Пока горит свеча (джен)

Поздним вечером Хогвартс менялся почти незаметно, так, что это мог уловить лишь тот, кто достаточно долго жил в его стенах и привык прислушиваться не только к шагам и голосам, но и к паузам между ними. Коридоры становились мягче, свет факелов — менее резким, а лестницы, казалось, выбирали более спокойные маршруты, словно и им было не до суеты. Гермиона шла медленно, стараясь не торопиться и не убеждать себя в том, что происходящее имеет чёткую цель, хотя привычка всё объяснять настойчиво напоминала о себе на каждом повороте.

Она сказала себе, что просто прогуливается перед сном, что любопытство — не порок, а вполне естественное состояние для человека, который случайно наткнулся на нечто малоизвестное, и что отсутствие конкретных указаний вовсе не обязывает её доходить до конца. И всё же ноги сами несли её в сторону четвёртого этажа, где коридоры были уже и тише, а окна — выше и уже, так что снег за ними казался не падающим, а медленно плывущим в темноте. Здесь редко бывали ученики, и даже эхо шагов звучало осторожнее, словно не желало нарушать сложившийся за годы покой.

Старая аудитория находилась в стороне от основных переходов, за аркой, которую легко было принять за декоративную нишу, если не знать, что за ней скрывается дверь, давно утратившая блеск и цвет. Гермиона остановилась перед ней, внезапно ощутив, что это место не вызывает ни тревоги, ни привычного напряжения, которое обычно сопровождало тайные собрания и запретные ходы. Здесь не было ощущения опасности или нарушения правил — лишь лёгкая запущенность, как у комнаты, о которой давно не вспоминали, но и не считали нужным запирать.

Она толкнула дверь, и та поддалась без сопротивления, открывая зал, в котором время словно замедлилось. Потолок был высоким, но лишённым украшений, стены — чистыми, хотя и потемневшими от возраста, а вдоль них тянулись скамьи, на которых когда-то, вероятно, сидели ученики, слушая лекции или готовясь к экзаменам. Теперь же здесь не было ни кафедры, ни доски, ни следов недавних занятий, и единственным источником света служили несколько свечей, расставленных так, будто кто-то заботился не о ритуале, а о том, чтобы в зале просто было уютнее.

Гермиона медленно прошла вперёд, отмечая, как её шаги глухо отдаются от каменного пола, и неожиданно поняла, что именно это отсутствие мрачности и таинственности сбивает её с толку сильнее всего. Она ожидала увидеть что-то зловещее, или, по крайней мере, нарочито загадочное, однако перед ней был лишь забытый зал, аккуратно приведённый в порядок теми, кто не стремился произвести впечатление. Здесь не ощущалось ни напряжения, ни скрытой угрозы — лишь тихая готовность принять тех, кто всё-таки решился прийти.

Она остановилась у одной из скамей, всё ещё сомневаясь, стоит ли заходить дальше, и прислушалась. Где-то в глубине зала раздавались негромкие голоса, не шёпот, но и не полноценный разговор, и в этих звуках было что-то удивительно спокойное, будто присутствующие здесь люди не ждали никого конкретного и не боялись, что кто-то не придёт. Гермиона сделала ещё шаг, затем ещё один, и с каждой секундой всё яснее осознавала, что попала в место, где тайна существовала не для того, чтобы скрывать, а для того, чтобы не мешать.

И именно это — простое, почти будничное спокойствие — окончательно лишило её возможности развернуться и уйти, как она ещё совсем недавно собиралась сделать, потому что если в этом и был замысел, то он явно не предполагал давления или принуждения, оставляя выбор за тем, кто стоял на пороге.

Гермиона сделала ещё несколько шагов, и голоса, которые прежде казались частью самого зала, постепенно обрели очертания, превращаясь в тихий разговор, лишённый спешки и возбуждения. В центре помещения, вокруг невысокого деревянного стола, сидели несколько человек, и первое, что поразило её, было отсутствие той неловкой паузы, которая обычно возникает, когда в замкнутое пространство входит кто-то новый. Никто не обернулся резко, никто не замолчал и не стал рассматривать её с любопытством или подозрением, словно её присутствие здесь не нарушало хрупкого равновесия, а просто добавляло ещё одно звено к уже существующей цепочке.

Ближе всех к двери сидел мальчик с нашивкой младшего курса, который, судя по всему, ещё не до конца избавился от привычки держаться настороженно. Он аккуратно сложил руки на коленях и смотрел на пламя свечи перед собой с таким вниманием, будто именно от этого зависело, погаснет она или нет. Рядом с ним расположился старшекурсник — высокий, немного сутулый, с выражением спокойной усталости на лице, которое Гермиона не могла сразу вспомнить, хотя была уверена, что видела его не раз в Большом зале или на лестницах. Он не выглядел ни особенно уверенным, ни напряжённым, и в его позе чувствовалась привычка слушать, а не говорить.

Чуть поодаль, у стены, висел портрет пожилой ведьмы с мягкими, внимательными глазами, которые следили за происходящим без всякой назидательности. Она не вмешивалась в разговор, не задавала вопросов и не выказывала желания руководить, но её присутствие ощущалось как нечто устойчивое и надёжное, словно этот зал был для неё не временным убежищем, а частью давно сложившегося уклада. Гермиона поймала себя на мысли, что именно эта тихая включённость, лишённая показной значимости, делает портрет важной частью круга, несмотря на его неподвижность.

Невилл сидел чуть в стороне, ближе к столу, и, заметив Гермиону, лишь слегка улыбнулся, не подзывая и не приветствуя её вслух, будто понимал, что сейчас любое слово будет лишним. Она кивнула ему в ответ и заняла свободное место на скамье, ощущая странное спокойствие, которое постепенно вытесняло внутреннее напряжение. Здесь не было центра, вокруг которого выстраивалось бы внимание, не было человека, чьё слово определяло бы порядок действий или направление разговора. Каждый из присутствующих казался одинаково важным и в то же время легко заменимым, и это ощущение равенства, лишённого формальных признаков, сбивало с толку сильнее, чем любые тайные знаки или символы.

Разговор продолжался, не меняя ритма, и Гермиона заметила, что темы, которых касались участники круга, были удивительно простыми: погода, тишина замка, редкие письма, приходящие в эти дни, и то особое ощущение, которое возникает, когда Хогвартс почти пуст. Никто не говорил о подвигах, опасностях или великих целях, и в этой обыденности было что-то намеренное, словно именно она служила связующим элементом между такими разными людьми. Гермиона слушала, всё ещё пытаясь понять, что именно объединяет этих учеников и портрет, если не общая задача и не чётко сформулированная цель, и постепенно приходила к выводу, что это объединение держится не на словах и не на правилах.

Она вдруг осознала, что здесь от неё ничего не ждут, и это отсутствие ожиданий было одновременно облегчением и вызовом, потому что привычная роль — быть той, кто знает и направляет, — здесь просто не находила применения. И пока она размышляла об этом, пламя свечей продолжало ровно гореть, отбрасывая мягкий свет на лица собравшихся, будто напоминая о том, что иногда достаточно просто присутствовать, чтобы стать частью чего-то большего, чем сумма отдельных людей.

Некоторое время они сидели молча, и эта пауза не требовала заполнения, словно каждый из присутствующих знал, что тишина здесь — не отсутствие разговора, а его естественное продолжение. Затем старшекурсник, до этого внимательно слушавший остальных, негромко прочистил горло и, не поднимая голоса, словно опасаясь нарушить сложившийся порядок, начал говорить, не обращаясь ни к кому конкретно. Его слова не звучали как заученный рассказ или официальное объяснение; скорее это было спокойное воспоминание, которое он повторял не в первый раз и не для того, чтобы произвести впечатление.

Он рассказал, что Круг Зимнего Света возник задолго до того, как нынешние ученики заняли свои места за столами в Большом зале, и даже задолго до тех времён, о которых ещё можно было найти подробные записи в школьных архивах. Его появление не было связано ни с войнами, ни с великими потрясениями, хотя именно такие события чаще всего попадали в учебники, и потому история круга оставалась на их полях, передаваясь от одного поколения к другому скорее устно, чем письменно. Круг не создавался ради защиты замка и не имел отношения к тайным знаниям; его задача была куда проще и потому, по словам рассказчика, труднее для понимания.

Когда дни становились короче, а ночи — длиннее, и Хогвартс погружался в ту особую тишину, которая наступала в середине зимы, участники круга собирались вместе, чтобы просто быть рядом и не позволить этому молчанию стать холодным. Они зажигали свечи, говорили мало и слушали больше, вспоминая тех, кто был здесь раньше, и тем самым поддерживали не стены и не заклинания, а само ощущение жизни в замке. Старшекурсник говорил об этом без пафоса, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся, и именно это делало его слова неожиданно весомыми.

Портрет у стены слегка кивнул, подтверждая услышанное, и добавил, что раньше в Круге Зимнего Света собиралось гораздо больше людей. В разные годы это были ученики разных факультетов, иногда — преподаватели, иногда — лишь несколько портретов, но всегда находились те, кто считал важным не оставлять замок в полном одиночестве. Со временем, однако, традиция начала угасать, не потому, что утратила смысл, а потому, что стала казаться необязательной. Появлялись новые заботы, новые формы магии, новые способы защитить и сохранить, и простое присутствие постепенно отошло на второй план.

Гермиона слушала внимательно, чувствуя, как внутри неё поднимается привычное желание уточнить даты, имена и причины, однако каждый раз, когда она собиралась задать вопрос, понимала, что ответа, соответствующего её ожиданиям, здесь не будет. В истории круга не было точной отправной точки, не было списка основателей и не было момента, когда можно было бы однозначно сказать, что он утратил своё значение. Он просто становился всё тише, всё менее заметным, пока о нём не начали забывать те, для кого он когда-то был естественной частью жизни Хогвартса.

— Сейчас о нас почти никто не помнит, — спокойно сказал старшекурсник, и в его голосе не было ни сожаления, ни горечи, лишь констатация факта. — И, наверное, в этом тоже есть свой порядок.

Эти слова задели Гермиону сильнее, чем она ожидала. Её разум упрямо искал объяснение, в котором забытая традиция могла бы обрести новую форму или доказать свою необходимость, но история Круга Зимнего Света ускользала от таких попыток, оставляя после себя лишь ощущение чего-то хрупкого и в то же время удивительно устойчивого. Она вдруг поняла, что именно отсутствие признания и внешней значимости делает этот круг таким непривычным для неё, потому что он существовал не благодаря тому, что его замечали, а вопреки тому, что о нём забывали.

И чем дольше она размышляла об этом, тем яснее становилось, что следующий вопрос, который напрашивался сам собой, будет не о прошлом круга, а о его будущем, и о том, есть ли у этой тихой традиции хоть какой-то смысл продолжаться дальше.

Мысль, возникшая у Гермионы ещё во время рассказа, наконец оформилась настолько чётко, что больше не могла оставаться невысказанной, и она, чуть выпрямившись на своём месте, заговорила с той вежливой настойчивостью, которая обычно появлялась у неё, когда речь заходила о вещах, требующих ясности и порядка. Она спросила, в чём именно заключается смысл существования круга сейчас, когда о нём почти никто не знает, и есть ли хоть какой-то ощутимый эффект от этих встреч, который можно было бы заметить или хотя бы описать словами, а затем, не делая паузы, добавила вопрос о том, что произойдёт, если они просто перестанут собираться, словно эта возможность была для неё самым логичным продолжением разговора.

Ответы последовали не сразу и прозвучали не так, как она ожидала. Младшекурсник, смущённо теребя край мантии, признался, что не знает, как измерить эффект, потому что никогда не пытался этого сделать, и просто чувствует, что после встреч зима в замке становится чуть менее глухой. Старшекурсник пожал плечами и сказал, что смысл, возможно, и не поддаётся формулировке, потому что Круг Зимнего Света никогда не создавался ради результата, который можно было бы проверить или доказать. Даже портрет, который до этого говорил сдержанно и уверенно, на этот раз лишь заметил, что некоторые вещи исчезают не сразу, и потому трудно сказать, что именно меняется в тот момент, когда их больше нет.

С точки зрения разума всё это звучало неудовлетворительно, и Гермиона ясно ощущала, как внутри неё нарастает знакомое раздражение, возникающее всякий раз, когда ответы не выдерживали проверки логикой. Она попыталась представить себе аргументы, которые могла бы привести на их месте, но каждый из них требовал либо допущений, либо веры в то, что невозможно подтвердить, и от этого разговор становился ещё более зыбким. В какой-то момент она даже поймала себя на мысли, что если бы подобный кружок описывался в книге, она бы отметила его как нечто второстепенное, почти декоративное, не имеющее реального влияния на ход событий.

И всё же именно тогда старшекурсник произнёс фразу, которая повисла в воздухе, словно была сказана не для спора, а для того, чтобы обозначить границу между тем, что можно объяснить, и тем, что приходится принимать без доказательств. Он сказал, что если никто не заметит, что круг исчезнет, то это, возможно, и есть самое веское доказательство того, почему он должен существовать, потому что именно незаметные вещи чаще всего удерживают мир от того, чтобы он стал холодным и пустым.

Эти слова не убедили Гермиону, по крайней мере не так, как убеждали её строгие рассуждения и выверенные выводы, и она почувствовала, как внутри неё возникает конфликт, который нельзя было разрешить простым решением. Ей было бы куда легче уйти, объяснив это тем, что у неё есть более важные дела и что бессмысленные, с её точки зрения, традиции не заслуживают времени и внимания. Принять же мысль о том, что ценность может заключаться именно в отсутствии видимого смысла, означало отказаться от привычной опоры, на которой держалось её понимание мира.

Она молчала, глядя на дрожащий свет свечей, и понимала, что этот выбор не потребует от неё героизма или решительности, а лишь готовности остаться там, где разум не находит твёрдой почвы. И именно это делало решение таким трудным, потому что впервые за долгое время ей предстояло решить, стоит ли позволить чему-то существовать просто потому, что оно есть, а не потому, что оно необходимо.