Гарри Поттер: Тени предков (джен)

Утренний луч, пробившийся сквозь щель в занавеске чулана, осветил пылинки, кружащиеся в воздухе как крошечные звёзды. Гарри приоткрыл глаза и тут же зажмурился — в висках пульсировала тупая боль. Шесть тридцать. Ровно в шесть тридцать тяжёлые ботинки Вернона Дурсля загрохотали по лестнице, отсчитывая секунды, словно метроном наказания.

Он сел на узкой койке, потянулся к полотенцу, висящему на гвозде. Воздух в чулане был густым, пропитанным запахом старой древесины и пота. Гарри провёл ладонью по полке — пальцы оставили чёткий след в сером слое пыли. В гостиной, он знал, ни одной пылинки. Петуния каждое утро обходила дом с белой салфеткой, проверяя углы, карнизы, плинтусы. Одно пятно — скандал. Одно опоздание с уборкой — наказание.

Тихо приоткрыв дверь, Гарри вышел в коридор. Из кухни доносился запах подгоревшего тоста и кофе. Дадли хохотал, стуча ложкой по столу. Вернон что то бурчал о пробках на М4. Гарри глубоко вдохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и вошёл.

— Наконец то, — бросила Петуния, не глядя на него. На ней был идеально отглаженный халат, волосы уложены в тугой узел. — Завтрак на столе. И не вздумай трогать варенье. Это для Дадли.

На тарелке лежал один тост, чёрный по краям, с каплей масла, растёкшейся, как слеза. Гарри сел на край стула, стараясь не касаться Дадли. Тот, ухмыляясь, макнул блин в клубничный сироп — и вдруг резко дёрнул рукой, будто нечаянно. Сироп плеснул в сторону, упав на тарелку Гарри.

— Смотри, что ты делаешь! — выкрикнул Дадли, указывая на капли рядом со своей тарелкой. — Из за тебя всё залито!

Петуния обернулась. Глаза сузились. Она шагнула ближе, внимательно осмотрела скатерть — ни единого пятна. Но лицо её уже налилось гневом от самой возможности нарушения порядка.

— Ты что, не видишь, где сидишь? — её голос звучал тихо, но в нём сквозила угроза. — Ещё одна капля — и будешь отстирывать вручную. И без ужина.

Гарри сжал вилку так, что костяшки побелели. Он ничего не сказал. Слова здесь не работали. Только действия. Только подчинение. Вернон, допивая кофе, бросил через плечо:

— После завтрака — уборка. Полы, плинтусы, подоконники. Чтобы ни пылинки. А не то…

Он не закончил фразу. Гарри и так знал: «а не то» означало чулан, запертую дверь, тишину на три дня. Мальчик встал у раковины, включил воду. Тёплая струя потекла по рукам, смывая крошки, но не чувство пустоты в груди. Раковина была слишком высока для его семилетнего роста — пришлось встать на табуретку. Сначала он снял остатки пищи деревянной лопаткой — Петуния строго следила, чтобы ничего не забивало слив. Затем налил в таз тёплой воды, капнул моющего средства и начал мыть. Каждую вещь — отдельно:

— тарелки: протереть губкой с обеих сторон, особое внимание углам и ободку;

— чашки: проверить, нет ли разводов внутри, тщательно промыть ручки;

— ложки и вилки: прочистить зубцы и углубления, убедиться, что нет следов пищи.

После мытья Гарри ставил посуду в дуршлаг, чтобы стекла вода, а затем вытирал полотенцем до скрипа. Он знал: если останется хоть один развод или капля, придётся перемыть всё заново.

Петуния стояла в дверях, наблюдая. Её взгляд скользил по тарелкам, как рентген. Она подошла, взяла одну, повертела в руках, поднесла к свету.

— Эта мутная, — сказала она, указывая на едва заметный развод у края. — Перемой.

Гарри молча взял тарелку, снова погрузил в мыльную воду. Он тёр её губкой, сполоснул под проточной водой, вытер насухо и протянул Петунии. Та осмотрела, кивнула:

— Теперь нормально. Но если ещё хоть одна будет неидеальной — наказание знаешь.

Когда последняя чашка заняла своё место в шкафу, Гарри ещё раз окинул взглядом кухню. Всё блестело. Ни намёка на беспорядок. Он медленно выдохнул — первый рубеж пройден. Но расслабляться нельзя: впереди целый день мелких поручений, молчаливых укоров и осторожных движений по дому, где каждая вещь словно кричала: «Ты здесь лишний».

Он на мгновение задержался у окна над раковиной. За стеклом раскинулся ухоженный сад Дурслей — идеальный, как и всё в этом доме. Аккуратно подстриженные кусты, ровные дорожки, клумбы с геометрически выверенными цветами. Гарри вспомнил, как однажды попытался помочь с прополкой и получил выговор за то, что выдернул не тот цветок. «Ты только портишь», — сказала Петуния, стряхивая землю с перчаток. Сейчас сад казался ему параллельным миром — красивым, но чужим. Миром, где нет места мальчику из чулана.

Гарри тихо вышел из кухни, стараясь не шуметь. Проходя мимо гостиной, он уловил обрывок разговора:

— …совершенно не умеет себя вести, — донёсся голос Петунии. — Вечно путается под ногами.

— Пусть будет благодарен, что мы его кормим, — отрезал Вернон.

Гарри ускорил шаг. Он давно научился не слушать. Не впитывать. Просто двигаться дальше. В его голове мимолётно пролетел довольно странный монолог: «Слова не работают. Только действия. Только подчинение. Но однажды… однажды я найду способ. Я найду правило, по которому смогу играть. И тогда они увидят. Они все увидят».

Дождь, не утихавший с ночи, превратил дорогу к школе в полосу препятствий. Гарри шёл, стараясь ступать в чужие следы — так меньше хлюпала вода в старых ботинках. За спиной раздавался хохот Дадли: тот нарочно прыгал по лужам, обдавая брата брызгами.

— Смотри, куда идёшь! — крикнул Гарри, когда очередная волна грязи окатила его штаны.

Дадли лишь ухмыльнулся, ускорил шаг и вдруг резко толкнул Гарри в спину. Тот не удержался, упал в глубокую лужу. Вода залилась в ботинки, холодная, как лёд.

— Сам виноват, — бросил Дадли, не оборачиваясь. — В школе все будут смеяться.

Гарри поднялся, сжимая порванный портфель. Внутри что то хрустнуло — вероятно, тетрадь по математике. Он отряхнул одежду, но грязь уже въелась в ткань. «Опять будут говорить, что я неряха», — подумал он, глядя на тёмные разводы.

Школа святого Грогоруса стала неизбежным выбором — и решение это диктовалось не заботой о Гарри, а удобством Дурслей. Всё началось с того, что Дадли должен был учиться в приличной школе: с хорошей репутацией, близостью к дому и обязательными внеурочными занятиями по плаванию и боксу. Когда выяснилось, что единственная подходящая школа в их районе уже набрала классы на будущий год, Петуния забеспокоилась всерьёз.

— Нельзя, чтобы Дадли отставал, — твердила она Вернону за ужином. — У него должно быть всё как у других мальчиков из хороших семей. Он должен заниматься спортом — это формирует характер. Бокс особенно полезен для мальчика: учит дисциплине, умению постоять за себя.

Вернон, хмурясь, перебирал брошюры.

— Вот эта, — он ткнул пальцем в «Святой Грогорус», — недалеко. И набор ещё идёт. Там есть секция бокса — как раз для Дадли.

Петуния брезгливо взяла листок.

— «Для детей из сложных семей», — прочла она вслух. — Ты хочешь, чтобы наш сын ходил туда? Это же… это же не для нас.

— А куда? — рявкнул Вернон. — В ту, где очередь с января? Или в ту, где требуют справку о доходах и три рекомендации? Дадли не может ждать. А эта — под боком. И расписание удобное: утром учёба, после обеда — тренировки.

— Но репутация… — начала Петуния, но осеклась. Она уже видела выход.

— Мы запишем и Дадли, и… его, — она кивнула в сторону чулана, будто Гарри мог услышать. — Так будет проще. Никто не спросит, почему он там. Просто брат Дадли. Никто не станет копаться. А Дадли получит свой бокс и нормальное расписание.

Вернон кивнул. План был прост: два мальчика — один маршрут, одна школа, один надзор. Дадли получит «нормальное» образование и возможность заниматься боксом, а Гарри — присмотр. И никаких лишних вопросов. Так Гарри оказался в классе рядом с Дадли — не потому, что ему хотели дать шанс, а потому, что так было удобнее контролировать.

В классе пахло мелом и мокрыми плащами. Гарри сел за последнюю парту, стараясь стать незаметным. Учитель, мистер Харпер, даже не взглянул на него, когда тот вошёл.

— Итак, домашнее задание, — начал Харпер, проводя пальцем по списку фамилий. — Поттер!

Гарри вздрогнул. Он поднял руку, собираясь объяснить, что не успел закончить упражнения (вечером Вернон заставил переклеивать обои допоздна), но учитель оборвал его:

— Если не знаешь, молчи. Не трать моё время.

Класс засмеялся. Лиза Картер, сидевшая впереди, обернулась и показала на его порванный портфель:

— У него одежда из мусорки!

— Он пахнет как собака, — добавил Том Смит, сморщив нос.

Гарри сжал кулаки под партой. Слова застряли в горле. Он знал: если ответит, станет только хуже. Лучше молчать. Лучше терпеть. Когда прозвенел звонок с урока, Гарри замер. Он знал: сейчас начнётся. Перемена — время охоты. Дадли и его приятели ждали таких моментов, как охотники ждут выхода зверя на опушку.

Он метнулся к запасному выходу, но услышал за спиной хохот.

— Глядите, куда побежал! — завопил Том Смит.

— Лови его! — рявкнул Дадли.

Гарри рванул по коридору, сердце колотилось о рёбра. Поворот, ещё один — но они уже окружали его, смеясь, толкая друг друга, наслаждаясь погоней. Он выскочил через боковую дверь во двор — и тут увидел открытый мусорный контейнер. Единственный шанс.

Не раздумывая, он перелез через край и с глухим стуком упал в кучу пакетов. Внутри было темно, тесно и ужасно воняло — какая то тухлятина, смешанная с запахом прокисшего супа и мокрого картона. Гарри вжался в угол, стараясь не дышать полной грудью, прислушиваясь к голосам сверху.

— Куда он делся?

— Может, в туалет спрятался?

— Да ладно, найдём. Он не мог уйти далеко.

Шаги отдалялись. Гарри сидел, обхватив колени, чувствуя, как грязь пропитывает одежду. Время тянулось бесконечно. Наконец, когда всё стихло, он осторожно приподнялся.

Среди мусора что то блеснуло. Он потянулся — это была книга. Обложка потрёпанная, углы загнуты, но название читалось чётко: «Вильгельм Завоеватель: путь к власти».

Дрожащими руками он вытащил её, стёр грязь с корешка. Страницы внутри оказались целыми — лишь немного помятыми. Гарри прижал книгу к груди. Это был не просто случайный хлам. Это было… спасение. Он выбрался из контейнера, огляделся. Никого. Бегом к библиотеке — туда, где можно спрятаться по настоящему. Библиотекарь, миссис Грей, лишь мельком взглянула на него, заметив грязный рукав и ссадину на колене, но ничего не сказала. Гарри юркнул в дальний угол, сел на пол за стеллажами и открыл книгу. «Он пересёк Ла Манш с горсткой людей. Он взял то, что хотел. Он правил». Гарри провёл пальцем по строчкам. Впервые за день он почувствовал — что то внутри него шевельнулось. Не страх. Не стыд. Что то другое. Он листал страницы, впитывая каждое слово:

— о баронах, поднявших восстания против тиранов;

— о купцах, ставших лордами благодаря хитрости и упорству;

— о королях, отвоёвывавших свои права, несмотря на изгнание.

«Они начали с нуля, — думал Гарри. — Они не сдались. Значит, и я смогу».

Он закрыл книгу, прижал её к груди. Теперь у него было что то своё. Что то, что никто не мог отобрать. После уроков дождь усилился. Гарри шёл медленно, всё ещё сжимая книгу под курткой. Одноклассники смеялись над его потрёпанным видом, но он почти не слышал их. В голове звучали слова из книги: «Сила — не в мече, а в уме. Побеждает тот, кто знает правила». У калитки дома № 4 по Тисовой улице его ждал Дадли.

— Ну что, герой? — ухмыльнулся он, пиная камень. — Опять все смеялись?

Гарри промолчал. Он прошёл мимо, стараясь не замечать, как брат швыряет камешки ему в спину. Внутри дома уже пахло подгоревшим тостом. Петуния стояла у стола, скрестив руки.

— Где твой портфель? — спросила она, заметив рваный край.

— Порвался, — тихо ответил Гарри.

Она вздохнула, будто он нарочно испортил вещь.

— Опять будешь просить новый? Мы не обязаны покупать тебе всё, что ты сломаешь.

Гарри опустил глаза. Он знал, что спорить бесполезно. В своей каморке под лестницей он сел на койку, прижав к груди книгу по истории, найденную в мусорном баке. Страницы шелестели под пальцами, словно крылья птицы, готовой к полёту. «Они начинали с нуля. Они не сдавались. Они меняли правила. А здесь правила меняют меня. Но однажды… однажды я найду способ играть по своим». Он закрыл глаза, представляя замок из книги — высокий, неприступный, с флагом, на котором был бы его герб. «Я не буду таким, как они. Я не буду невидимым». За окном всё ещё шёл дождь, размывая границы между прошлым и будущим. Но внутри Гарри что то твёрдо встало на место. Что то, что уже нельзя было стереть.

Следующие несколько недель превратились для Гарри в череду одинаковых дней — словно кто то штамповал их один за другим, не утруждая себя деталями. Утро начиналось с окрика Петунии:

— Вставай! Завтрак на столе, но если опоздаешь — сам виноват.

Завтрак — кусок чёрствого хлеба с тонким слоем маргарина и чашка слабого чая. Дадли получал яичницу с беконом и тосты с джемом, но Гарри давно научился не смотреть в его сторону. Он ел быстро, не поднимая глаз, чтобы не ловить презрительные взгляды.

В школе всё шло по накатан猛ой: мистер Харпер по прежнему игнорировал его попытки ответить, Лиза Картер и Том Смит изощрялись в насмешках, а Дадли с приятелями устраивали «охоту» на перемене — теперь уже не раз в неделю, а почти ежедневно. Но у Гарри появился тайный ритуал. После уроков, прежде чем отправиться домой, он заходил в библиотеку. Миссис Грей, кажется, даже не замечала его присутствия — она лишь кивала, когда он брал очередную книгу, и возвращалась к своим делам. Для Гарри это было лучше любых слов одобрения.

Он читал всё подряд: историю, географию, даже старые энциклопедии по естествознанию. Но особенно его тянуло к биографиям — к историям людей, которые начинали с нуля и добивались своего. Однажды он наткнулся на книгу о Наполеоне. На обложке — маленький человек в сером плаще, стоящий на холме перед огромной армией. Гарри долго разглядывал картинку, потом открыл первую страницу. «Он был никому не нужен. Его считали ничтожеством. Но он взял то, что хотел». Эти слова отозвались в нём глухим эхом. Он листал страницы, впитывая каждую деталь: как Наполеон учился в суровых условиях, как он завоёвывал доверие солдат, как превращал поражения в победы. «Он не сдался, — думал Гарри, сжимая книгу в руках. — И я не сдамся». В один из дней мистер Харпер объявил о контрольной по математике.

— Все должны сдать работы до конца урока, — сказал он, раздавая листы. — Никаких поблажек.

Гарри знал, что не справится. Вечером накануне Вернон заставил его мыть окна до полуночи, и на уроки времени почти не осталось. Он смотрел на задачи, строки сливались перед глазами.

— Поттер, — голос Харпера прозвучал как удар хлыста. — Ты опять не готов?

Класс засмеялся. Лиза Картер обернулась, скривив губы:

— Конечно, он же не умеет считать. Только мусорные баки открывать.

Гарри сжал карандаш. Внутри что то закипало — не страх, не стыд, а что то горячее, незнакомое. «Я могу. Я знаю ответы», — пронеслось в голове. Он опустил голову и начал писать. Медленно, но уверенно. Он не думал о насмешках, не слушал шёпотки. Он просто решал задачи — одну за другой. Когда прозвенел звонок, он положил лист на стол учителя. Харпер мельком взглянул на него и фыркнул:

— Посмотрим, что тут у нас.

На следующий день Харпер, к удивлению класса, вернул работы молча. Лишь когда все уже собрались выходить, он сказал:

— Поттер. Останься.

Гарри замер. Что теперь? Наказание? Вызов к директору? Харпер положил перед ним его лист. Вверху стояла оценка: «Хорошо».

— Не ожидал, — сказал учитель, впервые глядя ему прямо в глаза. — Но это честно. Ты заслужил.

Гарри молча кивнул и вышел. Внутри него что то дрогнуло — не радость, нет, а скорее удивление: его труд признали. Его усилия заметили. Дома всё было как обычно. Петуния ворчала из за грязной обуви, Дадли хвастался очередной победой на боксёрском ринге. Гарри молча прошёл в свою каморку, зажёг маленький фонарик (лампочку ему не разрешали) и достал книгу о Наполеоне. Он открыл страницу с портретом полководца. «Ты не один, — казалось, говорил тот. — Все великие начинали с того, что их не замечали. Но они не сдавались». Гарри достал старый блокнот, который прятал под матрасом. Дрожащими пальцами он вывел на первой странице: «Правила игры». Потом, медленно подбирая слова, написал: не показывать страх, учиться всегда и везде, не ждать помощи, помнить, что он — это он. Гарри закрыл блокнот, спрятал его и лёг на койку. За окном снова шёл дождь, но теперь он казался не угрозой, а союзником — тихим, настойчивым, смывающим следы прошлого. «Однажды, — подумал Гарри, закрывая глаза, — я перестану прятаться». И впервые за долгое время ему не показалось, что это — просто мечта.

День подошёл к концу, но для Гарри испытания не закончились. Когда он, едва переступив порог дома, собрался тихо проскользнуть в свою каморку, из гостиной донёсся голос Вернона:

— Поттер! Иди сюда. Поможешь мне с плинтусами.

Гарри замер, потом медленно повернулся. В гостиной царил хаос: рулоны обоев, банки с клеем, инструменты разбросаны по полу. Вернон стоял посреди комнаты, хмуро разглядывая свежепоклеенные стены.

— Надо закрепить плинтусы по периметру, — бросил он, не глядя на Гарри. — Возьми молоток и долото. И не вздумай ломать доски — они дорогие.

Гарри молча взял инструменты. Руки слегка дрожали: он знал, что любая ошибка обернётся криком, упрёками, а то и чем то похуже. Он опустился на колени у стены, примерил плинтус, начал аккуратно вбивать гвозди. Вернон наблюдал, время от времени бросая короткие замечания:

— Медленно.

— Не так.

— Ты что, никогда молотком не держал?

Гарри стиснул зубы. Он старался сосредоточиться, но напряжение сковывало движения. Мысли метались: успеть до темноты, не вызвать новый взрыв гнева, сделать хоть что то правильно. Он поднял молоток, прицелился, но в последний момент рука дрогнула — удар пришёлся не по гвоздю, а по краю паркетной доски. Древесина треснула с сухим щелчком. На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Потом — взрыв.

— Ты что наделал?! — Вернон подскочил к нему, лицо побагровело. — Это паркет! Настоящий дуб! Ты его испортил!

Не успел Гарри и слова сказать, в комнату ворвалась Петуния. Её голос взлетел до пронзительного визга:

— Я так и знала! Он всё ломает! Всё портит! Ему нельзя доверить ничего!

Она шагнула к нему, глаза горели гневом.

— Ты бесполезен! Ты только и умеешь, что мешать!

Гарри молчал. Он стоял, опустив голову, сжимая в руке молоток, словно тот мог защитить его. Внутри что то сжималось — не страх, нет. Что то другое, горячее, незнакомое. Оно поднималось из глубины, вытесняя привычную покорность. «Почему они меня вечно ругают? — пронеслось в голове. — Я просто делаю, что они мне говорят, помогаю им! Они просто не видят этого…» Вернон схватил его за плечо, резко встряхнул:

— Завтра будешь сам исправлять. Найдешь способ. А пока — вон отсюда!

Гарри выпустил молоток из рук и молча вышел. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он не бежал — шёл, выпрямив спину, хотя всё внутри требовало свернуться клубочком и исчезнуть. В каморке под лестницей он зажёг фонарик. Свет дрожал, как и его руки, но теперь это была не дрожь страха — это было что-то похожее на гнев. На обиду. На пробуждение. Он достал книгу о мятежных баронах, которую нашёл в библиотеке несколько дней назад.

Он листал страницы, пока не нашёл то место, которое искал. Слова, будто высеченные в камне, смотрели на него: «Бароны знали: король видит в них лишь инструмент. Но они не были инструментами — они были людьми. И когда терпение иссякло, они подняли мечи. Не ради власти. Ради права быть собой». Гарри достал карандаш. Рука дрожала, но он твёрдо провёл линию под этими строками. Потом ещё одну — под следующими словами: «Мятеж начинается не с крика. Он начинается с мысли: „Я не таков, как они думают“». Он закрыл глаза, представляя себе этих баронов — гордых, упрямых, не желающих подчиняться чужой воле. Они не просили разрешения быть собой. Они просто были. Их тени стояли рядом с ним в этой тесной каморке, словно молчаливые союзники. «Я тоже», — подумал он.

Фонарь мерцал, отбрасывая танцующие тени на стены. Они извивались, как живые, будто шептали: «Ты не один. Ты сильнее, чем думаешь». Гарри почувствовал, как внутри него что-то встаёт во весь рост — не агрессия, не злость, а твёрдое знание: он имеет право на существование. На своё „я“. Он снова открыл книгу и на последней странице, дрожащей рукой, вывел: «Я не испорчен. Я — это я». Потом погасил свет и лёг. За окном шёл дождь, но теперь он звучал иначе — не как плач, а как барабанный бой. Ритмичный, настойчивый, зовущий вперёд. Гарри прижал книгу к груди, чувствуя, как её страницы согревают его изнутри. И в этой темноте, под этот ритм, он впервые позволил себе подумать: «Я буду сопротивляться». Мысль не пугала его. Она наполняла странной, новой силой. Он закрыл глаза, и перед ним пронеслись образы: бароны с мечами, Наполеон на холме, Вильгельм, пересекающий Ла Манш. Все они начинали с того, что их не замечали. Все они шли против течения. И все они победили — хотя бы в одном: в праве быть собой. Дождь стучал по крыше, как метроном, отсчитывающий время перемен. Гарри лежал, слушая этот ритм, и знал: завтра будет трудно. Но он больше не будет молчать. Он больше не будет прятаться. Он будет бороться — тихо, упорно, каждый день. Потому что он не испорчен. Он — это он.

Гарри лежал, прижав к груди книгу о мятежных баронах. Взгляд скользил по темноте, где тени от дождя на стене складывались в причудливые узоры, напоминавшие древние символы. В голове снова и снова звучали строки, которые он подчёркивал карандашом: «Имей мужество пользоваться собственным умом“». Постепенно усталость взяла своё — глаза закрылись, дыхание выровнялось. И почти сразу он оказался в другом месте, словно невидимая рука перенесла его сквозь сон.

Он стоял на холме. Ветер трепал волосы, а воздух был совсем иным — не затхлым, как на Тисовой улице, а чистым, густым, настоящим. Впереди, на самом гребне, возвышался замок. Не готический, не средневековый — но величественный, будто выросший из камня и времени. Его стены ловили последние лучи заката, переливаясь янтарём и медью. На воротах красовался герб — строгий щит с изящной окантовкой из сияющего золота. В центре, словно оживая под взглядом Гарри, возвышалось мифическое существо: химера. Её львиная голова с гривой, пылающей как закатное солнце, смотрела вперёд с царственной невозмутимостью. За спиной расправлялись мощные орлиные крылья, готовые в любой миг поднять чудовище в небеса. А вместо хвоста — восемь змеиных шей, извивающихся в причудливом танце, каждая увенчана клыкастой пастью. Существо словно воплощало в себе силу, хитрость и неукротимую волю к победе. Гарри шагнул вперёд. Земля под ногами ощущалась твёрдой и живой — он чувствовал её пульс. У подножия замка толпились люди. Они не кричали и не смеялись — они ждали. Когда он приблизился, все как один склонили головы. Не униженно, не раболепно — с уважением, с признанием.

— Ты знаешь правила, — прозвучал голос. Негромкий, но проникающий в самую глубь души. — Теперь играй.

Гарри обернулся, пытаясь найти того, кто это сказал. Но вокруг не было никого — только ветер, замок и люди внизу.

— Играть… как? — спросил он, и вопрос повис в воздухе, словно эхо.

Голос не ответил. Вместо этого герб на воротах вспыхнул — не огнём, а светом, который не жёг, а наполнял. Гарри почувствовал, как в груди что то расправляется, словно крылья, которые долго держали в клетке. Он поднял руку — и замок откликнулся. Ворота медленно раскрылись. Внутри ждал коридор, уходящий в бесконечность. По обе стороны выстроились двери, каждая с табличкой, но надписи размывались, как только он пытался прочесть их.

— Выбери, — прошептал голос, и в этом шёпоте слышалась не угроза, а обещание.

Гарри сделал шаг вперёд, ощущая, как каждый камень под ногами отзывается на его присутствие. Он уже готов был протянуть руку к первой двери, когда…

Резко открыл глаза. В каморке было темно, но сквозь щель под дверью пробивалась бледная полоска света. Где то за стеной слышался шёпот Петунии:

— Опять всю ночь горел свет! Почему он его не выключил? Бесполезный мальчишка!

Гарри сел, всё ещё чувствуя на коже тепло того света из сна. Книга лежала на груди — тяжёлая, настоящая. Он осторожно провёл пальцами по обложке, словно проверяя: не исчезло ли всё, как исчезает сон при пробуждении. Нет. Что то изменилось. Не снаружи — внутри. Он вспомнил герб: золотой щит, химера с львиной головой, орлиными крыльями и змеиными хвостами. Почему именно это существо? Почему оно казалось таким… родным? Вопросы роились в голове, но вместо тревоги он ощущал странное спокойствие — будто получил ответ, не зная вопроса. Химера не просто охраняла замок. Она словно говорила: «В тебе есть всё — сила льва, зоркость орла и хитрость змеи. Ты достоин». Медленно поднявшись, Гарри спрятал книгу под матрас. Движения были осторожными, но не испуганными. Впервые за долгое время он не чувствовал себя маленьким, грязным, ненужным. Вместо этого внутри разрасталось новое ощущение — потенциал. За окном рассветало. Небо из чёрного становилось серым, потом бледно розовым. Капли дождя на стекле отражали первые лучи, словно крошечные зеркала. Гарри подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. В голове снова зазвучали слова:

«Ты знаешь правила. Теперь играй». Раньше они казались приказом, но теперь он понимал их иначе. Это было не требование — это было приглашение. Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, откуда взялся замок, кто говорил с ним, почему химера на гербе будто ждала именно его. Но одно стало ясно: больше он не будет просто терпеть. Больше не будет ждать разрешения. Он будет играть. Но не по их правилам. По своим. Гарри отвернулся от окна. На столе, среди обломков карандашей и обрывков бумаги, лежал старый блокнот. Он открыл его на чистой странице и начал писать — не список, не пункты, а поток мыслей, выливающийся в слова: «Правила моей игры. Я больше не позволю им определять, кто я. Буду использовать то, что знаю, — книги, наблюдения, каждую мелочь, которая делает меня мной. Не стану бояться выбирать дверь, даже если не вижу, что за ней. И всегда буду помнить: замок ждёт. Химера охраняет его не для кого то другого — для меня. Потому что я — это я. В моей крови — сила льва, в моих глазах — зоркость орла, в моём уме — хитрость змеи. Я не сломлюсь. Я выберу свой путь». Закрыв блокнот, он спрятал его рядом с книгой. За дверью всё ещё бубнила Петуния, но её слова больше не ранили. Они звучали как фоновый шум, как дождь, который скоро закончится. Гарри улыбнулся. Впервые — искренне. Потому что он знал: игра началась.