.

— Все в порядке, Дайки-сан. Спасибо.

Понявший, что его названный брат отделался шишкой на лбу юный самурай надулся от гордости. Он сумел показать и своим и врагам, что способен быть полезным клану Кучаку, не прогадавшему, приняв в свои ряды мальчишку-оборотня. В силу возраста Дайки еще не понимает, что бегство наглеца — вовсе не победа, возможно даже не первый шаг на пути к ней. Но разочаровывать выигравшего свой первый бой паренька Икаку не стал. Поторопился вновь уединиться с Ханавой.

— Значит, братец жениться надумал… Это и есть то предложение, ради которого ты приехал, Урукуру Ханава?

От спокойного до бесцветности голоса дайме ледяным ветром повеяло. Если б ни ремесло посланца, разговаривать с ним Кучаку едва счел бы возможным. Зачем? Война объявлена, так к чему слова? Но Ханава — колдун, что заставляло быть осторожным даже благородного дайме.

— Тут как сказать. Ваш брат действительно намерен жениться. Только… Когда это самурай клана Кучаку ставил благосостояние прежде могущества, а про благородство вообще упомянуть забывал?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Присланный наместником гонец вам незнаком? — продолжал гнуть свое Ханава: — Значит, это человек Марусу-сама, прошедший с ним шесть лет танской войны.

— Это — едва ли, — брезгливо скривился дайме: — От удара опытного бойца я бы не уклонился, даже с учетом того, что бил он плетью, а не катаной.

— Значит, ваш брат послал со столь щекотливой миссией случайного человека. Не находите это странным? И еще, пусть не старшего, но хоть кого-нибудь из воинов отряда клана Кучаку вы узнали?

— Нет… — озадаченно протянул Икаку. — Хочешь сказать, это самозванцы?

— Похоже на то.

— Такую дерзость должно пресечь немедленно! — резко поднялся на ноги дайме.

— Для начала, понять бы, кто за этим стоит, — попытался умерить его пыл Ханава.

Но ни немедленной погоне и расправе, ни тщательной слежке воплотиться в жизнь оказалось не суждено. Перепуганный страж прибежал от ворот с сообщением о требующей Кучаку-доно толпе.

Кажется, у ворот княжеского поместья собралось все население округи. Несколько сотен крестьян угрюмо опустились на колени, стоило требуемому дайме показаться из-за ворот. Впрочем, покорность — покорностью, но как минимум бамбуковыми палками, а частенько и отнюдь не кухонными ножами вооружены все.

— И как это понимать? — угроза в голосе скрывала скорее растерянность, чем гнев.

Ответом стал отчаянный вопль сотен глоток, постепенно затихающий и превращающийся в невнятный гул. Впрочем, чтобы понять суть происходящего, необязательно вслушиваться в отдельные выкрики. И без того понятно, усадьба ссыльного дайме стала последним местом, куда наведались самозванцы. До этого они объехали окрестные селения с тем же требованием запредельно высокого сбора. На столько высокого, что это толкнуло отчаявшихся людей на бунт. Правда, шансы свои против отряда наместника крестьяне оценивали реалистично, от чего решились обратиться за помощью к по слухам попавшему в такое же отчаянное положение ссыльному аристократу.

— Бунт, значит? — холодно осведомился у собравшихся явно не горящий желанием заполучить к титулу дайме определение «народный» Кучаку Икаку. Толпа горестно взвыла в ответ, но теперь смолкла почти сразу.

— И на что вы надеетесь? Штурмом резиденцию наместника брать будем или, чего мелочиться-то, срезу на дворец микадо пойдем?

Ему не ответили. Отчаявшиеся люди как-то про это не подумали.

— Расходитесь по домам. Через три дня приедете в храм, но зерна с собой возьмете столько, сколько обычно нужно для даров богам по случаю праздника. И не рисинкой больше. Беззаконие творить ни вам, ни залетным не позволено.

Кучаку повернулся спиной к собравшимся и направился к воротам. Его не окликнули и не попытались остановить. И не вооруженная стража тому причиной. Просто от дайме перло такой уверенностью, что усомниться в его словах и в голову никому не пришло.

* * *

За чайной церемонией о делах категорически не полагается. Именно поэтому обсуждать сложившуюся ситуацию Кучаку-доно пригласил меня в чайный павильон. Подальше от лишних ушей. Только он, я и разливающая чай Харуки.

— Я послал мальчиков Анов проследить за «оборотнями». Едва ли они приведут нас прямо к сердцу заговора, но мало ли. Это не столь важно. Кто-то из ваших врагов или врагов Марусу решил спровоцировать беспорядки. Кто именно, по ходу дела само наружу выползет.

— Согласен, — кивает мне дайме. — Что ты там про женитьбу братца говорил?

— Господин наместник намерен это сделать и нуждается в вашем согласии. На прямую обратиться гордость мешает, да и пошлете вы его с этой просьбой дальним маршрутом три раза вокруг Фудзи. Вот я и прибыл для поиска обоюдовыгодных условий.

— Слушайте, коли заговорщики сами назначили встречу в храме, может совместим наше «чудо» с разгромом заговора, да и братцево сватовство тут же обыграть можно…

Обсудить делали нам периодически мешали.

Первым у входа замер Косяку.

— Простите за вторжение Кучаку-доно. Но мне срочно. Позвольте покинуть поместье и пройтись по местным забегаловкам. Народ-то ничего кроме грабительского побора да ваших слов там не обсуждает. А чтоб мысли в правильном направлении текли, я тут куплеты набросал.

— Что за куплеты? — привычно поморщился при упоминании музыкальных талантов родственничка Икаку.

«Вот, зарыт в сарае самострел,

Вот на помощь мы спешим!

И если жмот, и жить народу не дает,

Так пусть нальет за спасение души»

После некоторых раздумий куплеты дайме одобрил. Но не успел Косяку выйти, как в павильоне появился Коль-Ан с докладом.

— Отряд направился к побережью. Там у них лагерь до полусотни воинов. Частью с гербами Кучаку. Частью откровенный сброд. И две лодки в стороночке. Одна с эмблемой купчихи Ронгику. У второй на парусе языки черного пламени. Процентщицу не видел, а на втором главный — седоватый, словно пегий, дядька в хламиде вроде монашеской. Только черной. Простолюдин: за поясом один короткий меч.

Молча киваю докладчику. Высказываться без меня нашлось кому.

— Логично. На Мож-Ае опять новый наместник и опять холостой. От чего же второй раз не попробовать, — зло ухмыляется дайме.

— Три черных языка пламени — это герб Серого Дракона Торы! — взволнованно заговорил Косяку.

— Оборотень?

— Да. И также как я — скорее человек, чем зверь. Только хуже. Он умный и умеет манипулировать яростью сородичей. Которые ради его обогащения не просто ярость свою природную выплескивают, но и богатства из сожжённых поселений для Торы таскают.

— Понятно. Каков его интерес?

— Огневая поддержка Ронгику, например. Естественно не бесплатно. Должна же она как-то прекратить начавшиеся беспорядки, когда добьётся от Марусу всего, чего хочет.

— Хуже, если у него своя какая цель помимо обогащения имеется.

— Поживем — увидим.

Косяку же вдруг снова взялся за инструмент:

«Бабка-процентщица, Серый дракон

Готовят для нас череду похорон.

Но от Курил до Корейских морей

Войска Кучаку нету сильней!»

— Не слишком откровенно для публичного исполнения по кабакам?

— Нормально. Пусть знают, что мы знаем. Да и ненависть крестьян надо переключить с наместника на кого другого.

— А персонально Ронгику-сан можно вот это послание отправить:

«Так я и знал наперед, 

Что они красивы, эти грибы,

Убивающие людей».

— Зашибись, — впервые одобрил Косякино творчество дайме. — Муть полная. Но после такого послания я б на месте Ронгику есть вообще перестал бы.

— Это не я. Это гениальный Исса Кобаяси… — привычно смутился Косяку.

— Он же не про угрозу отравления писал. А к месту вспомнил и к делу пристроил — ты!

Но и это был пока не конец. В толком нераспланированном раскладе появилась еще одна вводная. Исключительно пакостно добавляющая абсурда в смысл жизни. Точнее, сперва послышалась. А уж потом появилась.

Взявший в руки чашку со свеженалитым чаем дайме Кучаку недовольно поморщился. Вдруг возникший шум за стенами чайного домика разгорался все громче и быстро приближался, категорически мешая находящимся внутри сосредоточиться на деле, равно как и насладиться ароматным напитком. Меня же встревожил показавшийся слишком знакомым голос.

— Галя-тян? Откуда ты здесь?

Промямлить что-нибудь более внятное у меня не получилось. Ибо выглянув наружу, я обнаружил энергично шагающую к чайному домику Галю с Дайки на плече. Охрана хотя и пыталась убедить девушку в том, что господ самураев беспокоить не нужно, но держалась на расстоянии и воздействовала на нарушительницу спокойствия исключительно убеждением. И абсолютно безрезультатно.

В общем, моргнуть не успели, а незваная гостья уже проникла внутрь. Не обращая внимания на присутствующих, Галя осторожно опустила основательно и весьма умело забинтованного Дайки на циновку, легким движением бедра заставив Кучаку Икаку посторониться.

— Мальца дракон порвал маленько. Раны неглубокие, скорее царапины, чем раны. Но хлопчик мелкий совсем, от кровопотери сомлел быстро. Да и промыть, обработать надо поосновательней. Эта пиявица с крылышками когтей небось отродясь не чистила.

Детали после. Сейчас я просто достал походный лекарский набор. Тем временем Галя завладела согретой для чаепития горячей водой.

— Уважаем,й; — это она к Кучаку-доно: — Мальцу для обезболивания травки б надо. Поделись, не будь жмотом.

Икаку непонимающе смотрит на меня. О Галиной склонности принимать местных князей за наркобаронов он пока не слышал.

— Это не барыга. Это старший брат Марусу-сама, — тихо пихаю ее в бок.

— Ну да, ну да. И конопли тут сроду в глаза не видели… — чуть сконфужено букнула Галя.

— Здесь маковый экстракт работает лучше.

— Еще воды и чистой ткани, живо, — закрывшая тему анестезии Галя бросила куда-то в сторону хозяина.

Дайме попытался было возразить, но тут из-за его спины выскользнула Харуки.

— Все потребное для перевязки сейчас принесут. Я уже послала служанок, — деловым тоном сообщила она. — Боюсь только, подходящего платья, взамен порванного на бинты мы для вас не подберем.

И верно, судя по цвету полосок ткани, которыми сейчас перевязан Дайки, на бинты пошло одно из пяти надетых на Галю платьев, составляющих моднющий комплект. Наверняка, подарок жениха.

Что до толстенного намека на габариты гостьи, то та его наверняка поняла, но отнеслась к нему спокойно. Не до этого сейчас.

Лекаркой Галя оказалась сноровистой и умелой. Мне только малознакомые чужестранке местные снадобья подавать пришлось. И вот уже очнувшийся, но тут же уснувший Дайки унесен в дом хлопочущими вокруг Харуки и Юко.

— Теперь рассказывай, что стряслось.

Наконец усаживаемся вокруг стола. Из-за отсутствия оставшейся возле раненого Харуки заваривать и разливать чай приходится мне. На заданный мною вопрос отвечать Галя не торопилась, собираясь с мыслями. Паузой не преминул воспользоваться Икаку.

— Это вообще кто?

Дайме изо всех сил старается не замечать ворвавшуюся в его дом особу. Получается только плохо: слишком много места занимала она в маленьком чайном домике.

— Это невеста брата вашего Марусу-сама Тимофеевна Галя-сан.

Как специалист ответственно заявляю: то, что услышавший это Икаку не пролил на себя чай, является настоящим чудом.

— Какого? …

— Я разделяю вашу обеспокоенность тем, что в исчезновении девушки обвинят нас. Те, кто хочет разжечь конфликт на Мож-Ае, наверняка позаботятся о том, чтобы все улики вели к вам. Да и от конкурентки Ронгику-сан предпочла избавиться заранее.

— Так что же все-таки случилось? — дайме продолжал обращаться ко мне, хотя слушать пришлось Галю.

Та обижаться и чиниться не стала. Чего там? Со странными местными обычаями пообвыклась уже.

Из рассказа выходило, что дракон напал на гулявшую в саду девушку практически на территории поместья Кучаку, на глазах не меньше чем сотни слуг и воинов. Но полетел не к морю, как обычно, а вглубь острова. Зажатая в когтях, но не потерявшая сознание Галя помнила четко: водной глади внизу не было. Судя по времени, похититель летел в районе Темных Тараканьих озер, когда он был атакован со стороны хвоста более мелким и шустрым змеенышем.

Бросив ставшую помехой в бою и без того неожиданно тяжелую добычу в стог сена, дракон-похититель бросился на обидчика. И порвал бы мелкого в лоскут, кабы умная девушка Галя не сообразила запустить в морду прижавшего соперника к самой земле дракона изготовленную еще на родине и запрятанную в рукав склянку с перцовой настойкой. Вообще-то средство готовилось для противодействия не летучим, а двуногим озорникам, вздумай те обидеть честную и беззащитную девушку в темном переулке. Впрочем, слизистые человека или дракона — красному перцу оказалось все равно.

Пострадавшая от действий беззащитной, но честной девушки рептилия с воем улетела прочь, а мелкий дракончик обернулся расцарапанным мальчишкой, который перед тем как потерять сознание успел показать дорогу к человеческому жилью.

Дотащив своего спасителя до поместья опального Кучаку Икаку, Галя направилась не в дом, а к небольшой хатке в стороне, которую определила, как баньку. Самое место для лекарских процедур. Только местная челядь голосила уж как-то совсем истошно и бестолково.

— А ты хорошо владеешь языком. Давно на островах? — соизволил наконец обратиться к нечаянной гостье Икаку.

— Два месяца тому как минуло. Да только язык-то тут при чем? Его я враз выучила. Как дядечка Тимофей заговоренным обухом по затылку приложил.

— И все?

— Не совсем. Время от времени еще англицкий говор проскакивает. А for what мне туточки Cambridge English, ума не приложу.

— Что за Англиция такая? — лениво уточнил дайме.

— Англия. Есть пара островов черте где, на другом конце света. Глушь несусветная. Холод, сырость, но народец упертый — с амбициями. Вот только микадо там — баба.

— Дикость какая.

Так за неспешным разговором почти за жизнь план предстоящей свадебно-миротворчески-антиолигархической операции к утру и обмозговали.

* * *

Дайме Кучаку Марусу уже третий день пребывал в состоянии дикой ярости. Вот только похитившие Галю-сан гады не учли, что он умеет обращать собственный гнев в божественный ветер, уничтожающий неразумного врага. Короче, зря они его разозлили, ох, зря!

Примерно с такими мыслями наместник с отрядом подъезжал к полузаброшенному безымянному храму, что на берегу Малого Темного Тараканьего озера. Именно там, по доносу некоего человека, мятежный Икаку собирает местную голытьбу в поход на центральные районы острова.

Сперва услышав эту байку от чего уж там скрывать — вовсе не надежного, а напротив очень сомнительного человечка, Марусу от души посмеялся. Просто представил брата во главе вооруженной дубьём да серпами толпы голодранцев.

Только очень скоро выяснилось, что заполошные крестьяне — антураж для отвода глаз. Истинная сила мятежа — дракон. Или даже несколько драконов. О том, что бывший наместник прикормил в доме дракона по кличке Косяку, Марусу доложили почти сразу. Он только не особо вслушивался в эти бредни. Не вслушивался до момента, пока дракон средь бела дня не унес его Галю.

Это вызов. Война объявлена, и теперь явный бред — уже не бред, а разведданные о противнике. Так вот, обитатели поместья хором заявляли, что напавший на Галю дракон — не Косяку. Тот, мол, совсем черный, и на груди белая полоса, словно нижнее кимоно из-под одежды торчит. Значит, у Икаку еще драконы имеются. Плохо.

Думать о брате как о враге было больно. Клан Кучаку всегда отличался сплоченностью, а тут… При дворе микадо браться пересекались редко и чаще на бегу. А со времени своего детства у Марусу остались только теплые воспоминания о брате…

… Темнеет. Маленький Марусу судорожно сжимает во вдруг вспотевшей руке букетик редкого цвета астр. Глава клана Юрасу проверяет храбрость юного самурая способом в их среде традиционным: на ночь глядя посылает младшего сына на кладбище положить цветочки на могилку новопреставленной старухи, которую вся округа считала ведьмой и отравительницей скота. Пока Марусу доберется до погоста, совсем стемнеет, а утром отец непременно приедет проверить, на месте ли букет. Так что и уклониться — позор и слабость, и идти — ужас один.

Он как на грех только сегодня утром слышал болтовню конюхов о том, что один из них еле ноги унес от злобно ворчащего, не иначе как кости зловредной старухи глодал, вурдалака. Конюх, конечно, как все простонародье — дурак и трус. Но резон в его рассказе определенно есть. В отличие от могил древних злодеев, на которых проходили испытания старшего брата Икаку и других юношей клана, ему предстоит идти к совсем свежей. И еще не известно, как далеко в загробный мир успела уйти ведьма. И вообще, успела ли.

У самых ворот поместья Марусу столкнулся с братом Икаку. Юноша только несколько дней назад получил настоящие мечи и обзавелся взрослой прической. От чего молодого воина буквально распирало от гордости. «На брата, которого того гляди злобные духи порвут, и не поглядит даже» — обиженно вздохнул Марусу. И ошибся.

— Эй, мелкий. На кладбище?

Марусу остановился и с подобающей смесью почтенья и достоинства поклонился брату.

— Тогда я б посоветовал взять с собой крепкую палку или рисовых лепёшек. Кладбищенский смотритель взял манеру на ночь кобеля спускать, чтоб побегал. Кобель здоровенный. Но трусливый и глупый. Так что лучше лепешки: псина за них и хозяина, и родину продаст. Будет за тобой, как за вожаком стаи бегать. От злых духов не велика защита, но….

Теперь он шагал в сторону кладбища гораздо уверенней. Дурак-конюх наверняка принял грызущего кость пса за свору исчадий ада. Но юного самурая рода Кучаку на такой мякине не проведешь!

Никакой собаки на кладбище, правда, не оказалось. Как и агрессивной нежити, впрочем. Так что лепешки Марусу сам по дороге домой съел…

… Наместник даже головой мотнул, отгоняя такое лишнее сейчас воспоминание. Каждый самурай должен помнить о смерти и делать все как в последний раз. Если самурай помнит о смерти, значит, он готов к встрече с врагом. Если самурай готов к встрече с врагом — он непобедим.

До храма оставалось менее четверти часа пути. Поэтому отряд Кучаку Марусу разделился. Во-первых, следовало окружить храм, чтоб никто из бунтовщиков не вырвался. Невиновных там нет: приперлись к месту сбора мятежников, значит, сами подписали себе приговор. А еще надо послать людей в имение опального дайме. Там наместник распорядился действовать аккуратно. Какая-никакая, а родня… По отношению к безоружным Марусу планировал быть великодушным.

Только вспоминать о том, как сразу после указа микадо об изгнании брата, новый наместник тайно распорядился привести в божеский вид старое, заброшенное поместье клана, оказалось нестерпимо обидно. «Неблагодарная сволочь» — процедил сквозь зубы дайме, натягивая поводья. Со всей этой историей надо кончать и немедленно.

Отряд мятежников двигался от чего-то не от, а к храмовому комплексу. Мечей пятьдесят, половиной люди с гербом Кучаку, половиной даже и не крестьяне, а разбойники какие-то. «Вот и ладненько, не придется проливать кровь в святом месте» — кровожадно хмыкнул дайме, подавая сигнал к атаке. Вот только боя не получилось. Завидев отряд наместника, бунтовщики как-то на редкость дружно, но бестолково ринулись врассыпную. Черт его знает, чего они планировали, но сражаться они явно не собирались. В общем, людям Марусу, прошедшим с ним танскую войну, понадобился весь их боевой опыт, а здешним вассалам Кучаку — хорошее знание местности, чтобы не дать уйти хотя бы части врагов.

— Это не воины клана Кучаку, и вообще — не самураи... — растеряно подытожил, окончивший осматривать с десяток вражеских трупов сотник личной охраны дайме.

Марусу кивнул. Братец Икаку мог стать какой угодно сволочью, но столь стремительная деградация военных навыков просто невозможна.

— Так это ж братки из портового клана вымагателей…. — зло буркнули за спиной.

— Неужели Икаку-сама опустился до такой низости…

— Или…

В отличие от подчиненных делать какие-то выводы из увиденного дайме не торопился. Но к храму его люди подъезжали гораздо более осмотрительно.

* * *

Эту странную светлокожую девушку-великаншу нашел старший из трех озерных монахов преподобный И-Пу. Вернее сказать, это она его нашла, но святые отцы после некоторых размышлений пришли к единогласному решению о том, что это будды прислали им награду за многолетний добросовестный труд на ниве народного окормления и духовного просветления.

Проще говоря, пошел И-Пу утречком на озеро за водой для чая, а судьбе было угодно пролить немного масла на камень, с которого преподобный обычно зачерпывал воду. Вот монах в озеро и свалился. Место глубокое — того гляди, утоп бы. Но тут откуда ни возьмись, появилась эта девица. Выдернула И-Пу из пучины и приволокла к прочей братии.

На вопросы кто она и откуда, неожиданная гостья толком не отвечала, вроде бы память у неё отшибло. Только назвалась совсем уж странным именем — Галя. Младший из монахов Ки-Ик предположил, что это ее третьего дня нес в лапах дракон. Не донес, выходит. А бедняжка от страха совсем память потеряла. Но версия И-Пу не понравилась. Он скорее поверит в то, что их гостья прямо с луны свалилась.

Но догадки — догадками, а лунная девушка Галя в земных делах ориентировалась вполне сносно. Пока монахи собирали праздничный по случаю дня урожая завтрак, принялась прибираться в жилых помещениях. Да так разошлась, что почти что сумела вытряхнуть монахов из их одежд. Пришлось экстренно объяснять, грязное тело и рваная одежда монаха — признак святости, а не свинство.

В общем завтрак она честно заработала. Да и в силу странного вида гостьи и преклонного возраста самих монахов И-Пу полагал, что угрозой достигнутого ими уровня просветления она не станет. Преподобный вообще по поводу своих перспектив на нирвану на данном круге сансары особо не обольщался. Слишком глухое место для истинного просветления им досталось. Так от чего бы чуточку не разнообразить круг общения в праздник?

Благо стол у них нынче по случаю уже начавших поступать даров нового урожая просто богатый.

— Это рис с мисо ⁽²⁾ и итохики-натто. ⁽³⁾ Никогда не пробовали? Попробуйте, это вкусно. Мисо бобовое, хорошее, натто — свежее.

— Я так и поняла, — кинула девушка и принюхалась.

От покрытых липкой и на вид неприятной пленкой бобов явственно несло аммиаком, тестообразная желтая масса пахла плесенью. Хотелось бы знать, если вот это — свежее, то как у них гнилое-то воняет. Галя ковырнула палочками в миске, избегая совсем подозрительных компонентов. Отыскала немного чистого риса, попробовала… И с трудом удержалась чтоб не сплюнуть: рис был клейким и абсолютно несоленым.

К местному зеленому чаю она привыкла, и даже начала получать удовольствие от неспешного течения церемонии. Особенно, если плотно перед этим покушать. А вот понять, как молодые здоровые мужики не столько хлебают, сколько нюхают терпкую горячую водичку натощак, оказалось выше Галиного понимания.

С местной кухней придется разбираться. Вообще-то Галя к разнообразию кухонь с детства привыкла. С дядькой Тимофеем попутешествовала. И из увиденного сделала вывод о том, что чем больше и чаще голодает народ в полном составе — от князей до смердов, тем изысканней и экзотичней у него кухня. Из чего следует, что достатком земля Марусу не избалована. Если Галина Тимофеевна планирует стать здешней княгиней, благосостоянием подданных надо заниматься плотно. Как учит местный кодекс чести боярской (во всяком случае — в пересказе дядьки Ханавы) каждый самурай должен отвечать за своих крестьян. Если крестьяне не помогут своему самураю — значит, у них будет другой самурай.

После завтрака все четверо отправились на церемонию. На площади перед храмом уже собрались нарядно разодетые крестьяне с лучшими плодами нового урожая. Нынче, правда, и народу меньше обычного, и настроение у собравшегося не очень праздничное. Перспективы не голода, так карательной экспедиции к веселью не располагало. Если б ни приказ дайме Икаку-сама явиться к храму, половины сюда не пришло бы.

Собственно, ради того, чтобы как-то отвлечь собравшихся от черных мыслей, монахи Галю на церемонию и пригласили. Вид чудесно обретенной спасительницы преподобного И-Пу девушки-великанши заставлял крестьян цокать языком и тихо шушукаться о том, сколько это чудо-юдо может перенести груза и много ли оно ест.

* * *

В общем, когда отряд во главе с Кучаку Марусу выехал на площадь, картина их взору открылась прямо-таки идиллическая. Народу много, но не просто безоружного, а еще и истово молящихся в клубах благовоний. И никакого изменника-Икаку на горизонте.

Подползшие к ногам наместникова коня старосты деревень начали сбивчиво оправдываться, пытаясь объяснить, почему объявленный чрезвычайный сбор не собран. Дайме сперва просто не понял, о чем речь. а поняв, отмахнулся от делегатов, проваливайте, мол, не до вас сейчас.

И сейчас же собравшимся и правда стало не до странного приказа странных людей, выдававших себя за посланцев наместника. В небе над храмом появился дракон.

* * *

Вот только то, что это вовсе не Косяку-сан, разглядел только я. Остальные из тех, кто ждал такого поворота сценария, приняли чудовище за певца-оборотня и принялись действовать по плану, который вдруг превратился в смертельно опасное мероприятие.

Слава богам, большинство народа в ужасе бросилось в рассыпную сметя тех. из воинов Кучаку, кто попытался организовать заслон, и увлекая прочих. Площадь вмиг опустела. Собственно, убегающим никто не мешал Этот чужой дракон вел себя необычно, если не сказать — странно. Вальяжно так опустился на освободившееся место, пустил в зенит столб огня и заревел. Покрутил шипастой головенкой, словно подслеповато высматривая кого-то. Если это тот же ящер, что третьего дня перцем по глазам схлопотал, то может и правда зрение не восстановилось пока.

Залегший было за опрокинутым прилавком для принесенных богам плодов дайме Марусу решил, что чудище вызывает на бой персонально его, и начал подниматься на ноги. Хорошо мое укрытие оказалось рядом. Успел поймать героя за штанину, и возникшая было над прилавком голова исчезлат раньше, чем ее успел заметить дракон.

— Ханава-сан?! — удивленно зашипел дайме, потирая ушибленное при падении колено.

— Приветствую вас, уважаемый Кучаку-доно. И нижайше приказываю сидеть тихо и не рыпаться. Это — не ваша битва.

Для убедительности легонько бью дайме по голове. Потому что как раз в этот момент на сцене вновь появилась, отошедшая было в сторонку с появлением жениха Галя. Подгоняемые ею монахи семенили навстречу дракону, вопя священный гимн и обильно возжигая благовония. Впрочем, образовавшаяся в результате этого густая дымовая завеса даже мне не позволила понять, что у Гали-сан в руках.

Не успевшая убежать и попрятавшаяся по углам часть толпы благоговейно ахнула, завидев незамечающих смертельную опасность архатов, чье просветление уже достигло таких высот, по сравнению с которыми, что дракон, что москит — все едино. Дракон, подслеповато щурясь, разинул пасть в некоем подобии ухмылки и даже наклонил к процессии голову. И тут же получил между глаз запущенным твердой Галиной рукой кулем с чем-то белым, что просыпалось из разорванного шипом на голове чудовища мешка по всей морде.

Дико извиняюсь за тавтологию, но эффект получился просто чудовищным. Дракон чихнул, подняв над мордой облачко белой пыли, тут же бешено замотал головой, продолжая чихать, закрутился на месте и, беспорядочно плюясь огнем, сперва побежал, и только через несколько сот тё криво взлетел.

Народ, включая и воинов дайме начал выползать из укрытий. А я чё? Я ниче. Вот, дайме-доно первую медпомощь оказываю… Люди Кучаку начинают толпиться вокруг, через плечо заглядывать. Делаем скорбное лицо, типа «магия бессильна». Призывать к моим долгу, совести, как и к инстинкту самосохранения самураи не успевают, ибо разлетаются, оказавшись на пути Гали-сан.

Девушка решительно бросилась к пострадавшему. Попытку окружающих остановить странную чужестранку я пресек безнадежно-горестным жестом: «хуже уже не будет, а вдруг»…

И, о чудо! Через считанные минуты Галиных стараний дайме Марусу пришел в себя. На нее смотрят с восторженным почтением. Еще бы! Вместе с монахами участвовала в победе над драконом (пусть и на вторых ролях), а теперь еще и спасла от верной смерти наместника, от которого официальная магия практически отказалась. В большем море обожания и восторга сейчас купались лишь окруженные невесть откуда сбежавшимися крестьянами монахи.

На этом направлении дело сделано. Монастырь разрекламирован до дальше некуда. И невеста Галя представлена народу в лучшем виде. Хотя народ пока и не в курсе, что это — невеста, но после всего случившегося Кучаку Марусу как честный человек просто обязан на ней жениться, а Кучаку Икаку, как глава клана, обязан проследить за тем, чтоб братец не уронил честь рода, обидев девушку.

Только меня сейчас два вопроса беспокоят: чем это Галя-сенсей дракона «угостила», и где, черт побери, Косяку?

Впрочем, оборотень нашелся почти сразу. Вбежал во двор в человеческом обличии, всклокоченный, с синяком под глазом и трясущимися руками.

— Ты где был, клоун?

— С Серым Торой дрался.

— С драконом?

— Нет, с человеком. Встретил его на дороге к храму с обожженной мордой. В смысле — лицом. Он хоть и раненый, но бросился на меня первым…

Косяку смутился. Ну, да, понятно. Владением оружием драконы-оборотни похвастаться не могут, значит, поединок в человеческой форме превращается в банальную драку-мордобитие.

— Потом на дороге появилась госпожа Ронгику с вооруженными людьми. Она узнала Тору и начала орать. Я так понял. они задумали нечто подобное тому, что и мы. Серый Дракон налетает на храм, начинает бесчинствовать, но тут появляется Ронгику и с помощью некоего «чудесного средства» изгоняет чудовище. Спасенному наместнику Кучаку Марусу ничего не остается, как в знак благодарности выполнить выдвинутые процентщицей требования. Потом охрана купчихи на меня кинулась, а я испугался, перекинулся и…

У Косяку затряслись губы. Понятно, на людей в драконьей форме он напал впервые.

— Эй, люди! Дракон напал на кортеж уважаемой Ронгику-сан, которая ехала в храм на праздник. Надо перенести сюда раненых и позаботиться о погребении погибших. Вот, спасшийся прохожий покажет, где это.

Пихаю мотающего головой в подтверждение моих слов Косяку в сторону живо засобиравшихся к выходу стражников. Для человека, только что ставшего свидетелем драконьей атаки парень выглядит вполне подходяще. Благо в храме вокруг Марусу только приезжие воины. Так что, если кто из спасшихся начнет орать, мол это Косяку их так отоварил, никто к его словам всерьез не отнесется. Всякому же ясно: умом человек подвинулся.

Поэтому жду прибытия раненых на месте, а пока осматриваю остатки чудодейственного порошка, просыпавшиеся на землю. Принюхиваюсь. Плюю. Порошок злобно шипит в ответ. Негашеная известь что ли? Почему нет? Уже перец показал, что защищающая глаза и ноздри дракона от термического воздействия его собственного огневого выхлопа пленка перед химическим ожогом бессильна.

* * *

Действительно, в храме с Кучаку Марусу были только его боевые товарищи. Тех, кто раньше служил Икаку, наместник с собой не взял. Не стоит заставлять вассалов сражаться с вчерашним сюзереном. Бывших сюзеренов не бывает. А вот аккуратно и без эксцессов взять под контроль поместье мятежного дайме именно эти люди смогут как нельзя лучше.

После уничтожения отряда бунтовщиков Марусу собирался явить великодушие к женщинам и детям. Ради преодоления раскола в обществе и клане. Да и о собственной карме подумать следует.

Вот только получается как-то уж совсем иначе. Это командовавший отрядом сотник понял, стоило ему въехать в ворота поместья. Потому как напротив ворот его встречал дайме Кучаку Икаку, собственной персоной.

— Приказ наместника: взять поместье под контроль до приезда Кучаку-доно, — мрачно сообщил сотник бывшему господину.

— Так выполняйте, — вполне благостно пожал плечами тот.

Готовый в любой момент отразить подвох сотник отдал приказ своим людям, и те споро распределились по территории. Им действительно не мешали. Воины Икаку молча уступили место на постах у ворот и по периметру и неспешно собрались у заднего крыльца основного здания усадьбы. Требовать от них сдать оружие никто не стал. Приказ был подавлять сопротивление, а его нет. Только большая часть прибывшего отряда расположилась не по постам или постройкам, где ничего подозрительного не обнаружилось, а рядом со все тем же крыльцом. Во избежание, так сказать.

Сам сотник остался у центрального входа, где на веранде уселся дайме Икаку.

— Если Кучаку-доно ищет ассистента для сиппуку, то почту за честь… — начал сотник, помявшись с ноги на ногу четверть часа.

Дайме даже головы в его сторону не повернул. Но помедлив минуту-другую все же вымолвил, не открывая прищуренные на солнце глаза.

— С чего это вдруг? Микадо я не предавал, с поля боя не бежал, честь клана не замарал…. Впрочем, если у наместника иное мнение имеется, так пусть он его выскажет.

Сотник почтительно кланяется, но остается поблизости. Видимо, мысль о близости смерти дайме все же посетила. Слуга приносит тушечницу и бумагу. Икаку замирает, повернув лицо к осеннему солнцу. На губах спокойная умиротворённая улыбка. Сотник вновь почтительно кланяется: именно с таким выражением лица истинный самурай и должен сочинять предсмертное хокку. Кисточка быстро и уверенно выводит:

«Со склонов Фудзи уходят снега по весне.

Так и мне подобает уйти в назначенный срок.

Но не дождетесь».

Дайме еще помедитировал немного и новый иероглиф сломал традиционный трехстрочный размер, оформив законченность авторской мысли философским «Ибо нефиг». Сотник на миг задохнулся от восхищения изяществом и глубиной образа. Воистину, Кучаку Икаку — великий человек. Справившись с первой волной восторга, самурай начал подозревать, что если созданный на его глазах шедевр и является эпитафией, то исключительно на могилках врагов дайме Икаку, а никак не его самого.

Правда, сделать какие-либо выводы из понятого сотник не успел. На бегущей к веранде дорожке появился оборотень Косяку. Воин предостерегающе положил руку на рукоять катаны. Но подозрительный тип близко к мятежнику Икаку приближаться не стал. Сказал издалека.

— Все в порядке. Через час будут.

Дайме бесстрастно кивнул и поворотом головы указал Косяку в сторону собравшихся за углом воинов обеих сторон. Тот понимающе кивнул и скрылся за указанным углом. Сотник нервно завозился. Через час видимо прибудет Марусу-сама. Но только стычка между людьми братьев Кучаку может разгореться гораздо раньше.

Сейчас они просто глаз друг с друга не спускают, считая общение с противником ниже собственного достоинства. Разве что фыркнет кто злобным ежиком. Только потом кто-нибудь выкрикнет более внятное оскорбление в адрес вчерашних сослуживцев. а кто-нибудь схватится за меч.

Но пока все тихо. Впрочем, очень скоро с заднего двора начали доноситься странные звуки. Сотник просто заметался, не зная, что делать: присоединиться к своим людям, или остаться присматривать за главой клана. Понявший его терзания дайме поднялся с места и перешел по опоясывающей дом веранде за угол, поближе к источнику непонятного шума. Сотник последовал за ним.

Сидящие на заднем дворе воины дружно смеялись над взобравшимся на самый крупный валун сада камней Косяку. Не над ним самим, а над странной: острой и забавной версией бусидо в его исполнении:

— Каждый самурай сам себе самурай, если рядом нет других самураев.

Каждый самурай должен быть храбрым. Если самурай бежит с поля боя, значит, он уводит погоню от других самураев.

Каждый самурай должен быть жесток к врагам и открыт для друзей. Если самурай пьет саке с врагами, значит, он желает их напоить.

Каждый самурай должен в одиночку забраться на Гору. Если никто не видел самурая на Горе, значит, самурай совершил восхождение ночью.

Каждый самурай должен верить своему начальнику и императору. Если самурай им не верит, он должен логически доказать себе их правоту.

Каждый самурай должен заботиться о своем мече. Если меч самурая не первый год лежит в ножнах, значит, самурай бережет свой меч от напрасных зарубок и зацепин.

Каждый самурай должен уметь читать и писать. Если самурай может отличить написанный текст от прочитанного, значит, он может разговаривать с министрами императора на равных.

Каждый самурай должен состоять на довольствии у своего императора. Впрочем, никто его к этому не обязывает.

Каждый самурай должен чтить традиции самураев. Если самурай не пришел вечером домой, его жена должна знать, что ее самурай в этот час верен традициям самураев.

Каждый самурай при встрече с гейшей должен снять меч. Если самурай не снимет меч, то гейша может подумать, что перед ней не самурай, потому что гейша знает, что при встрече с ней каждый самурай должен снять меч.

Каждый самурай при встрече с двумя врагами должен убить обоих. Если самураю не удалось убить ни одного, значит, врагам повезло.

Каждый самурай должен наносить удар мечом молниеносно. Если молния не блеснула в руках самурая, значит наступила ночь.

Каждый самурай должен быть честен. Если сказанное самураем не соответствует тому, что знают другие самураи, значит, самураи не знают всей правды.

— Вот не даром говорят, Косякин язык — что помело. Метет без разбору, только пыль столбом! — заворчал сотник. Уж больно многое из сказанного было недалеко от правды и потому обидно.

Вокруг недовольно загудели: большинству слушателей отповедь сотника не понравилась. Дайме тоже сделал разрешающий жест продолжать. Сотник хотел было возразить, но вдруг подумал, что настоящий самурай должен видеть сильные и слабые стороны не только врагов, но и друзей, и поэтому просто спросил.

— Сам что ли напридумывал, пустобрех?

— Нет; — чуть смутился Косяку: — Это дальнозоркая прорицательница Несмотремус-сан. Она видит грядущее через мировую сеть-паутину. И в ту сеть кроме пророчеств иногда вот такое попадается…. ⁽⁴⁾

Косяку продолжил. Час до прибытия Кучаку Марусу с отрядом прошел мирно и незаметно.

А потом появился наместник. Точнее, окруженный плотным кольцом охраны паланкин наместника. Когда эта маленькая передвижная крепость остановилась посреди двора, и стража расступилась, двое воинов осторожно извлекли раненого Марусу и понесли в дом. Правда, едва не уронили, когда выскочившая невесть откуда Галя начала ругаться на них из-за того, что несут ногами вперед.

Впрочем, стоило Кучаку Марусу оказаться внутри дома, как состояние его здоровья резко улучшилось. Во всяком случае настолько, что навстречу брату он шел вполне самостоятельно.

— Что за балаган Кабуки? — поморщился, не удосужившись поприветствовать Марусу, Икаку.

— Идея дружка твоего — Ханавы;ъ, — брезгливо стянул закрывающую синяк на лбу повязку наместник. — Колдун полагает, что мнимое ранение избавит нас от лишних формальностей в общении.

На губах Икаку появилась одобрительная усмешка.

— Верно.

Правда, разговор у братьев не клеится. Не дожидаясь осложнений или приглашения тихо отодвигаю сёдзи и вхожу. Кланяюсь пустому месту строго посередине между двумя дайме. Оба коротко кивают и одобрительно ухмыляются моей дипломатичности. Все-таки они чертовски похожи.

— Что с мошенницей Ронгику и Серым Драконом? — взял быка за рога Марусу.

— Ни среди погибших, ни среди раненых их нет. Да и то, что она — мошенница, все это затеявшая, еще доказать надо.

— Катана докажет… — свирепо процедил сквозь зубы наместник: — а если я буду слегка неправ, сансара компенсирует ей ущерб в следующей жизни.

— Внесудебная расправа над презренной торговкой — недостойна катаны дайме рода Кучаку; — не согласился глава клана.

— Простить лисицу — более достойно?

— Ни в коем случае. Но аристократы нашего уровня в состоянии добиваться своего, не выходя за рамки существующего закона и порядка.

— Например?

— Например, несколько лет назад я устроил ей всестороннюю финансовую проверку с пристрастием. Официальные штрафы и дополнительные взятки стоили ей трети состояния. Двое стряпчих предлагали за десятую часть ее имущества разорить ее окончательно. Но сумму потребовали вперед, и я пожадничал. Но адресок этой парочки у меня остался.

От идеи кадровый военный Марусу не в восторге, катана казалась ему надежнее. Но с мнением главы клана он приучен считаться. Да и административного опыта у старшего брата очевидно больше.

Закрепляю успех, переводя разговор на дракона Тору. Едва ли он рискнет лететь в нынешнем своем состоянии. А человека с обожженным лицом найти вполне реально. Что дальше с ним делать, пусть дайме сами решают. Лично я бы попробовал договориться. За то, чтоб глава клана драконов-оборотней не натравливал своих вассалов на Мож-Ай и приплатить не грех. Но у Кучаку могут зачесаться руки пополнить коллекции драконьих голов. Их дело.

* * *

Прибытие в поместье отряда наместника в полном составе увеличило численность его обитателей едва ли ни в три раза. Что было критично с точки зрения местных продовольственных запасов. На столь многочисленных гостей кладовые опального дайме не рассчитаны.

Настроение Харуки несколько улучшилось, когда люди Марусу принялись выгружать привезенные с собой продукты. Опытный военачальник отлично понимал, самый надежный способ испортить отношения с местным населением — это начать кормить войско за их счет. Он же пришел на Озера умиротворять, а не сеять смуту, вот и запасся.

Впрочем, сильно легче на душе не стало. Тревога о хлебе насущном лишь отвлекала от главного — переживаний за мужа. Теперь отвлекаться не на что. Сердце тоскливо сжалось.

Ханава-сан успокаивает, уверяя, что все обойдется. А ей все равно страшно. Ну как убедить этого гордого человека — ее мужа, что уступить — не обязательно проиграть, признать свою ошибку можно и не теряя достоинства? А ведь его брат наверняка такой же. И как Ханава-сан собирается мирить дайме, для которых компромисс равнозначен позору?

От ощущения полной безнадежности оставалось только заплакать. Что Харуки и сделала, забравшись в дальний угол кладовки. Где ее нашел Красный колдун.

— Ревем, значит? Удачу сердим? Вон она у вас какая откормленная: сейчас как тяпнет!

Сидящая в противоположном углу крыса действительно выглядела сытой, но недовольной. Судорожные всхлипы мгновенно сменил отчаянный визг. Теперь колдуну пришлось снимать бывшую воспитанницу с верхней полки для припасов. Крыса недовольно фыркнула, передернула ушами, борясь с контузией, и неспешно удалилась.

— Тихо! Весь дом на уши поднимешь. Надо же по-тихому собрать припасы в дорогу для четверых на два-три дня.

— Что случилось? — вмиг собралась Харуки.

— Братья Кучаку собрались за головой Серого Торы. Еле уговорил взять с собой Косяку на правах зятя — почти брата.

— Четвертый — вы, Ханава-сан?

— Нет, к сожалению: породой не вышел. Ты забыла о том, что Дайки — названый брат Кучаку Икаку. Узнав, что малец спас его Галю, и Марусу-сан признал его братом.

— Почему тайно?

— Решили, что это дело чисто семейное и не хотят брать даже вассалов. А чтоб те не увязались, просто поставят их перед фактом. Хотя скорее просто друг перед другом выпендриваются.

Приободрившаяся было Харуки вновь всхлипнула.

— Все нормально. Пусть лучше в борьбе с драконом соперничают, чем напрямую друг с другом сцепятся. А Тора им вполне по плечу: пуганый, да и привык за спинами отморозков-родичей отсиживаться. Кто бы ни победил Серого, он станет безоговорочным лидером, первенство которого будет не позорно признать. А как только Икаку с Марусу разберутся, кто из них главней, все само наладится.

Харуки только судорожно всхлипнула в ответ. По ней, так не нужен ей ни дракон, ни статус первой леди острова, лишь бы у ее детей был отец. Но она слишком хорошо понимала, что Икаку-сама такой расклад не устроит. Значит ей остается только собирать мужа в опасный путь, вытирая слезы рукавом кимоно.

Наглая крыса, заслышав новые всхлипы, показалась вновь. Но толком и не пискнув, отлетела в сторону от удара сафьянового сапожка Гали. Прямо к морде местного полосатого кота. Тот опешил от случившегося на столько, что едва на лапах устоял и лишь проводил изумленно распахнутыми глазами как-то боком семенящую прочь нахалку.

— Как звать? — рявкнула Галя на кота.

— Муркэ, — ответила за полосатого Харуки.

— Мурка, ты кошка — или кто? — принялась стыдить неудачливого охотника Галя.

— Вообще-то, это кот.

— Тфу, жених — Маруся, кот — Мурка. Содом и Гоморра в чистом виде. Ладно, я по делу. Вот, порошок красного перца на всякий случай. И как только его латиносы жрут? — заворчала в очередном приступе ксенофобии Галя.

* * *

У двух крайне подозрительных отшельников, по словам колдуна Ханавы промышляющих знахарством без дозволения начальства, обожжённого Торы не оказалось. Хотя, на это не особо и рассчитывали. Все сошлись во мнении, что оборотень предпочтет лечебный грязевый вулканчик, чье содержимое обладало просто чудодейственным заживляющим эффектом. Место глухое, труднодоступное, от того не слишком популярное. И никаких свидетелей — самолечение по полной программе.

По причине все той же труднодоступности на ночь глядя в горы решили не лезть. Разбили лагерь у подножья нужного кряжа.

День напролет в седле легче всех перенес привычный к дальним походам Марусу. Что обернулось для него необходимостью стреноживать и кормить лошадей. Остальным хватило сил с горем пополам собрать ужин и наскоро его сжевать. Косяку и Дайки уснули, где сидели. Икаку тяжело поднялся и поплелся к ручью мыть посуду.

— Сдается мне, старший брат мой и глава клана последнее время предпочитал паланкин и кисть, коню и катане. Стоило ли тогда отправляться в поход на дракона? Для описания моей победы над ним хватит и Косяку.

— Каждый самурай должен уметь пользоваться кистью. Если самурай не попал кистью в глаз врага с первого раза, значит, ему надо тренировать удар кистью; — флегматично отозвался Икаку цитатой из Косякиных острот, сам того не заметив.

Марусу одобрительно хмыкнул. Самообладание было одним из тех качеств, которые дайме ценил в людях едва ли ни выше доблести. Приятно, что у брата, чье старшинство как ни крути, а придется признать публично, с этим все в порядке. Поэтому дальше Марусу предпочел говорить о деле.

— До полуночи я дежурю. Потом — ты. А на рассвете разбуди Косяку, пусть взлетит да осмотрится.

Икаку согласно кивнул. По-хорошему с Марусу надо бы поговорить, но ни темы для разговора, ни желания, ни сил. Прошлая бессонная ночь выяснения отношений, плавно перешедших в военный совет и день, за который они отмахали едва ли ни три стандартных дневных перехода к ночным беседам по душам не располагали.

Утром, пока Косяку летал на разведку, Икаку занимался завтраком. Проснувшийся Марусу осторожно принюхался. Запах от котелка шел странный, хотя и приятный.

Кажется, приподнявший крышку котелка, чтобы засыпать туда лук с рубленным яйцом и заправить варево соевым соусом, Икаку сам смотрел на дело рук своих с некоторым подозрением.

— Что это там? — лениво, словно нехотя поинтересовался Марусу.

— Гречка. Только не лапша, а просто зерна как рис отваренные.

Наместник подозрительно повозился палочками в миске.

— А что не нормальный рис?

— С рисом у нас напряженно. В основном на зиму засыпали. А кашу эту черную Тимофеевна Галя готовить надоумила. ⁽⁵⁾

Упоминание о невесте несколько примирила дайме со странным блюдом. К тому же в танском походе вещи почуднее жрать приходилось. А это — вполне ничего. Почуявший перемену настроения брата Икаку затеял светскую беседу.

— Где же брат мой встретил уважаемую Галю-сан?

— У Красного колдуна.

— Н-да? Он, что подрядился поставлять невест дому Кучаку….

— Похоже. Только вам, брат мой, он дочку золотаря подсунул, а Галя-сан — принцесса народа росску.

— Золотаря? Что за бред!

— При дворе болтали. Старики все удивлялись, как отец наш Юрасу-сама дал согласие на ваш брак.

— Забавно. Хотел бы я посмотреть на золотаря, который дает приданное в тысячу мер риса. А как у вашей принцессы с приданным?

Марусу сосредоточился на гречневой каше и вопрос предпочел не заметить. Благо, возвращение Косяку из разведки заставило сменить тему разговора.

Тропу к образованному вулканом грязевому озерку разведчик рассмотрел вполне тщательно. Впрочем, понять, что правильной дорогой идут товарищи, оказалось совсем нетрудно. Над грудой камней, обрамляющей чашу озерка торчал драконий хвост. Он опускался время от времени, но через считанные минуты взмывал в небо на двадцать тё.

— Чего это он? — шепотом уточнил Дайки.

— Подползем — увидим; — шикнули на него с трех сторон.

Серый Дракон Тора сидел на прибрежном камне и периодически опускал голову в самый центр расщелины, наполненной довольно жидкой грязью. В этот момент над камнями и поднимался демаскирующий ящера хвост. Выныривал он из грязи только чтоб воздуха глотнуть.

Долго планировать операцию захвата не стали. В драконьем обличии с Торой разбираются Косяку с Дайки. Вздумай он удрать, затерявшись средь камней в человеческом облике — его самураи встретят. Но в начале решили поговорить. Для чего Косяку уселся на спину перекинувшегося Дайки. У музыканта язык лучше всех подвешен. А маленькому и юркому дракончику-подростку проще увернуться от огненного плевка на случай, если разговаривать Тора не захочет.

— Эй, уважаемый! Подожди нырять, разговор есть! — донеслось до Серого, когда тот вынырнул в очередной раз.

Тора закрутил облепленной грязью головой так, что склизкие лепешки во все стороны полетели. Но видимо узнал голос неудачного Тетсуиного сына-уродца и успокоился.

— Наместник микадо на Мож-Ае дайме Кучаку Марусу и глава клана Кучаку дайме Кучаку Икаку предлагают тебе решить дело миром.

Для того, чтобы несколько десятков лет возглавлять клан огнедышащих отморозков, надо быть очень уравновешенным человеком. Поэтому Тора неторопливо вылез из грязевой лужи и презрительно махнул хвостом, словно от надоедливой мухи отмахнулся. Природный самурай от такой непочтительности уж за мечи схватился бы. Но Косяку самураем по рождению не был, и переговоры продолжились.

— Не психуй. Сам говорил мне когда-то, хочешь выжить, умей обуздывать свои чувства. Чем тебе могут навредить всего четверо самураев? Чего ты теряешь, поговорив с нами, Серый дракон Тора? Не хочешь оборачиваться человеком, лети к пляжу: там в прибрежных скалах для нас достаточно места, чтобы говорить с тобой, не опасаясь твоего пламени, а ты можешь писать ответы на песке.

Тора вновь покрутил головой, стараясь разглядеть собеседника. Но оба дайме залегли меж камней и не высовывались, а Дайки с седоком норовил держаться за спиной Серого и в поле зрения, а значит и в зону огненного выхлопа не попадать. Наконец Тора принял некое решение и, не удосужившись ознакомить с ним собеседников, тяжело взлетел. Дайки пристроился сзади и чуть ниже в мертвой зоне под хвостом.

Оценивать, насколько матерый драконище Тора мощнее недокормыша Косяку, братьям Кучаку некогда. Это оборотни к месту переговоров напрямую полетели, а дайме туда на своих двоих через довольно высокую, но не столько каменную, сколько песчано-щебеночную гряду перебраться надо. Перебраться без тропы и на каждом шагу рискуя подвернуть ногу из-за осыпавшегося под ней щебня или заскользившего по песку камня.

Марусу поднял глаза на брата. Икаку лез по склону несколькими тё впереди, и поспеть за ним едва получалось. Сказывался опыт лазания с Красным колдуном по скалистому побережью Мож-Ая. В таких труднопроходимых местечках засады на драконов только и устраивать.

Кроме того, это утром Марусу в душе посмеивался над придворно-чиновничьими манерами братца, который оставил в долине не только коня, но и большую часть доспеха. Теперь же он Икаку завидует. Тот словно прочел мысли наместника и бросил через плечо.

— Брат мой Марусу, вы хотя бы шлем оставьте. Потом пришлем людей, заберут. Или после полугода вашего правления на Мож-Ае, оставленная где бы то ни было вещь с гербом Кучаку может пропасть?

Марусу не ответил, но советом воспользовался.

Наконец перевалили через хребет. Мельком глянули вниз. Драконы на месте. Чего делают, разглядывать недосуг. Спускаться оказалось гораздо сложнее, чем подниматься. Нога предательски заскользила, и Марусу почувствовал, что земля его уже не держит…

…С ним так уже было однажды. Блики солнца на водной глади весело манили, но мешали хорошенько рассмотреть ленивых золотых рыб в глубине. Трехлетний Марусу перевалился через перила моста, чтобы их увидеть. Одна рыбина вдруг оказалась совсем близко. Протяни руку, и коснешься ее темной, прохладной спины. Марусу поддался мимолетной иллюзии и почувствовал, как только что такой надежный поручень перестал быть опорой. Ощущение полной свободы, когда сколько руками — ногами ни маши, от тебя уже ничего не зависит, длилось всего миг. Потом резкий толчок остановил падение. Восьмилетний Икаку сумел ухватить падающего брата за ноги. Марусу толком и испугаться не успел. Точнее, испугался он подоспевшего на шум Юрасу, начавшего отчитывать старшего сына за то, что не досмотрел за младшим. Но детские страхи забываются быстро….

… Внезапное воспоминание вместе с полетом закончилось резким рывком. Икаку держал его за пояс. «До дна расщелины десять тё, не меньше. Если он сейчас отпустит руку… То проблем у Кучаку Икаку сразу станет гораздо меньше» — без особого страха подумалось наместнику. Икаку невнятно ругался сквозь зубы, но тянул.

— Говорил же идиоту: сними доспех. Нет, уперся как… — наконец высказался внятнее глава клана, когда оба Кучаку выползли на относительно ровную площадку: — Чего развалился? Идти можешь, значит пошли.

* * *

У Харуки с утра все из рук валилось. Уговаривала себя, что все обойдется, муж не первый раз на дракона пошел. Но все без толку. Наверное, это от того, что ей просто нечем себя занять. Во время драконьих налетов поместье наполнялось беженцами, которых надо было разместить, накормить, успокоить. Для собственных страхов не оставалось ни сил, ни времени.

Теперь она предоставлена сама себе. Воины наместника вполне способны позаботиться о себе сами, и тоже по двору без дела шляются, время от времени цепляя людей Икаку-сама и друг друга на тему, кто прохлопал отъезд дайме.

Даже малышка Кацуми словно чувствует тревогу матери — засыпает, не капризничая. Уложив дочь Харуки вышла на веранду, где столкнулась с тетушкой Айме. Харуки почтительно поклонилась и поспешила прочь. Тетку мужа она побаивалась. Женщина, которая так же ждала своего мужчину, но однажды не дождалась, вдруг задержала невестку за рукав кимоно.

— Не по себе тебе, девонька. Так поплачь. Пока слезы есть. У меня так кончились. Да и беда придет, не до слез станет. Думать надо будет, как детей поднимать без мужа, но кого опереться. На племянничка Марусу-то, сердцем чую, надежды мало. Колдун, разве что. Только вот не подобает женщине клана Кучаку с колдуном связываться…

— Да что ж вы его, Айме-сан, до срока хороните-то?! — впервые осмелилась возразить грозной тетке Харуки.

— Не хочешь оплакивать раньше времени, так подбери сопли и делом займись! На худой конец топай с Марусовой Галей да колдуном медитировать. Моя вон к ним прилепилась. Весь двор заплевали. А подметать кто будет?!

Харуки заглянула на задний двор. На плоской крыше одного из сараев сидели Ханава-сан и Галя с Юко. Под ними и правда набрался изрядный холмик черно-белой шелухи.

Эти черные зерна под названием «щемечки» Ханава привез в подарок Гале-сан. Судя по ее радости, подарок ценный. Она прокалила зерна на жаровне и теперь они с колдуном ловко разгрызают их, сплевывая шелуху. Ритуал совершался в лучах закатного солнца. В его уже неярком свете лицо Гали стало умиротворенно-блаженным. Только рука, отбрасывающая гигантскую тень, мерно подносит ко рту очередную «щемечку». Прикрывший глаза Ханава-сан тоже находился на полпути к нирване. Юко к такому пути к просветлению оказалась непривычна, но удовольствие от лузганья семечек тоже получала.

Это маленькая непоседа Райки пару раз поперхнувшись, предпочла сбегать к ручью за свежей водой. Братья вот-вот вернутся и захотят напиться. Вон она семенит с полным кувшином по золотой от закатного солнца тропке. Харуки машет девочке рукой, хотя та ее наверняка не видит.

Несущийся через кусты, не разбирая дороги, конь со сбившимся на бок седлом выскочил за спиной Райки. Та испуганно замерла. Харуки закричала, закрывая лицо руками, от того, что напуганное животное неслось к воротам сломя голову, и смотреть под ноги было очевидно не склонно, а растерявшаяся девочка уже просто не успевала отскочить в сторону, и от того, что без седока мчался Рыжик Икаку-сама.

— Итить твою налево!.... — заревела рядом спрыгнувшая с крыши Гала-сан, но разве она успеет.

Когда Харуки решилась вновь взглянуть на дорогу, Рыжик стоял как вкопанный и жалобно ржал. Как он оказался в западне, загадка выше возможностей лошадиного понимания, но сейчас сзади него невесть откуда взялся миниатюрный — не больше самого Рыжика, дракон. Харуки и то не враз сообразила, что малышка Райки не просто впервые перекинулась от испуга, но и успела перелететь через несущегося на нее коня. Рыжику б самое время метнуться к воротам усадьбы, но там показалась Галя, и что-то подсказывало коню, что лучше уж иметь дело с драконом. В конце концов, Рыжик метнулся в сторону, где на безопасном расстоянии принялся изображать из себя мирно пасущуюся лошадку.

Показавшийся из-за поворота взмыленный и тоже без седока конь Марусу издалека завидел двойную опасность и заблаговременно повторил маневр собрата.

Полные мрачных предчувствий конюхи отправились ловить беглецов. Осмотревший приведенных в конюшню животных сотник отряда Марусу тихо обратился к Харуки.

— На лошадях ни ран, ни следов человеческой крови. Словно они просто с привязи сорвались.

Женщина благодарно кивнула. Еще ничего не ясно. Она должна верить в то, что он вернется. Они все вернутся.

* * *

— Возвращаются! Все четверо и на своих ногах!

Ору как можно громче, понимая, что хлопочущие во дворе у конюшни люди вовсе перестали смотреть на дорогу. А там, демоны меня побери, интересно.

Первым горделиво вышагивает Дайки. Руки засунуты за пояс так, словно они лежат на рукоятях пока по возрасту не полагающихся мальчишке мечей. Чуть сзади два дайме волокут нечто громоздкое и тяжелое. Что именно не понять из-за столба поднятой пыли. Почти в сотне тё сзади Косяку ведет в поводу двух оставшихся лошадей. И не потому что глотать поднятую господами Кучаку пыль не хочет. Просто лошади категорически отказываются приближаться к странной ноше. Неужели шкура дракона?!

Угадал. Подбежавшие воины помогают дайме развернуть рулон. И сбежавшиеся со всего поместья люди дружно ахают. В последних лучах солнца тускло блестит заканчивающийся острым шипом «чулок» в пятнадцать тё драконьей кожи с почти не осыпавшейся чешуёй. Хвост? Такого украшения поместий благородных самураев я не видел. Да чего там, и не слышал даже. Когди — клыки — чешуя не скажу, что у многих, но бывает. Головы — у троих видел, еще об одной слышал. Но чтоб хвост…. Кучаку первые.

— Кто добыл? — ахает сразу несколько воинов обоих отрядов.

— Он.

Оба дайме дружно кивают на Дайки. Парень того гляди лопнет от гордости. А вот это неожиданно. Я-то надеялся, что пусть и не победа, но хотя бы доблесть, проявленная в противостоянии дракону, позволит дайме Кучаку определить, кто главнее — наместник или глава клана. Но победа сопляка Дайки только добавляет неразберихи в клановую иерархию рода.

Впрочем, внешне они реагируют друг на друга гораздо дружелюбнее, чем перед отъездом. Пока Икаку размазывает пыль по потному лицу подолом некогда белого хаори, запасливый Марусу достают из-за пазухи флягу с водой, но первым предлагает напиться старшему брату. Тот уже вовсю распоряжается, придавая ликованию толпы осмысленно-деловой характер. Подчиняясь воле Икаку-сама, подбежавшие слуги подхватывают и правда сильно хромающего наместника на руки и несут в дом. Черт! Опять вперед ногами, и это опять категорически не нравится Гале-сан.

* * *

— Ох, горе ты мое луковое, вон Икаку Юрасович-то и причесаться, и переодеться как на пир успел, а ты?!

Это Галя-сан тихо выговаривает своему Марусу за внешний вид. Нет, умыться — переодеться успел и он. Только соревноваться с пижонистым братцем ему просто бессмысленно. Выглядеть неотразимым в любых обстоятельствах — явный талант главы клана Кучаку, который его младшему брату не достался.

Кроме уснувшего героя Дайки остальные участники похода на Тору собрались что бы обсудить ситуацию. Ну и похвастаться передо мной и сотниками, куда ж без этого.

Правда, на военный совет собрание не особо похоже, прежде всего потому, что не только Марусу пришел на него с девушкой. Харуки вцепилась в кимоно мужа так, что ее только вместе с рукавом оторвать можно. А положение опального дайме обязывает быть бережливым. Вот вместе и пришли. Косяку же в человечьем облике вообще говорить «нет» своей Юко не умеет.

Рассказ начал чуть смущенный тем, что при столь значимых господах приходится говорить, а не петь, Косяку.

— В общем, пока мы пробирающихся через скалы господ дайме ждали, я пытался растолковать Торе, что не нападать на Мож-Ай может оказаться гораздо выгоднее нападений. Он выслушал, вроде бы спокойно, но потом, когда Кучаку-доно предложил ему озвучить его условия договора о ненападении, Серый молча взлетел. Резко так верх взял, сразу на полном форсаже. А Дайки вцепился ему в хвост и рванул. Хотел задержать, дурень. Только Серый линяет сейчас, вот старая кожа с хвоста сошла и в зубах у парня осталась. Сам же Тора улетел…

— Но обещал вернуться; — мрачно подытожил Икаку.

— Раньше весны едва ли. Пока новая чешуя не окостенеет, Серый носа из своей пещеры не высунет. Неприлично это — на людях в новой шкуре показываться. Все равно, что Кучаку-доно средь кучи народа вслух ляпнет, что голоден. ⁽⁶⁾ Это какие же деньжищи ему Ронгику посулила, если он во время линьки вылететь не постеснялся….

— Зато весной огребем по полной, — буркнул Марусу.

— Ну, весной-то они по любому препрутся, — успокоил брата Икаку.

— Слушай, Косяку, а ты случаем линять не собираешься? — голос успокоенного Марусу стал тих и вкрадчив. — Если его величеству микадо подарить такой же хвостик, то богоподобный опалу с Икаку-сама точно снимет.

Косяку нервно завозился под плотоядными взглядами собравшихся. Тему, правда, развивать не стали, но оборотень зря этому обрадовался, оба дайме взяли идею на заметку, так что в положенный срок подарок у микадо будет. Теперь же занялись насущным.

Марусу встает и орет, словно на базарной площади или перед войском:

— В связи с драконьей опасностью, нависшей на этой частью острова, властью, данной мне богоподобным микадо, верноподданнически повелеваю брату моему дайме Кучаку Икаку создать потребные для обороны сооружения и отряды, на что выделяю средств и припасов по нормам армии его величества.

Икаку тоже поднимается на ноги, трижды кланяется при упоминании имени богоподобного и отвечает с должной смесью почтения и энтузиазма.

— Будет исполнено, наместник!

При этом старший Кучаку успевает бросить на меня вопросительно-повелевающий взгляд. Да понял уже. Систему оборонительных сооружений мне придется создавать на десятую часть от выделенных средств. Остальное глава клана прикарманит, просто чтобы нормально перезимовать. Ладно, справимся.

Кучаку Марусу благосклонно кивает опустившемуся на свое место брату. Но сам садиться не спешит.

— Покорно прошу главу клана Кучаку благородного Икаку-доно о милости: согласии на брак.

— И кого же брат мой Марусу-сама хочет ввести в дом Кучаку? — подхватил церемонную ахинею Икаку.

— Достойная принцесса народа росску Тимофеевна Галя-сан.

— Что ж… Девица сия уже завоевала любовь народа нашего своей набожностью и храбростью, проявленными в Храме. Кроме того, великодушие и сострадание к вынужденным покинуть родину свойственно нашему роду, — кажется одобрил выбор брата глава клана. — Только, как у нее с приданным?

И оба на меня смотрят. Караул! Грабят!

— Три меры жареных семечек, коробка чокоатля и Косяков хвост.

«И не иеной больше, феодалы недорезанные!» — но это уже про себя. Но Кучаку Икаку вроде бы согласен и на коробку чокоатля. Во всяком случае, его взор вновь обращен на брата.

— Кроме того, не кажется ли наместнику, что Храм, в стенах которого явилась народу ваша будущая супруга, находится в ненадлежащем состоянии?

Разговор мирно перетекал на хозяйственные темы.

* * *

В обычные весенние сроки драконы не налетели. Ни на Темные Тараканьи озера, ни на какой другой район Мож-Ая. И Косяку их приближения не чувствует, а он зов собирающихся в стаю драконов безошибочно слышит.

Икаку раздраженно отодвигает в сторону отчеты наблюдателей. Может вообще не прилетят? Ага, как же, размечтался. Только сперва дни любования сакурой испортят гады. Вишня зацветет со дня на день, а тут вместо покойной благодати в душе сиди и дергайся: прилетят — не прилетят.

— Икаку-сама, к вам Ханава-сан.

Ну вот, началось. Дайме нетерпеливым жестом приглашает прибывшего войти. Они достаточно давно и близко знают друг друга, чтобы обходиться без лишних церемоний. Красный колдун неспешно опускается на предложенную циновку. С виду он безмятежен. Но это ничего не значит. И на лице самого дайме нет и следа тревоги или нетерпения. Впрочем, пыткой пустой светской беседой Ханава-сан увлекаться не стал и сразу перешел к делу.

— Драконы на Мож-Ай не прилетят, но от этого не легче. Подаренный микадо хвост Косяку-сана возымел неожиданные последствия. Естественно, что, поднося этот дар, Марусу-сама рассказал не про линяющего музыканта, а про славную победу над матерым драконищем — главой мощного клана. При двое этот рассказ передавался из уст в уста и в конце концов дошел до ушей Серого Торы. Тот решил, что это про него и сильно обиделся на микадо.

— Он готовит налет на Киото?! — всполошился Кучаку.

— Еще интереснее. Три дня назад стая драконов пожгла столицу кхмеров Пень-Пнем. Причем тамошние правители уверены, что по наущению нашего микадо. Который и не микадо вовсе, а черный колдун на троне. Это я цитирую! — быстро уточнил Ханава, заметив дернувшуюся к мечу руку дайме.

— И что теперь?

— Война, что ж еще. Только кхмеры — не танцы, тут у его величества может и получится чего. Микадо уже собирает войско. Так что Марусу-сама со дня на день получит приказ его возглавить, а вы готовьтесь занять пост наместника.

Конец третьего свитка.

---

1) Цудзуми — небольшой барабан.

Вернуться к тексту

2) Мисо — продукт традиционной японской кухни, паста из соевых бобов, риса, ячменя или пшеницы, ферментированный особым видом плесневого грибка.

Вернуться к тексту

3) тохики-Натто — традиционная японская еда из сброженных соевых бобов.

Вернуться к тексту

4) Действительно из сети — Кодекс самурая:http://www.gamer.ru/Total War: Shogun 2 — Кодекс самурая — путь воина Полная версия.

Вернуться к тексту

5) Согласно В.В. Похлебкину, традиционный рецепт русской гречневой каши, которая заправляется белыми сушеными грибами, луком и крупно рубленным вареным яйцом. масло, естественно, сливочное, а не соевый соус.

Вернуться к тексту

6) Действительно, публичное заявление о том, что самурай голоден, считается крайне неприличным. Окружающие сами об этом догадываться должны.

Вернуться к тексту

Show must go on.

(Queen)

Шестнадцатилетний Ахихиро приехал в родительский дом после года при дворе микадо вместе с вернувшимся из очередного похода дядей Марусей. Время взаимных приветствий, подарков, женских ахов-охов и мужских рукопожатий уже миновало. Теперь все разошлись в кружки по интересам. Женщины слушают тетю Галю, которая везде неотлучно следует за мужем-полководцем. А значит в курсе последней континентальной моды. Ахихиро поболтал маленько с молодежью, но решил, что делу — время, а потехе — час, отправился к отцу.

Братья Кучаку сидели на тенистой веранде. Юноша почтительно замер на пороге.

— Разрешите, отец.

— Проходи, сын мой. У тебя ко мне дело? — с чуть наигранным недовольством кивнул ему Икаку-сама.

— Да, отец.

— Излагай.

— Я полюбил девушку и хочу на ней жениться.

— Ну и? ...

— Она… это … — вдруг густо покраснел Ахихиро.

— Вы познакомились в портовом кабаке в районе доков? — начал задавать наводящие вопросы дайме.

— Нет, при дворе. Только там мы и можем встречаться.

— Но она неподобающего рода?

— Что ты, отец!

— Ее родители — люди крайне строгих правил, а ребенок родится уже к осени? — выдал очередную версию Икаку.

— Нет же! То есть она действительно воспитывалась в строгости, но мы всего лишь целовались и то нечасто…

— Тогда в чем проблема? Она уродлива? Бедна, как монастырская крыса? Или замуж за тебя не хочет? Что не так?! — не выдержал наконец Кучаку-старший.

— Почему обязательно не так? — все еще мялся младший.

— С девочкой все так: умница, красавица, влюблена в нашего Ахихиро как кошка, — наконец вмешался в разговор до этого молча ухмыляющийся Марусу. — Просто она — дочь микадо.

— И что его величество?

— Пока ничего. Сидит на троне ровно, дышит через нос. Но это от того, что не в курсе. Узнает — едва ли обрадуется.

— Уф, слава буддам, а то я уж подумал, сынуля не в нас уродился. Но теперь пусть только попробует кто вякнуть, что он — не Кучаку!

— Свататься на Дайки полетим или….