Пока горит свеча (джен)

Снег в этом году лёг на Хогвартс рано и как-то особенно основательно, будто замок сам решил укутаться и переждать зиму, спрятав острые башни и зубчатые стены под ровным, нетронутым покровом. Белизна сглаживала привычную суровость камня, делая Хогвартс на удивление тихим и почти задумчивым, и даже озеро, обычно тёмное и беспокойное, теперь казалось неподвижным, словно кто-то аккуратно задержал его дыхание. В последние дни перед Рождеством коридоры постепенно пустели: смех отступал вглубь, чемоданы исчезали из ниш, портреты зевали всё чаще, провожая взглядом учеников, спешащих к поезду, и в этом медленном расставании не было ни суеты, ни сожаления — лишь усталое, привычное ожидание паузы.

Гермиона Грейнджер наблюдала за всем этим с тем вниманием, которое обычно приберегала для расписаний экзаменов или особенно сложных заклинаний. Она стояла у одного из высоких окон, выходящих во внутренний двор, и машинально отмечала детали: как скрипят двери, когда их придерживают на прощание; как чары, поддерживающие тепло, работают чуть слабее, словно и им позволили отдохнуть; как шаги редких учеников звучат непривычно громко в коридоре, где ещё вчера невозможно было пройти, не зацепив чьё-нибудь плечо. Она знала, что у неё есть приглашение домой, знала, что родители будут рады её видеть, и всё же решение остаться в Хогвартсе казалось ей самым разумным из возможных. Здесь было тише, здесь можно было наверстать упущенное чтение, разобрать заметки, подготовиться к следующему семестру — словом, поступить так, как всегда подсказывал здравый смысл.

Когда последний экипаж исчез за воротами, а Хогвартс окончательно замкнулся в собственной зимней тишине, Гермиона с удивлением ощутила облегчение, почти физическое, словно вместе с уехавшими учениками исчезло и постоянное напряжение необходимости быть вовлечённой, полезной, нужной. Никто не ждал от неё ответов, никто не задавал вопросов, никто не нуждался в том, чтобы она напоминала, объясняла или подсказывала. Однако это облегчение оказалось странным и непрочным: за ним, как за тонким слоем льда, скрывалось чувство пустоты, которое не имело чёткого названия и потому вызывало лёгкое раздражение. Гермиона не любила ощущений, которые нельзя было разобрать по полочкам, и всё же, проходя по коридору, где эхо её шагов возвращалось с запозданием, она поймала себя на мысли, что тишина здесь слишком плотная, будто замок наблюдает за теми немногими, кто решил остаться.

Она ускорила шаг, почти упрямо, словно хотела доказать и себе, и этим древним стенам, что сделала правильный выбор, и что одиночество — если это вообще можно было так назвать — всего лишь временное и совершенно неопасное состояние. В конце концов, Хогвартс никогда не был по-настоящему пустым: где-то в глубине замка дремали портреты, шептались призраки, скрипели лестницы, и сама мысль о том, что она здесь одна, была лишь удобным упрощением. И всё же, сворачивая к лестнице, ведущей к библиотеке, Гермиона вдруг поймала себя на том, что крепче сжимает в руках сумку с книгами, словно в этом жесте было что-то успокаивающее, напоминание о том, что знание — надёжный спутник и редко подводит.

Она ещё не знала, что именно эта тишина, такая аккуратная и безобидная на первый взгляд, станет началом истории, в которой привычной логики окажется недостаточно.

Библиотека встретила Гермиону тем особым, благоговейным полумраком, который возникал здесь в редкие часы, когда большинство учеников уже разъехалось, а лампы ещё не были зажжены полностью. Высокие стеллажи отбрасывали длинные тени, и между ними витал запах старой бумаги, пыли и едва уловимых чар, наложенных много лет назад, чтобы книги не рассыпались от времени и не обижались на небрежных читателей. Гермиона привычно прошла между рядами, кивая самой себе, словно подтверждая правильность выбранного маршрута, и устроилась за дальним столом у окна, откуда было видно, как снег продолжает падать, медленно и настойчиво, будто стараясь окончательно стереть все следы недавней суеты.

Она разложила книги с той аккуратностью, которая давно стала для неё второй натурой, и на мгновение испытала знакомое удовлетворение от ровных стопок и закладок, расставленных в строгом порядке. Всё было готово: перо, чернила, пергамент, несколько томов по истории магии и один — совсем не обязательный, но взятый «на всякий случай». Гермиона открыла первую книгу и начала читать, однако почти сразу заметила, что слова ускользают, не складываясь в привычную, чёткую цепочку смысла. Она перечитывала абзац за абзацем, возвращалась к началу страницы, но мысли упорно скользили в сторону, оставляя после себя странное ощущение пустоты, будто кто-то аккуратно вынул из процесса самую важную часть.

Её взгляд непроизвольно остановился на пустом месте напротив, там, где в обычные дни часто сидел Рон, развалившись на стуле и делая вид, что внимательно слушает, а на самом деле пытается угадать ответы по её интонации. Чуть дальше, у соседнего стола, обычно устраивался Гарри, притворяясь, что читает, хотя на самом деле чаще всего просто ждал, когда Гермиона закончит объяснять. Эти мысли не вызвали в ней ни резкой тоски, ни боли — скорее спокойное, почти отстранённое осознание того, что сейчас их здесь нет, и что это тоже, по-своему, логично. У каждого были свои семьи, свои причины уехать, и Гермиона никогда не сомневалась в правильности такого выбора.

И всё же, осознав это, она вдруг поймала себя на странной мысли: ей всегда было легко быть полезной, легко быть той, кто знает, объясняет, подсказывает, держит всё вместе, но куда сложнее — просто быть рядом, не предлагая решений и не выстраивая планов. В тишине библиотеки это стало особенно заметно, словно отсутствие привычных ролей обнажило нечто, о чём раньше не приходилось задумываться. Она перевернула страницу, затем ещё одну, но слова по-прежнему не желали складываться в цельную картину, и даже знакомые даты и имена казались сегодня удивительно далёкими.

Гермиона откинулась на спинку стула и посмотрела в окно, за которым сумерки постепенно сгущались, смешиваясь со снегом и отражаясь в стекле мягким, рассеянным светом. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь усталость, что тишина и отсутствие привычного шума временно выбили её из колеи, и что стоит только немного подождать — и всё вернётся на свои места. Но чем дольше она сидела, окружённая книгами, тем яснее становилось, что сегодня знание не спешит прийти на помощь, а привычная уверенность в собственной правоте не приносит ожидаемого утешения.

В конце концов она закрыла книгу и аккуратно положила её поверх остальных, словно завершая неудавшийся разговор. Библиотека по-прежнему оставалась спокойной и доброжелательной, но в этой доброжелательности теперь ощущалась лёгкая отстранённость, будто она предлагала не ответы, а время — редкую, почти забытую возможность просто посидеть в тишине и прислушаться к собственным мыслям. Гермиона не была уверена, готова ли она к этому, и потому, поднявшись из-за стола, решила пройтись между стеллажами, рассчитывая, что движение поможет вернуть ясность.

Именно там, в одном из самых старых и редко посещаемых рядов, где книги стояли плотнее и казались старше самого замка, её внимание привлекла тонкая полоска пожелтевшей бумаги, выглядывающая из потрёпанного фолианта, словно знак, оставленный кем-то, кто надеялся, что его всё-таки заметят.

Гермиона остановилась перед полкой, на которой книги стояли особенно плотно, будто за долгие годы никто так и не решился нарушить их хрупкое равновесие. Фолиант, из которого выглядывала полоска бумаги, был покрыт тёмной, почти выцветшей кожей, а его корешок украшали едва различимые тиснёные узоры, смысл которых, вероятно, утратился ещё до того, как в Хогвартсе начали вести более аккуратные каталоги. Она осторожно потянула книгу на себя, прислушиваясь к тихому, недовольному скрипу, и, устроившись за ближайшим столиком между стеллажами, раскрыла её примерно на середине, ожидая увидеть что-то вполне определённое и, желательно, полезное.

Полоска бумаги оказалась не закладкой в привычном смысле, а узкой, неровно обрезанной заметкой, исписанной аккуратным, но заметно старомодным почерком. Чернила поблекли, местами расплылись, однако текст всё ещё можно было разобрать без особого труда. Гермиона машинально отметила это с профессиональным удовлетворением, но уже в следующее мгновение её брови слегка нахмурились: перед ней не было ни схем, ни ссылок, ни даже намёка на заклинание. Заметка представляла собой несколько абзацев, больше похожих на выдержку из личных воспоминаний или краткое описание обычая, чем на что-либо, достойное места в серьёзном магическом труде.

Она начала читать, сначала без особого интереса, но почти сразу наткнулась на строчку, заставившую её замереть.

«…в рождественскую ночь, когда замок особенно тих, собираются те, кто помнит, и зажигают свет, чтобы Хогвартс не забыл самого себя. Этот обычай известен немногим и носит имя Круга Зимнего Света…»

Гермиона перечитала это место ещё раз, затем медленно провела пальцем по строкам ниже, словно надеясь на продолжение, которое объяснило бы смысл сказанного. Однако дальше следовали лишь расплывчатые фразы о присутствии, памяти и тепле, не подкреплённые ни описанием ритуальных действий, ни перечнем необходимых предметов, ни, что было особенно раздражающим, указанием на магический эффект. Не было даже упоминания о том, кто именно входил в этот круг и каков был порядок участия. Всё выглядело так, будто автор сознательно избегал конкретики, оставляя читателя наедине с ощущениями и намёками.

Это раздражало Гермиону сильнее, чем она ожидала. Она привыкла к тому, что любая традиция, достойная внимания, имела под собой чёткую структуру, историю, зафиксированную в датах и именах, и, разумеется, практическую ценность. Здесь же не было ничего подобного — лишь туманное утверждение о том, что некий круг существует или существовал когда-то, и что его участники собирались в Рождество не ради силы или защиты, а по причинам, которые автор счёл самоочевидными и потому не нуждающимися в пояснениях. Гермиона закрыла фолиант, затем снова открыла его, пролистала несколько страниц в поисках дополнительных упоминаний, но тщетно: книга посвящалась совсем другой теме, и эта заметка выглядела в ней чужеродно, словно кто-то спрятал её здесь намеренно, рассчитывая, что найдёт её лишь внимательный и терпеливый читатель.

Она откинулась на спинку стула, сжимая бумагу в пальцах, и почувствовала, как в ней поднимается знакомое, почти упрямое желание докопаться до сути. В то же время где-то на краю сознания мелькнула мысль, что, возможно, именно отсутствие ясности и было частью замысла, и что этот Круг Зимнего Света никогда не предназначался для изучения в привычном, академическом смысле. Эта мысль показалась ей неприятной и неубедительной, и потому Гермиона поспешила от неё избавиться, аккуратно сложив заметку и убрав её между страницами фолианта.

Она уже собиралась поставить книгу обратно на полку и вернуться к своим занятиям, когда заметила, что вокруг стало заметно темнее, а библиотека наполнилась тем особым вечерним покоем, который предвещал скорое зажигание ламп. Где-то вдалеке послышался приглушённый звук шагов, а затем — едва различимый шёпот, который можно было бы принять за игру воображения, если бы он не совпал с тем мгновением, когда одна из свечей на дальнем столе внезапно дрогнула, словно от порыва ветра, и почти погасла.

Гермиона замерла, всё ещё держа в руках фолиант, и неожиданно ясно осознала, что спокойствие, к которому она так стремилась с самого утра, окончательно ускользнуло, оставив после себя не тревогу, а странное, настойчивое ощущение того, что её внимание только что привлекли не случайно.

Свеча, стоявшая на дальнем столе, всё-таки погасла, оставив после себя тонкую струйку дыма, которая медленно поднялась к потолку и растворилась в полумраке библиотеки. Гермиона ещё несколько мгновений смотрела на неё, ожидая вполне рационального объяснения — сквозняка, усталых чар, случайного сбоя, — когда фитиль вдруг вспыхнул снова, тихо и ровно, будто никакого перерыва и не было. Этот жест оказался настолько аккуратным и почти вежливым, что не напугал её, но вызвал раздражающее чувство несоответствия, словно кто-то вмешался в ход её мыслей без разрешения.

Она закрыла фолиант и прижала его к груди, затем огляделась, проверяя, не заметил ли кто-нибудь происходящее, однако библиотека по-прежнему казалась пустой и спокойной. Лампы начали зажигаться одна за другой, наполняя пространство мягким золотистым светом, и вместе с этим светом пришло ощущение вечера — времени, когда Хогвартс словно менял дыхание и становился более внимательным к своим обитателям. Гермиона направилась к выходу, решив, что на сегодня с неё достаточно странных находок и недосказанных намёков, но не успела сделать и нескольких шагов, как один из портретов, мимо которого она проходила уже бесчисленное количество раз, негромко кашлянул.

— Редко кто заглядывает в тот ряд, — произнёс пожилой волшебник с вытянутым, усталым лицом, аккуратно поправляя мантию на раме. Его голос был не назидательным и не таинственным, а скорее задумчивым, будто он просто делился наблюдением, не рассчитывая на ответ.

Гермиона остановилась, чувствуя, как внутри поднимается знакомое желание уточнить, переспросить, прояснить, однако вместо этого лишь вежливо кивнула. Портрет посмотрел на неё внимательнее, затем добавил, уже тише:

— Некоторые вещи находят лишь тогда, когда в замке становится по-настоящему тихо.

Она открыла рот, чтобы задать вопрос, но портрет уже отвернулся, словно разговор был окончен, и это внезапное завершение оставило после себя ощущение недосказанности, от которого было сложно отделаться. Гермиона вышла из библиотеки и направилась по коридору, где свет от факелов отражался в окнах, за которыми по-прежнему падал снег, и шаги её звучали особенно отчётливо в вечерней тишине.

У лестницы она неожиданно столкнулась с Невиллом Лонгботтомом, который неловко придерживал под мышкой горшок с каким-то растением, укрытым шерстяным шарфом. Он выглядел смущённым, но спокойным, и, увидев Гермиону, улыбнулся той мягкой, немного застенчивой улыбкой, которая всегда казалась искренней.

— Ты тоже осталась на Рождество? — спросил он, будто между прочим, и, не дожидаясь ответа, добавил: — Тут как-то… по-другому становится, когда почти никого нет.

Гермиона согласилась, хотя сама не была уверена, что именно имел в виду Невилл, и уже собиралась продолжить путь, когда он вдруг, понизив голос, сказал:

— Если ты вдруг сегодня вечером окажешься возле старой аудитории на четвёртом этаже… ну, это вовсе не обязательно. Просто… если захочешь.

Он не стал объяснять, не стал настаивать или придавать своим словам особую значимость, и именно эта ненавязчивость сделала приглашение куда более тревожащим, чем если бы оно сопровождалось таинственными предостережениями или обещаниями. Невилл кивнул ей на прощание и ушёл в сторону теплиц, оставив Гермиону одну посреди коридора, где свет факелов казался чуть мягче, чем раньше.

Она медленно двинулась дальше, пытаясь разобрать в голове цепочку событий, которая привела к этому моменту, и чем больше старалась, тем отчётливее понимала, что ни одна из привычных схем не работает. Свеча, заметка, слова портрета, случайная встреча — всё это не складывалось в логичную последовательность, не обещало ни знаний, ни практической пользы, ни даже ясного объяснения. И всё же именно это отсутствие причины и цели не давало ей покоя, заставляя снова и снова возвращаться мыслями к фразе, написанной на пожелтевшей бумаге, и к простому, почти небрежному: «Если захочешь».

Поздним вечером, устроившись у себя в спальне, Гермиона долго сидела с книгой на коленях, не открывая её, и прислушивалась к тишине замка, которая теперь казалась не пустой, а выжидающей. Она всё ещё не понимала, зачем может понадобиться забытый Круг Зимнего Света и какое отношение он имеет к ней, и именно это непонимание, непривычное и неудобное, не позволяло ей отмахнуться от произошедшего как от простого совпадения, оставляя ощущение, что впереди её ждёт выбор, не имеющий правильного ответа.