Гарри Наследник Крови (гет)

## Глава 23: Кровь на камне и шёпот в тишине

Ноябрь принёс в Хогвартс первые настоящие морозы. Окна покрылись узорами, похожими на замёрзшие заклинания, а по утрам на траве лежал хрустальный иней. Вместе с холодом в школу вползла новая волна тревоги. На этот раз исчез не предмет и не замерзла вода — пропал ученик.

Колин Криви, весёлый и навязчивый первокурсник-гриффиндорец, известный тем, что повсюду таскал свою волшебную камеру, не явился на завтрак. Сначала никто не придал этому значения — мальчик мог заснуть или увлечься съёмкой. Но к обеду его отсутствие стало заметно, а к ужину поползли слухи: Колина нашли в коридоре на втором этаже. Он не был мёртв. Он был… окаменевшим. Его тело превратилось в холодную, серую статую с выражением безмолвного ужаса на лице. В руках он всё ещё сжимал свою камеру, объектив которой был разбит.

Школа взорвалась паникой. Теперь это было не просто «странное происшествие». Это было нападение. На ученика. Филч носился по коридорам, крича о «тёмных силах» и требуя срочных мер. Дамблдор, собрав всех в Большом Зале, говорил о спокойствии и бдительности, но в его глазах читалась тревога, которую не могли скрыть никакие успокаивающие слова.

Для Гарри и его маленького круга это стало точкой невозврата. Теперь они знали — что бы ни скрывалось в трубах, оно было не просто одиноким стражем. Оно было опасным. И оно начало действовать.

Они собрались в Комнате Требований в тот же вечер. Гермиона была бледна, но сосредоточена. Драко, которого Гарри тайно провёл в Комнату (та, к его удивлению, согласилась принять и его, создав дополнительное кресло угрожающего вида из тёмного дерева), выглядел подавленным.

— Это оно, — сказал Драко без предисловий. — То, о чём говорил отец. «Пробуждение». Только он думал, что это будет триумф. Возвращение славы Слизерина. А вместо этого… — он махнул рукой в сторону двери, за которой лежал окаменевший Колин в лазарете. — Это просто убийца. Без разбора.

Луна сидела на своём кресле-мешке, обхватив колени. Её серебристые глаза были прикованы к карте на камне, где тёмный узел на третьем этаже теперь пульсировал слабым, зловещим светом.

— Оно не хотело убивать, — тихо сказала она. — Оно испугалось. Мальчик смотрел на него через стекло. Через объектив. Оно почувствовало, что его увидели. И… ответило. Как скорпион, которого тронули палкой.

— Это не оправдание, — жёстко сказала Гермиона. — Оно опасно. Его нужно остановить. Закрыть обратно. Или уничтожить.

— Но если это часть замка, часть защиты… — начал Гарри.

— Какая защита превращает детей в камень?! — вспыхнула Гермиона. — Гарри, ты сам видел! Оно не разбирает, кто перед ним! Оно атакует!

В комнате повисло тяжёлое молчание. Гарри знал, что Гермиона права. Но мысль об уничтожении чего-то древнего, почти живого, частью магии Хогвартса, вызывала в нём глухое сопротивление. Он посмотрел на Луну. Та встретила его взгляд и медленно кивнула, как будто читала его мысли.

— Сначала нужно понять, — сказала Луна. — Почему именно окаменение? Почему не смерть? Может, это не атака. Может, это… изоляция. Защита секрета.

Эта мысль, как ни странно, нашла отклик. Гермиона нахмурилась, переключаясь в аналитический режим.

— Петрификация… это крайне сложное магическое состояние. Оно требует огромной силы, но также и контроля. Смертельное проклятье было бы проще. Значит, у этого существа есть либо ограничения, либо… намерения. Оно не хочет убивать. Оно хочет обезвредить.

Драко хмыкнул.

— Великолепно. Значит, нас ждёт не быстрая смерть, а вечная жизнь в качестве садового гномика. Какое облегчение.

План был таков: им нужно было больше информации о природе стража. Гермиона копала исторические архивы — ей удалось через мадам Пинс получить доступ к некоторым реставрационным отчётам XIX века, где упоминались «аномалии в южной системе водоотведения». Драко обещал написать матери под предлогом подготовки реферата по истории чистых родов — надеясь, что та случайно проговорится о каких-то семейных преданиях, связанных с Слизерином.

А Гарри и Луна решились на отчаянный шаг. Они попытаются установить контакт. Не в лоб, не в том месте, где напали на Колина. Через резонанс. Через кровь и камень.

Они дождались ночи, когда школа погрузилась в тревожный сон. В Комнате Требований Гарри подготовил всё необходимое. На полу, перед камином, он выложил круг из мелких камней, принесённых Луной с разных «сильных» мест замка — с берега озера, из древней части подземелий, из-под той самой яблони. В центре круга лежал камень-громовик. Рядом стояла маленькая серебряная чаша, позаимствованная из коллекции комнаты, и острый ритуальный нож с рукоятью из остролиста.

Луна сидела напротив него, её лицо было серьёзным и спокойным. Она надела своё ожерелье из кореньев и камней, и они тихо звенели при каждом её движении.

— Ты уверен? — спросила она. — Кровь — это сильное слово. Оно открывает двери, которые потом может быть трудно закрыть.

— Я уверен, что иначе мы будем действовать вслепую, — ответил Гарри. — А слепой в тёмной комнате с голодным зверем — не лучшая позиция.

Он взял нож. Лезвие блеснуло в свете огня. Гарри глубоко вздохнул, сосредоточился на стабилизаторе в груди, на ровном, успокаивающем ритме. Затем быстро, почти не чувствуя боли, сделал лёгкий надрез на кончике пальца. Алая капля упала в серебряную чашу. Вторая. Третья.

— Теперь твоя, — сказал он, передавая нож и чашу Луне. — Если это о страже, созданном кровью, наша кровь вместе… может показать, что мы не враги. Что мы пришли не с приказом, а с просьбой.

Луна без колебаний повторила его действия. Её кровь была темнее, почти багровой, и смешалась с его в чаше, создавая странный, мерцающий раствор. Затем она взяла камень-громовик и погрузила его в чашу. Камень впитал жидкость без остатка, его голубые прожилки на мгновение вспыхнули алым, затем вернулись к своему цвету, но теперь они пульсировали медленным, глубоким светом.

Луна положила камень обратно в центр круга. Они взялись за руки, замкнув круг, и закрыли глаза. Гарри сосредоточился на своём дыхании, на пульсации стабилизатора, на тёплой, зелёной нити Сердца Остролиста в глубине сознания. Он мысленно протянул эту нить к камню, обвил её вокруг пульсирующих прожилок.

И начал «говорить». Не словами. Образами. Чувствами. Он послал ощущение вопроса: «Кто ты?». Послал образ замка — не как крепости, а как дома. Послал чувство уважения, а не страха. Рядом с ним Луна делала то же самое, но её послание было другим — она посылала чувство тишины, принятия, терпеливого слушания. Образ одинокого дерева, ждущего под солнцем. Образ глубокой, тёмной воды, в которой отражаются звёзды.

Сначала ничего. Потом камень в центре загудел. Низко, как далёкий колокол под землёй. Круги на его поверхности засветились ярче. И вдруг — не звук, а прямо в их сознание, холодное и тяжёлое, как поток ледяной воды, хлынуло…

*Одиночество.*

*Тьма.*

*Долгий сон.*

*И ГЛАЗА. Множество глаз, смотрящих сверху. Живые глаза. Они видят. Они нарушают покой.*

*Приказ? Нет приказа. Только страх. Только нарушение.*

*Защитить. Скрыть. ОКАМЕНЕТЬ.*

*Голос… чужой голос. Шипит. Требует. Зовёт… но не тот. Не мой. ЧУЖОЙ.*

*Жду… своего…*

И затем — резкая, режущая боль. Образ железной хватки, сжимающей что-то древнее и хрупкое. Крик ярости и боли, заглушённый толщей камня. И снова тишина. Но теперь тишина была раной.

Гарри открыл глаза, отшатнувшись. Его руки дрожали. Рядом Луна сидела с закрытыми глазами, по её щекам текли слёзы, но она улыбалась — печальной, понимающей улыбкой.

— Его заставляют, — прошептала она. — Оно не хочет. Его… держат. Кто-то другой отдаёт приказы. Через боль.

Гарри вскочил, его ум лихорадочно работал. Чужой голос. Шипящий. Требующий. *Парселтанг.* Наследник. Или тот, кто притворяется наследником. Кто-то нашёл способ контролировать стража. Не через родство, а через силу. Через боль.

— Волан-де-Морт, — сказал он вслух. — Или его слуга. Они нашли способ говорить с ним. И заставляют его атаковать.

Камень в центре круга потух. Контакт был прерван — либо стражом, напуганным вторжением, либо тем, кто его контролировал. Но они получили то, что хотели. Они знали правду.

Страж не был злодеем. Он был пленником. Оружием в чужих руках. И теперь, чтобы остановить атаки, нужно было не уничтожить его, а освободить. И найти того, кто держит поводок.

Гарри посмотрел на Луну. Она вытерла слёзы и смотрела на него с новой решимостью.

— Мы поможем ему, — сказала она. — Мы найдём того, кто причиняет ему боль. И мы остановим его.

Они убрали следы ритуала. Чашу очистили, камни разложили по местам. Но ощущение от контакта осталось — холодная, тяжёлая печаль древнего существа и жгучая ярость от несправедливости.

Когда они вышли из Комнаты, уже под утро, Гарри почувствовал, как Луна взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но держались крепко.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не испугался. За то, что попытался услышать.

— Спасибо тебе, — ответил он. — Без тебя я бы только… анализировал. Ты заставила почувствовать.

Они стояли в пустом коридоре, и впервые Гарри не думал об опасности, о тайнах, о битвах. Он думал только о том, как её серебристые глаза отражают тусклый свет факелов, и как её рука в его руке кажется единственной по-настоящему прочной вещью в этом колеблющемся мире. Он наклонился и, прежде чем успел испугаться собственной смелости, быстро, по-детски, поцеловал её в щёку.

— Чтобы согреться, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо.

Луна улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что оно растопило бы любой ноябрьский лёд.

— У тебя это хорошо получается, — сказала она. И, повернувшись, пошла к своей спальне, оставив Гарри стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем и странной, сладкой уверенностью, что какой бы мрак их ни ждал, они пройдут его вместе. Потому что теперь они были не просто союзниками. Они были чем-то большим. И это «большее» было сильнее любого древнего заклятья.

# Глава 24: Тень в библиотеке

После контакта со стражем Гарри и Луна поняли главное: время работает против них. Кто-то, владеющий парселтангом, уже установил связь с древним существом и использовал его как орудие. Нужно было действовать быстро, но осторожно — прямой конфликт с неизвестным противником, который мог управлять силой, способной обращать живых в камень, был бы самоубийством.

Гермиона, получив их отчёт, погрузилась в исследования с новым рвением. Она сосредоточилась на поисках упоминаний о способах *контроля* над магическими сущностями, особенно теми, что были связаны с кровью и местом. Её усилия скоро дали плод — в одном из трактатов XVII века, посвящённом «эфирным узникам» (заключённым духам, привязанным к материальному объекту или месту), она нашла любопытный пассаж:

*«…и сие узрение невольное может быть скреплено не только кровью создателя, но и символом власти, внедрённым в самую суть узла. Сим символом часто служит предмет, несущий в себе отпечаток воли — медальон, печать, даже надпись, начертанная рукою властелина. Разрушь символ — и узрение ослабнет, хотя и не прекратится вовсе, ибо корни его лежат глубже…»*

— «Предмет, несущий отпечаток воли», — проговорила Гермиона, когда они вчетвером снова собрались в Комнате Требований. — Это может быть что угодно. Но если наш «шипящий голос» контролирует стража через такой символ, то этот символ должен быть где-то *здесь*, в Хогвартсе. Возможно, даже на самом страже или рядом с ним.

Драко, который за последние дни выглядел всё более измотанным, мрачно добавил:

— Отец в последнем письме… он что-то пробормотал о «ключе, который не ключ». Я спросил, что это значит, он отшутился, но было видно, что он напуган. Он сказал: «Некоторые двери открываются не заклинаниями, а признанием. И некоторые ключи — это не металл, а слова».

Луна, которая тихо перебирала свои камешки, подняла голову.

— Слова. Или голос. Парселтанг — это язык. Но чтобы заставить служить, а не просто разговаривать… нужна не просто речь. Нужна *воля*. И боль. Тот, кто причиняет стражу боль… он должен быть близко. Должен чувствовать его. Почти как… как часть его.

Мысль была жуткой. Что если контроллер не просто отдаёт приказы издалека, а каким-то образом *слит* со стражем? Может, не физически, но магически.

Гарри вспомнил ощущение из контакта — железную хватку, боль, крик. Это не было похоже на холодный приказ. Это было похоже на насилие. На попытку сломать.

— Нам нужно найти место, где эта связь сильнее всего, — сказал он. — Тот самый «тёмный узел» на карте Луны. Мы должны спуститься туда. Не для битвы. Для… разведки.

Риск был огромен. Но альтернатива — ждать следующей атаки, следующей окаменевшей жертвы — была неприемлема.

Они выбрали ночь, когда большинство преподавателей должно было присутствовать на ежемесячном собрании в кабинете Дамблдора. Полнолуние висело над замком, заливая коридоры холодным, обманчиво-спокойным светом.

Гарри, Луна и Гермиона (Драко остался дежурить наверху, чтобы предупредить, если кто-то приблизится) прокрались в южное крыло, к тому самому заброшенному коридору на третьем этаже. Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим пылью, сыростью и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом серы и старого металла.

Луна шла впереди, держа в руках свой светящийся камень-громовик. Его пульсация участилась, становясь нервной, прерывистой. На стенах здесь не было гобеленов или портретов — лишь голый, потрескавшийся камень. Гарри чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Его кольцо и стабилизатор издавали тихое, тревожное жужжание.

Они дошли до тупика — стены, ничем не примечательной, кроме огромной, давно засохшей водопроводной трубы, вмурованной в кладку и уходящей в пол. Именно здесь, по карте Луны, сходились все линии.

— Здесь, — прошептала Луна, прикладывая ладонь к стене. — За ней… пустота. Большая. И в ней… движение. Медленное. Тяжёлое. Как дыхание спящего дракона.

Гермиона, вооружившись небольшим прибором собственного изобретения — «резонансным сцинтиллятором», который должен был регистрировать аномальные магические колебания, — смотрела на стрелку. Она бешено вращалась, указывая прямо на трубу.

— Концентрация магии зашкаливает. И она… структурирована. Это не просто хаотичный выброс. Это паттерн. Почти как… заклинание поддержания.

Гарри подошёл к трубе. Прикоснулся к ржавому металлу. И тут же отдернул руку — железо было ледяным, но не просто холодным, а *враждебно* холодным, словно высасывающим тепло из живого тела. И в тот же миг он *услышал*. Не ушами. Внутри себя. Тот же шипящий шёпот, что и в прошлом году. Но теперь он был яснее. Ближе.

*«…недостойные… кровь… должна быть очищена… откройся… прикажи…»*

Голос был полон ненависти и нетерпения. Но за ним, глубже, едва различимо, слышалось другое — стон боли, подавленный рёв.

— Он здесь, — сказал Гарри, бледнея. — Контроллер. Он говорит *через* трубу. Прямо сейчас.

Внезапно камень в руках Луны вспыхнул ярко-алым светом. Она вскрикнула от боли и уронила его. Камень покатился по полу, оставляя за собой дымящийся след.

— Он почуял нас! — закричала Гермиона. — Надо уходить!

Но было поздно. Труба затряслась, издавая оглушительный скрежет. Из щелей в стене и из самой трубы повалил густой, зеленоватый туман, пахнущий болотом и медью. Он стелился по полу, цепляясь за их ноги холодными, липкими щупальцами.

— Бегите! — Гарри оттолкнул девочек назад, сам оставаясь между ними и надвигающимся туманом. Он выхватил палочку, но что можно было сделать против тумана?

И тут из тумана *проступило* нечто. Не тело, не форма. Скорее, сгусток тьмы и боли. Пара горящих жёлтых глаз, мерцающих в глубине. И голос, на этот раз звучащий уже не только в голове, но и в самом воздухе, скрипучий, как трущиеся друг о друга камни:

*«КРОВЬ… ЧУЖАЯ… ПОЧУЯЛА… ПРИШЛА…»*

Это был голос стража. Но искажённый, переполненный страданием и гневом, направленным не на того, кто причинял боль, а на тех, кто оказался рядом.

Гарри понял, что произошло. Их вторжение, их кровь в ритуале — всё это привлекло внимание не только контроллера, но и самого стража. И теперь, в своём искажённом, измученном состоянии, он видел в них угрозу. Ещё одну пару глаз, которые смотрят. Ещё одно нарушение.

Туман сгустился, пополз на Гарри. Он почувствовал, как холод проникает через мантии, сквозь кожу, достигает костей. Онемение. Тяжесть. *Окаменение*.

«Нет», — подумал он с ясностью отчаяния. Он не стал бить заклинанием. Вместо этого он *уперся*. Не магией палочки, а своей собственной, той, что текла от стабилизатора, от Сердца Остролиста, от корней, сплетённых с землёй Поттер Мэнора. Он представил себе не стену, не щит, а *признание*. Он послал в туман, в эти жёлтые глаза, тот же образ, что и в ритуале: замок как дом. Не как крепость. Как место, где есть покой. И он послал чувство *сожаления*. Сожаления о его боли.

*«Мы не враги. Мы пришли помочь. Тот, кто причиняет тебе боль — он враг нам тоже.»*

На мгновение туман замер. Жёлтые глаза моргнули, в них промелькнуло смятение, проблеск чего-то древнего и разумного, замутнённого веками сна и недавней пыткой.

И тогда из глубины трубы раздался новый голос. Человеческий. Насыщенный злобой и паникой. Он кричал на парселтанге, и Гарри, к своему ужасу, *понял* слова:

*«Нет! Не слушай их! Они лгут! Уничтожь! Окамени!»*

Голос был знаком. Молодым. Напряжённым от усилия. И он шёл не издалека. Он шёл *изнутри*. Из какой-то близкой, скрытой ниши.

Страж взревел от новой волны боли — контроллер снова взялся за своё. Туман ринулся вперёд с удвоенной силой. Но теперь Гарри знал. Контроллер был *здесь*. Прямо за стеной.

— Гермиона, Луна, бегите и ведите сюда кого угодно! — крикнул он, отступая, но не поворачиваясь спиной. — Я знаю, кто это!

Девочки, не споря, бросились назад по коридору. Гарри остался один перед наступающей тенью. Он не собирался сражаться. Он собирался *говорить*. И заставить заговорить того, кто прятался.

Он вдохнул полной грудью и крикнул в сторону трубы, на обычном языке, но с такой силой и уверенностью, на какую только был способен:

— Я знаю, ты здесь! Я слышал тебя! Покажись! Или ты боишься выглянуть из своей мышиной норы, пока твоё чудовище делает грязную работу?!

Туман снова дрогнул. В нём мелькнула тень нерешительности. Голос на парселтанге умолк на секунду. И в этой секунде тишины из стены, прямо рядом с трубой, где, казалось, не было ничего, кроме камня, *открылась* узкая, почти невидимая щель. И из неё, бледный как смерть, с горящими безумным огнём глазами и сжимая в руках какой-то тёмный, продолговатый предмет, выступил…

Джинни Уизли.

Гарри отшатнулся, не веря своим глазам. Маленькая, рыжеволосая первокурсница, сестра Рона. Она всегда была тихой, застенчивой, смотрела на него с обожанием. Сейчас же её лицо было искажено гримасой чужой, взрослой ненависти, а глаза смотрели сквозь него, словно она была в трансе.

— Ты… — выдохнул Гарри.

Джинни (но это была не совсем Джинни) зашипела. Голос, выходивший из её уст, был наложением её собственного, детского, и того самого шипящего, злобного голоса, который он слышал раньше.

*«Поттер… Всегда Поттер… Встаёшь на пути… Но теперь… теперь у меня есть ключ… И у меня есть голос…»*

Она подняла руку. В ней был старый, потрёпанный школьный дневник с облезлой чёрной обложкой. Из него исходило такое же зловещее, знакомое излучение, что и от трубы. *Символ власти. Предмет, несущий отпечаток воли.*

Дневник Тома Риддла.

Всё встало на свои места. Не Волан-де-Морт лично. Не взрослый последователь. Его шестнадцатилетнее воспоминание, заключённое в дневник, обладающее частью его силы, его знанием парселтанга и его жаждой бессмертия. Оно нашло самого слабого, самого впечатлительного носителя — маленькую девочку, тоскующую по вниманию, по значимости. И через неё, через её руку и голос, оно пыталось открыть Тайную Комнату, пробудить стража, заставить его служить старой цели — очищению Хогвартса. А заодно — проверить свои силы, набраться мощи, возможно, даже подготовить путь для возвращения своего настоящего «я».

Джинни-Риддл снова заговорила на парселтанге, приказывая стражу атаковать. Но теперь, когда Гарри видел источник, видел слабую, одержимую девочку, дрожащую от напряжения, страх сменился яростью. Яростью за неё. За Колина. За стража.

Он не стал целиться в Джинни. Он целился в дневник.

— *Экспеллиармус!* — крикнул он, и луч алого света ударил в тёмную обложку.

Джинни вскрикнула, но дневник вырвался из её рук и отлетел в сторону, ударившись о стену. В тот же миг связь прервалась. Голос Риддла умолк. Жёлтые глаза в тумане заморгали в растерянности, затем погрузились обратно в глубину. Туман начал рассеиваться, втягиваясь обратно в трубу, как отлив.

Джинни, лишённая чужой воли, пошатнулась и рухнула на пол, бессознательная, бледная, но снова выглядевшая просто испуганным ребёнком.

Гарри бросился к дневнику. Он лежал открытым, и на страницах что-то шевелилось — чернильные пятна, пытавшиеся сложиться в слова, в лицо. Гарри, не задумываясь, выхватил из внутреннего кармана фляжку с остатками их «Отвара правды» — того самого, что они варили на зельеварении. Он вылил жидкость прямо на страницы.

Раздалось шипение. Страницы задымились. По бумаге поползли чёрные, похожие на ожоги, пятна. Из дневника вырвался тонкий, пронзительный вопль — нечеловеческий, полный ярости и отчаяния. Затем он затих. Дневник почернел и рассыпался в труху.

Гарри стоял, тяжело дыша, глядя на кучку пепла. Он понимал, что это была не победа. Это была лишь первая стычка. Уничтожена была лишь *копия* сознания, один из якорей. Но сам Том Риддл, настоящий, где бы он ни был, остался. И страж, сбитый с толку, израненный, но всё ещё запертый в своей тюрьме, остался.

Но они выиграли время. Они нашли слабое звено. Они узнали врага.

Шум шагов в коридоре заставил его очнуться. Это бежали профессора — Макгонагалл, Флитвик, Снейп, а во главе них — Дамблдор. Их лица были напряжёнными, палочки наготове. Они замерли, увидев сцену: Гарри, стоящего над бесчувственной Джинни Уизли, пепел на полу, рассеивающийся зелёный туман у трубы.

Дамблдор первым нарушил тишину. Его взгляд, обычно тёплый и проницательный, был холодным и оценивающим. Он скользнул с Гарри на Джинни, на трубу, и вернулся обратно.

— Мистер Поттер, — сказал он спокойно. — Кажется, у нас есть о чём поговорить. И, я подозреваю, вам есть что нам рассказать. О чём-то большем, чем просто ночная прогулка.

Гарри встретил его взгляд. Страх ушёл. Осталась лишь усталость и твёрдая решимость. Он кивнул.

— Да, профессор. Есть. Но сначала помогите ей. — Он кивнул на Джинни. — Она жертва. Не виновна.

Снейп, не говоря ни слова, склонился над девочкой, проверяя пульс. Макгонагалл смотрела на Гарри с немым вопросом, в котором смешались упрёк, беспокойство и… уважение?

Дамблдор же смотрел на пепел дневника, и в его глазах что-то мелькнуло — понимание? Сожаление? Гарри не мог разобрать. Но он знал одно: игра в тайны закончилась. Теперь пришло время раскрывать карты. И он был готов. Потому что он больше не был один. У него были Луна, Гермиона, даже Драко. У него была правда. И этого, как выяснилось, иногда бывает достаточно, чтобы заставить отступить даже самую древнюю тень.

А где-то глубоко в трубах, в тёмном сердце замка, огромное, одинокое существо затихло, впервые за долгое время не чувствуя жгучей боли чужой воли. И в его каменном сознании, смутно и глухо, шевельнулся вопрос… и слабая, слабая искра надежды.

# Глава 25: Объяснения перед орлом

Кабинет директора показался Гарри на удивление тихим после бурных событий ночи. Феникс Фоукс дремал на своей жердочке, старинные серебряные приборы тихо пощёлкивали и пускали дымок. Но атмосфера была напряжённой, как натянутая струна.

Дамблдор сидел за своим массивным столом, сложив пальцы. Его взгляд, обычно тёплый и мерцающий за полумесяцами очков, теперь был холодным и аналитическим, как у хирурга, готовящегося к вскрытию. Справа от него, чуть в тени, стояла профессор Макгонагалл, её лицо было высечено из гранита беспокойства и неодобрения. Слева, прислонившись к книжному шкафу с выражением крайней неприязни, был Снейп. Его чёрные глаза сверлили Гарри, но не со злобой — скорее с острой, почти клинической заинтересованностью.

Гарри стоял перед ними, чувствуя, как мантия внезапно стала невыносимо тяжёлой. Он сознательно выпрямил спину, вспомнив уроки Дореи о позах, достойных лорда. Не проситель. Не провинившийся ученик. Равный, пришедший с отчётом.

— Мистер Поттер, — начал Дамблдор, и его голос был мягким, но без привычной медовой теплоты. — Вы оказались в центре весьма… драматических событий. Профессор Снейп подтвердил, что мисс Уизли сейчас в безопасности, хотя и находится под сильным воздействием магического истощения и остаточного влияния чрезвычайно тёмного артефакта. За что мы, безусловно, должны быть вам благодарны. Однако благодарность не отменяет необходимости в объяснениях. Очень подробных.

Макгонагалл кашлянула.

— Альбус, мальчик, вероятно, в шоке. Его следует отправить в лазарет…

— Я в полном порядке, профессор, — чётко прервал её Гарри, удивляясь собственной уверенности. Он встретил её взгляд. — И готов объяснить. Но, с вашего позволения, я бы хотел, чтобы при этом присутствовала мисс Лавгуд. И мисс Грейнджер. Без них мой рассказ будет неполным.

В кабинете повисло изумлённое молчание. Даже Снейп приподнял бровь.

— Вы диктуете условия, мистер Поттер? — спросил Дамблдор, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме вежливого интереса. Что-то острое.

— Я прошу обеспечить точность изложения фактов, профессор, — ответил Гарри, не отводя глаз. — Мы действовали вместе. Их свидетельства будут ценны. И… — он сделал паузу, выбирая слова, — я дал слово не оставлять их вне этого разговора.

Дамблдор смотрел на него долгих несколько секунд. Казалось, он взвешивал что-то, измерял невидимыми весами. Затем он слегка кивнул.

— Минус двадцать баллов с Когтеврана за ночное блуждание и самоуправство. Но ваша просьба… обоснованна. Профессор Макгонагалл, не могли бы вы?

Макгонагалл, всё ещё хмурясь, резко кивнула и вышла. В ожидании в кабинете царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и мягким шелестом крыльев Фоукса.

Первой привели Гермиону. Она вошла, бледная, но с подбородком, поднятым в знакомом жесте решимости. Увидев Гарри целым и невредимым, она чуть заметно выдохнула. Затем появилась Луна. Она выглядела так, будто только что вернулась с прогулки под луной — её светлые волосы были слегка растрёпаны, а в больших глазах читалось спокойное, почти отстранённое любопытство. Она сразу же подошла и встала рядом с Гарри, не касаясь его, но их плечи оказались в сантиметре друг от друга. Этого было достаточно, чтобы Гарри почувствовал прилив спокойствия.

— Теперь, — сказал Дамблдор, когда все расселись, — начнём с начала. Что, черт возьми, происходило сегодня ночью?

Гарри начал рассказывать. Спокойно, методично, опуская лишь самые сокровенные детали о Комнате Требований и точной природе Сердца Остролиста. Он говорил о своих исследованиях истории замка, о странных аномалиях, о догадках насчёт системы труб как нервной системы некоей сущности. Он упомянул консультацию с профессором Снейпом об оживлении материй, что заставило зельевара слегка скривиться, но не опровергать. Гермиона добавила свои исторические находки, её голос дрожал от волнения, но слова лились чётким, логичным потоком.

А затем настала очередь Луны. Она рассказала о своих «ощущениях», о карте магических потоков, о печали и боли, исходящих из самого камня. Она говорила о страже не как о монстре, а как об одиноком, забытом хранителе, чью волю сломали. Её слова были странными, метафоричными, но в них была такая искренняя, кристальная убеждённость, что даже Снейп перестал смотреть с презрением и слушал, слегка нахмурившись.

— И вы, — перебил наконец Дамблдор, его голос стал тише, но от этого только весомее, — провели ритуал с использованием крови, чтобы установить с этой… сущностью контакт.

— Да, — твёрдо сказал Гарри. — Чтобы понять, а не чтобы напасть. И мы узнали главное: им кто-то управляет. Против его воли. Через боль.

— Дневник, — проговорила Гермиона. — Это был хоррокрус, не так ли, профессор? Часть души Тома Риддла. Он использовал мисс Уизли как марионетку, чтобы говорить на парселтанге и отдавать приказы.

Дамблдор закрыл глаза на мгновение. В его лице промелькнула тень глубокой, старой усталости.

— Да, мисс Грейнджер. Похоже на то. И мистер Поттер его уничтожил. Используя… Отвар Правды?

— Его остатки, — кивнул Гарри. — В дневнике была заключена воля, ложь, иллюзия. Истина, вылитая на него, казалась… уместной.

Снейп издал короткий, похожий на хрип, звук, который мог быть сдержанным смехом.

— Поэтично. И глупо опасно. Выливать экспериментальное зелье на артефакт неизвестной силы. Вам просто повезло, Поттер.

— Возможно, — не стал спорить Гарри. — Но это сработало.

— А что насчёт самой сущности? Стража? — спросила Макгонагалл, её практичный ум уже переключался на следующую проблему. — Она всё ещё там. И, по словам мисс Лавгуд, ранена и сбита с толку. Это бомба замедленного действия, Альбус.

Дамблдор медленно кивнул, его взгляд перешёл с Гарри на Луну.

— Мисс Лавгуд. Вы утверждаете, что можете… чувствовать его состояние. Что вы предлагаете?

Луна повернула к нему своё бледное лицо. Её глаза в свете ламп казались огромными, прозрачными озёрами.

— Его нужно успокоить. Исцелить, насколько возможно. И… объяснить. Что угроза, которая причиняла ему боль, устранена. Что его долг — не нападать на тех, кто в замке, а охранять само это место от настоящих врагов. От тех, кто хочет ему зла.

— Объяснить, — повторил Снейп с ледяным сарказмом. — Каменному чудовищу Слизерина. Которое только что едва не обратило в камень трёх учеников.

— Оно не чудовище, — тихо, но твёрдо сказала Луна. — Оно страж. Оно заблудилось в своей боли. Как раненый зверь. К раненому зверю можно подойти, если не нести угрозы. Если нести… понимание.

Гарри почувствовал, как его рука сама потянулась к её, спрятанной в складках мантии. Он нашел её пальцы и сжал их. Она ответила лёгким, тёплым пожатием.

Дамблдор наблюдал за этим жестом. Что-то в его взгляде смягчилось, стало сложнее.

— Ваша убеждённость трогательна, моя дорогая. Но профессор Снейп прав. Риск огромен. Мы не можем позволить…

— Профессор, — вмешался Гарри. — С вашего позволения. Мы уже вступили с ним в контакт. Дважды. И он отступил. Он *услышал*. Если вы попытаетесь теперь уничтожить его силой, вы спровоцируете катастрофу. Он — часть замка. Вы можете ранить Хогвартс самому, пытаясь вырезать эту занозу.

— Вы предлагаете позволить вам, детям, вести переговоры с древней силой? — Макгонагалл не могла сдержать возмущения.

— Мы предлагаем попробовать, — сказал Гарри. — Под наблюдением. С вашей поддержкой. Но наш подход… он уже показал, что работает. Мы говорим на одном языке с мисс Лавгуд. Не на парселтанге. На языке… намерений.

Долгая пауза. Дамблдор смотрел в окно, на начинающийся рассвет.

— Хоррокрус уничтожен, — сказал он наконец, больше самому себе. — Непосредственная угроза миновала. Мисс Уизли будет оправляться. У нас есть время. Очень ограниченное, но есть. — Он повернулся к ним. — Вы, трое, совершили безрассудный, невообразимо опасный поступок. Вы нарушили десяток школьных правил. Вы подвергли себя и других смертельному риску.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— И вы, возможно, спасли жизнь мисс Уизли. И предотвратили куда более страшную атаку. Вы проявили инициативу, проницательность и… невероятное мужество. Особенно вы, мистер Поттер, взяв на себя ответственность за своих друзей.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что будет «но».

— Но, — продолжил Дамблдор, и его голос снова стал ледяным, — вы также продемонстрировали, что полностью вышли из-под какого-либо контроля. Что имеете доступ к знаниям и, что более важно, к источникам силы, о которых ваши преподаватели не ведают. Это делает вас непредсказуемым. А в нынешние времена непредсказуемость — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— Мы не хотим быть оружием, профессор, — чётко сказал Гарри. — Ни в чьих руках. Даже в ваших.

Их взгляды встретились — ясные зелёные глаза юного лорда и мерцающие синие старого стратега. В этой тишине было больше сказано, чем за весь предыдущий разговор. Дамблдор видел в нём не инструмент, а игрока. Игрока, который только что вышел на его поле с собственными фигурами.

— Я вижу, — мягко произнёс Дамблдор. — Поэтому с сегодняшнего дня ваше… исследование… будет вестись под официальным патронажем школы. Вы будете отчитываться лично профессору Снейпу о любых попытках контакта с сущностью. Вы получите доступ к определённым разделам библиотеки, которые я сочту уместными. А мисс Лавгуд, — он повернулся к Луне, — будет помогать вам с её уникальными талантами, но под присмотром профессора Флитвика, который лучше понимает природу сенситивов.

Это была не победа. Это был компромисс. Капкан, прикрытый бархатом. Они получали легальный доступ к знаниям и разрешение действовать, но под жёстким надзором. Их свобода обменивалась на относительную безопасность.

Гарри понял, что это лучшее, на что он мог надеяться. Он кивнул.

— Согласен. При условии, что мы не будем скрывать от вас информацию, а вы — от нас. Особенно ту, что касается природы стража и того, что вы знаете о намерениях Тома Риддла.

Дамблдор слегка улыбнулся, но в улыбке не было тепла.

— Честный обмен. Принято. Теперь все устали. Отправляйтесь отдыхать. Мы продолжим этот разговор после того, как все придём в себя. Профессор Снейп, проводите их, пожалуйста.

Снейп молча кивнул и жестом указал на дверь. Они вышли в холодный утренний коридор. Рассвет уже разливал по стенам бледно-розовый свет.

— Лавгуд, Грейнджер — в гостиные. Поттер, с вами ещё слово, — отрывисто бросил Снейп.

Гермиона и Луна обменялись встревоженными взглядами с Гарри. Он дал им понять, что всё в порядке. Луна, прежде чем уйти, быстро обняла его за руку, её прикосновение было мимолётным и тёплым.

— Ты был великолепен, — прошептала она ему на ухо. — Как настоящий лорд.

Когда они остались одни, Снейп повернулся к Гарри. Его лицо в холодном свете зари казалось вырезанным из тёмного воска.

— Вы играете в опасную игру, Поттер. С людьми, которые разыгрывают партии, длящиеся десятилетиями. Вы думаете, вы его переиграли?

— Нет, профессор, — честно ответил Гарри. — Я просто показал, что я не пешка. Что у меня есть своя воля. И свои союзники.

Снейп долго смотрел на него, его чёрные глаза были нечитаемы.

— Ваше зелье… Отвар Правды. Вы добавили в него пыльцу лунника на три оборота помешивания раньше, чем в стандартном рецепте. Почему?

Вопрос был настолько неожиданным, что Гарри на секунду запнулся.

— Чтобы снизить температуру реакции в середине процесса. Стандартный рецепт ведёт к перегреву и потере летучих свойств ментоловой эссенции. Я… проверил на миниатюрной модели.

Снейп молчал ещё несколько томительных секунд. Затем кивнул, всего один раз, резко.

— Разумно. Иди. И постарайся не взорвать школу своими следующими «разумными» идеями. Мне не хочется заполнять горы бумаг из-за вашей гибели.

Он развернулся и ушёл, чёрная мантия развевалась за ним, как крылья летучей мыши.

Гарри остался один в пустом коридоре. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью, но под ней клокотало странное, лихорадочное возбуждение. Они сделали это. Они выстояли перед Дамблдором. Они спасли Джинни. Они получили шанс спасти и стража.

И когда он наконец добрался до портрета Когтеврана, где бронзовый орёл задал свой утренний вопрос («Что можно дать, но нельзя сохранить?» — «Обещание», — автоматически ответил Гарри), и провалился в свою кровать, последней мыслью перед сном было не о древних ужасах, не о политических играх. Он думал о тёплом пожатии тонких пальцев, о шёпоте в ухе, и о том, что в этом безумном мире у него есть свой, маленький, светлый и совершенно безумный якорь. И это было самое важное открытие из всех.

# Глава 26: Осколки и утешения

После рассветного разговора с Дамблдором жизнь в Хогвартсе для Гарри и его друзей разделилась на два параллельных потока. На поверхности всё было как всегда: уроки, домашние задания, абсурдные выходки Локхарта, который, к всеобщему облегчению, после «героического спасения бессознательной первокурсницы» (как он сам описал события в интервью «Ежедневному пророку») стал вести себя чуть скромнее, словно боялся привлечь внимание настоящей опасности. Слух о том, что Джинни Уизли стала жертвой «несчастного случая с экспериментальным зельем», был официально пущен в ход и успокоил большинство учеников.

Но под этой тонкой плёнкой нормальности кипела другая жизнь. Гарри, Луна и Гермиона теперь имели особые пропуска в запретный отдел библиотеки — тонкие серебряные жетоны с гравировкой в виде совы, которые мадам Пинс проверяла с таким выражением лица, будто они были отлиты из яда василиска. Доступ был ограниченным: Дамблдор лично составлял списки разрешённых тем — «История архитектуры Хогвартса», «Защитная магия мест силы», «Невербальная коммуникация с элементалями». Прямых упоминаний о Слизерине, парселтанге или хоррукруксах в списках не было.

Это не остановило Гермиону. Она, как кровная гончая, рыскала по разрешённым фолиантам, выуживая косвенные упоминания, сноски, намёки. Она составила хронологию всех странных происшествий в замке за последние триста лет и обнаружила пугающую закономерность: всплески аномалий случались каждые пятьдесят лет, словно некий цикл. Последний был в 1942-43 годах. «Год открытия Тайной Комнаты Томом Риддлом», — прошептала она, показывая Гарри и Луне график, начерченный на пергаменте. — «Он не открыл её. Он её… *разбудил*».

Луна, под присмотром профессора Флитвика, который смотрел на её «особые таланты» с восхищением учёного, обнаружившим новый вид фей, занималась картографией магических потоков. Её карта на чёрном камне стала ещё детальнее. Теперь на ней были видны не только узлы, но и тонкие, едва светящиеся нити, соединявшие стража в глубине с… другими точками в замке. Одна нить тянулась к статуе горгульи недалеко от кабинета Дамблдора. Другая — к основанию одного из дымоходов в Большом Зале. Третья, самая тонкая и дрожащая, уходила куда-то далеко за пределы карты, на северо-запад. Туда же, откуда чувствовалась связь Сердца Остролиста.

— Он не одинок, — сказала Луна однажды вечером, сидя с Гарри в их Комнате Требований. Комната сегодня приняла вид уютной оранжереи с хрустальным потолком, сквозь который был виден звёздный небосвод. Растения, которые она принесла с собой — те самые светящиеся желуди и веточки звонких цветов — тихо перешептывались в горшках. Луна сидела, поджав ноги, на мягком ковре из мха, а Гарри — напротив, спиной к теплой, живой стене, увитой плющом. — Он связан. С камнями, с огнем, с водой замка. И с чем-то… очень далёким. Как тихая песня, которую слышно только в полной темноте.

Гарри слушал, наблюдая, как отблески призрачного света играют на её серебристых волосах. За последние недели он стал замечать в ней тысячи мелких деталей: как она прикусывала нижнюю губу, когда думала; как её брови слегка приподнимались, когда она слышала что-то интересное; как пахли её волосы — свежестью дождя и чем-то неуловимо сладким, вроде увядающих лунных цветов. В такие моменты его сердце делало странный, тёплый переворот в груди.

— Ты думаешь, это другие… стражи? Или что-то иное? — спросил он, отрываясь от своих мыслей.

— Не стражи. Семья, — ответила Луна просто, как о самом очевидном факте. — Разные, но родственные. Как звёзды в одном созвездии. Далеко друг от друга, но вместе. — Она посмотрела на него, и в её глазах отразились мерцающие на потолке огоньки. — Как мы с тобой. Мы разные. Но мы… вместе.

Она сказала это так естественно, без тени смущения, что у Гарри перехватило дыхание. Он почувствовал, как по щекам разливается тепло. Чтобы скрыть замешательство, он потянулся к лежащему между ними подносу с чаем, который появился по просьбе Луны («Нам нужен чай из успокаивающих листьев, он пахнет тихими снами»).

— Да, — наконец выдавил он, наливая чай в две фарфоровые чашки, появившиеся из воздуха. — Мы… вместе.

Его рука дрогнула, и несколько капель горячего чая упало ему на пальцы. Он вздрогнул.

— Осторожнее, — мягко сказала Луна. Она не стала использовать заклинание. Вместо этого она взяла его руку в свои тонкие, прохладные ладони и легонько подула на покрасневшую кожу. — Дыханье лучше всего лечит мелкие ожоги. Оно помнит тепло тела и возвращает его обратно, только без боли.

Гарри замер, чувствуя, как мурашки пробежали по его руке от её прикосновения и лёгкого ветерка. Он смотрел на её склонённую голову, на длинные светлые ресницы, отбрасывающие тени на щёки. В этот момент он понял, что хочет сохранить это ощущение — её заботу, её тихую близость — навсегда.

— Луна, — начал он, и голос его звучал чуть хрипло.

— Да, Гарри?

— Спасибо. За… за всё. За то, что ты есть.

Она подняла на него глаза, и в её прозрачном взгляде он увидел не удивление, а глубокое, тёплое понимание, как будто она ждала этих слов с самого начала.

— И тебе спасибо, — сказала она. — За то, что ты слышишь мои странности. И за то, что не боишься быть рядом, когда они становятся слишком громкими.

Она не отпустила его руку. Её пальцы мягко переплелись с его. Это был простой жест, но для Гарри он значил больше, чем любое признание. Они сидели так, молча, пили чай, слушали шёпот растений и чувствовали, как тишина между ними наполняется чем-то новым, хрупким и невероятно прочным одновременно.

* * *

На следующий день в библиотеке к ним подошёл Неввил. За последние месяцы он изменился — не кардинально, но заметно. Его плечи не так съёживались, голос звучал твёрже, а в глазах, которые раньше постоянно бегали в поисках угрозы, теперь чаще светился интерес. Он всё ещё мог уронить три котла подряд на зельеваронии, но теперь он не плакал, а хмурился и терпеливо начинал заново, бормоча советы своей бабушки под нос.

— Гарри, Луна, — он подошёл к их столу, слегка нервно переминаясь с ноги на ногу. В руках он держал горшок с невзрачным на вид растением, покрытым бурыми пятнами. — Извините за беспокойство. Я… я не хочу лезть не в своё дело, но… это касается и меня, думаю.

— Привет, Неввил, — Гарри отодвинул книгу. — Что случилось? Садись.

Неввил осторожно поставил горшок на стол. Растение слабо пошевелило листьями.

— Это моя *Мимбулус мимблетония*. Я её выращиваю для проекта по травологии. Она… она ведёт себя странно с тех пор, как в замке начались все эти события. Не так, как обычно. Смотрите.

Он ткнул в растение волшебной палочкой и тихо произнёс заклинание полива. Вместо того чтобы выпустить струйку чистой воды, растение дрогнуло и выплюнуло маленькое, прозрачное, слегка мерцающее облачко. В облачке мелькнули образы — искажённые, как в кривом зеркале: каменная стена, змеевидная трещина, пара жёлтых глаз, мелькнувших и исчезнувших.

Луна наклонилась ближе, её глаза расширились.

— Оно видит, — прошептала она. — Оно пьёт воду из почвы, и вода приносит ему отголоски. Отголоски боли.

Неввил побледнел.

— Значит, это правда? То, что все шепчут? Что в замке есть… что-то?

Гарри обменялся взглядом с Луной. Неввил был их другом. Он заслуживал правды. И, что важно, он уже был в этом замешан — его растение стало невольным свидетелем.

— Да, Неввил, правда, — тихо сказал Гарри. Он вкратце объяснил ситуацию, опуская лишь самые опасные детали о хоррукруксе и прямом контакте. Он рассказал о страже, о его связи с замком, о том, что им кто-то управлял.

Неввил слушал, широко раскрыв глаза. Когда Гарри закончил, он долго молчал, глядя на свою Мимблетонию.

— И вы… вы пытаетесь ему помочь? А не уничтожить?

— Мы пытаемся понять, — сказала Луна. — Уничтожение — это последнее дело. Как срезать ногу, потому что болит палец.

Неввил кивнул, и в его глазах вспыхнула решимость, которую Гарри раньше в нём не видел.

— Моя бабушка всегда говорила: «Долгопупсы не бегут от проблемы. Мы копаемся в земле, пока не найдём корень». Я… я хочу помочь. Если могу. Я не силён в заклинаниях, но… растения. Они чувствуют многое. Может, они смогут подсказать что-то, что мы не видим.

Предложение было неожиданным, но гениальным в своей простоте. Кто мог знать о секретах земли и камня лучше, чем корни и мхи?

— Это отличная идея, Неввил, — искренне сказал Гарри, и увидел, как лицо друга расплылось в робкой, но счастливой улыбке. — Твоя Мимблетония уже что-то показала. Может, есть другие растения в замке, особенно старые, которые… видят больше.

Так в их маленький круг вошёл четвёртый — не такой искушённый в теории, как Гермиона, не такой сенситивный, как Луна, и не связанный с тёмным прошлым, как Драко, но обладающий своей, глубокой связью с живой природой Хогвартса. Неввил принёс с собой не только знания по травологии, но и ту тихую, упрямую преданность, которая делала его надёжнее любой клятвы.

* * *

В следующие дни работа закипела с новой силой. Гермиона и Неввил составили каталог всех магически значимых растений в замке и вокруг него — от призрачных орхидей в оранжерее до древнего плюща, оплетавшего башни. Луна, используя свою карту и ощущения, направляла их к «горячим точкам», где растительная магия могла быть искажена присутствием стража.

Гарри же, отчитываясь перед Снейпом (что превратилось в странные, почти профессиональные дискуссии о магических резонансах и свойствах минералов), параллельно пытался понять природу связи стража с внешним миром. Однажды вечером, сидя в Комнате Требований с дневником Флимонта, он наткнулся на любопытный отрывок:

*«…ибо основа магии места есть не только земля и камень, но и память, в них вложенная. Подобно тому, как дерево хранит кольца лет, так и древние стены хранят отпечатки великих событий и сильных эмоций. Радость укрепляет, страх разъедает, а ненависть… ненависть оставляет шрамы, которые могут стать вратами для иных, более тёмных сил, если шрам тот будет растравлен верным ключом…»*

«Верный ключ». Диадема Равенкло. Она была одним из ключей. Но ключом к чему? К усилению защиты? Или, как опасался Флимонт, к чему-то иному?

Мысль не давала ему покоя. Он отложил дневник и вышел из Комнаты. Ему нужно было подышать воздухом, очистить голову. Почти не осознавая, куда идёт, он оказался у входа в гостиную Когтеврана. Было поздно, коридоры были пусты. Он уже собрался произнести ответ на вопрос орла, как услышал за дверью голоса. Один из них был Луны.

Он замер, не желая мешать, но и не в силах уйти. Сквозь приоткрытую дверь доносился её спокойный, мелодичный голос:

— …и тогда Векна сказал, что страх — это просто тень, которую отбрасывает незнание. И если зажечь фонарь понимания, тень исчезнет.

— Но как зажечь такой фонарь, когда вокруг так много… нормальных людей, которые не хотят ничего понимать? — Это был голос девушки, который Гарри не сразу узнал.

— Начинать с малого. С одного человека. Как Гарри. Он сначала тоже думал, что я странная. А теперь он слушает мои истории о Векне и даже задаёт вопросы.

Гарри почувствовал, как уши наливаются жаром, но на губах появилась улыбка.

— Он смотрит на тебя особенным взглядом, — сказала девушка, и Гарри наконец опознал голос — это была Сьюзен Боунс, та самая решительная хаффлпаффка, с которой они иногда пересекались на занятиях. — Как будто ты не просто Луна Лавгуд, а целая вселенная, которую он хочет исследовать.

Луна засмеялась — лёгкий, серебристый звук, от которого у Гарри ёкнуло сердце.

— А я на него смотрю так же. Он для меня как тёплый, прочный камень в бурном потоке. За него можно держаться, и не бояться, что унесёт.

Гарри больше не мог подслушивать. Он отступил на шаг, его сердце колотилось как сумасшедшее. Он повернулся и почти столкнулся с кем-то в темноте.

— Осторожнее, Поттер, — раздался сухой голос. Это был Драко Малфой. Он стоял, прислонившись к стене, его бледное лицо было освещено полоской света из-под двери. — Подслушивать у дверей — не по-лордски.

— Я не подслушивал, — автоматически ответил Гарри, всё ещё смущённый.

— Конечно, — Драко усмехнулся, но беззлобно. — У меня есть кое-что. От отца. Письмо. Оно… любопытное.

Он протянул Гарри сложенный листок пергамента. Гарри быстро прочёл. Люциус писал в уклончивых, но тревожных выражениях о «пробуждении не тех сил, на которые рассчитывали», о «разрывах в старых договорах» и, что самое интересное, о «камне, что не даёт покоя снам». В конце была приписка, явно предназначенная для передачи: *«Скажи твоему когтевранскому другу, что иногда, чтобы найти ответ, нужно перестать искать его в книгах, а посмотреть на то, что всегда было под носом. Особенно то, что блестит в темноте, но светит не для всех.»*

— Что это значит? — пробормотал Гарри.

— Не имею ни малейшего понятия, — пожал плечами Драко. — Но отец редко бросает слова на ветер. Особенно когда боится. А он сейчас боится. Сильно.

Гарри посмотрел на дверь в гостиную, за которой звучал смех Луны. «Что блестит в темноте, но светит не для всех». Лунный свет? Нет, слишком просто. Что-то другое. Что-то, что было прямо перед ним, но он не видел.

Внезапно его осенило. Он поблагодарил Драко и почти побежал обратно к Комнате Требований. Ему нужно было снова посмотреть на диадему. Не как на артефакт, не как на ключ. А как на то, что она из себя представляла в самом простом смысле.

Украшение. Которое носят на голове. Которое *видит*.

А что, если диадема Равенкло была не просто инструментом для усиления интеллекта? Что, если она была инструментом для *видения*? Для восприятия того, что скрыто? Для наблюдения за магическими потоками, за памятью камней… за снами?

И если стража держали через боль, через растравленный шрам ненависти… может, диадема могла показать не только шрам, но и то, что было *до* него? Исходное состояние. Намерение создателей. Истинную цель стража, прежде чем его извратили.

Он вбежал в Комнату, которая встретила его знакомым кабинетом, и схватил со стола зеркало Лили. Он смотрел на своё отражение, на зелёные глаза, полные решимости, и понимал, что завтра им предстоит самый рискованный шаг. Но на этот раз у них будет не только кровь и камень. У них будет *взгляд*. И, что важнее всего, у них будет друг с другом — он, Луна, Неввил, даже Драко и Гермиона. Разные, как звёзды в созвездии. Но вместе.

И это придавало ему уверенности, какой не дала бы никакая, даже самая древняя магия.

# Глава 27: Свет, что видит сквозь камень

План созрел быстро, но для его реализации требовалась тщательная подготовка. Им предстояло не просто вступить в контакт со стражем — они собирались попытаться *увидеть* его истинную суть, очищенную от наслоений боли и чужой воли. Диадема Равенкло была ключом, но использовать её в самом сердце угрозы, в том самом тёмном узле, было безумием. Нужен был посредник. Им, по предложению Луны, должен был стать Неввил.

— Его связь с растениями — это связь с жизнью, которая прорастает сквозь камень, — объясняла она, сидя на корточках перед горшком с Мимблетонией в оранжерее. Растение тихо пульсировало мягким зеленоватым светом. — Он не пытается властвовать или понимать. Он просто… присутствует. И растения доверяют ему. Диадема, если она действительно видит суть, сможет через эту связь воспринять страж не как угрозу, а как часть живого замка. Без страха.

Гермиона, изучив все доступные упоминания о диадеме, добавила:

— Теоритически, артефакты, усиливающие интеллект, работают, фокусируя и очищая мысли оператора. Если Неввил сосредоточится не на анализе, а на ощущении связи — на том, что он чувствует, ухаживая за растениями — диадема может усилить именно этот аспект, позволив ему «проецировать» это чувство гармонии. Это как… настроиться на нужную волну.

Неввил слушал, бледнея, но кивал. Его руки, обычно неуклюжие, лежали на горшке с удивительной нежностью.

— Я… я попробую. Для Хогвартса. И для… для него. Если ему больно, нужно помочь. Это как с растением, которое поразил грибок. Ты не вырываешь его. Ты лечишь.

Гарри отвечал за самую опасную часть: обеспечение безопасности. Он провёл целый день в лаборатории Комнаты Требований, модифицируя стабилизатор. С помощью чертежей Флимонта и советов Снейпа (выданных в форме язвительных замечаний, но от этого не менее ценных) он создал прототип «резонансного буфера» — небольшой обсидиановый диск, который должен был, будучи активированным, создавать вокруг носителя статическое поле, рассеивающее резкие магические импульсы, вроде тех, что вызывали окаменение. Теоретически. Практически проверить его можно было только в бою.

Драко, чья роль сводилась к наблюдению и готовности бежать за помощью, тем временем добыл через свои каналы сведения о структуре водопровода в южном крыле. Оказалось, что та самая труба в тупике была не просто трубой, а частью древнейшей системы «вентиляции магических излишков», построенной ещё при основателях. Она вела в естественную пещеру под замком, которую Слизерин, по легендам, использовал для своих экспериментов.

— Идеальное место для стража, — мрачно заметил Драко. — И для ловушки.

Вечером, накануне вылазки, Гарри задержался в Комнате Требований, проверяя снаряжение. Диадема лежала на столе, завернутая в мягкую ткань, её тусклое серебро едва светилось в полумраке. Он смотрел на неё, ощущая тяжесть ответственности. Вдруг за его спиной раздался шёпот:

— Она боится.

Гарри обернулся. Луна стояла в дверях, её силуэт вырисовывался на фоне освещённого коридора. Она вошла, и дверь бесшумно закрылась.

— Диадема? — уточнил Гарри.

— Да. Она долго была спрятана. Боялась быть найденной не теми людьми. А теперь ей снова предстоит сделать то, для чего её создали. И она не уверена, помнит ли, как это делать. — Луна подошла к столу и коснулась ткани кончиками пальцев. — Ей нужна поддержка.

Гарри подошёл к ней вплотную. Запах дождя и лунных цветов, исходивший от неё, смешался с запахом старого пергамента и магических масел. В тишине комнаты их дыхание казалось громким.

— А тебе? — спросил он тихо. — Тебе не страшно?

Луна подняла на него глаза. В них не было ни тени лжи.

— Страшно. Но это хороший страх. Как перед прыжком в глубокое озеро. Ты боишься холодной воды, но знаешь, что потом будет приятно. И что ты не один. — Она положила ладонь ему на грудь, прямо над местом, где под одеждой пульсировал стабилизатор. — Ты здесь. И Неввил. И Гермиона, и даже Драко, по-своему. Страх, разделённый на пятерых, становится маленьким и послушным. Как котёнок.

Гарри накрыл её руку своей. Он чувствовал биение своего сердца сквозь ткань и тёплую, уверенную пульсацию стабилизатора. В этот момент он хотел не геройств, не открытий. Он хотел, чтобы этот миг, эта тихая уверенность перед бурей, длилась вечно.

— Луна, — начал он, и слова, которые он носил в себе несколько недель, наконец вырвались наружу, тихо, но чётко. — Когда всё это закончится… не важно, чем. Я хочу… я хочу, чтобы ты знала. Что ты — самое удивительное и настоящее, что случилось со мной. Всю жизнь.

Он боялся, что она улыбнётся своей странной улыбкой и скажет что-нибудь о лунных тельцах или поющих улитках. Но она не сделала этого. Её лицо стало серьёзным, почти торжественным. Она подняла другую руку и коснулась его щеки, проводя пальцем по линии скулы.

— Я знаю, Гарри. И ты для меня — как первый луч солнца на замёрзшем окне. Ты растопил лёд, о котором я даже не подозревала. — Она встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого по всему телу Гарри пробежали искры. — Чтобы удачи, — прошептала она ему в губы. — Нашему плану. И нам.

Они стояли так, лоб касаясь лба, дыша одним воздухом, и в этой тишине было больше обещаний, чем в любых клятвах. Потом Луна мягко высвободилась, взяла со стола диадему и, не надевая её, просто подержала в руках, что-то шепча старому серебру. Свечение артефакта стало чуть ярче, увереннее.

* * *

Ночь операции была выбрана безлунной и ветреной. Шторм бушевал снаружи, заливая стёкла потоками воды и завывая в трубах — идеальная маскировка для любого шума. Они собрались в заброшенном классе на втором этаже, недалеко от цели. Гермиона проверяла на Неввиле защитные амулеты — простые, но эффективные обереги от внезапного магического воздействия. Сам Неввил был бледен, но спокоен; он держал свою Мимблетонию, теперь посаженную в маленький горшочек, который он прижал к груди.

— Помни, — говорила ему Гермиона, — не пытайся думать. Чувствуй. Как ты чувствуешь, когда поливаешь мандрагору и знаешь, что ей нужно чуть больше тени.

— Я помню, — кивнул Неввил. Его голос не дрожал.

Драко, закутанный в тёмный плащ, дежурил у входа, его палочка была наготове. Он кивнул Гарри:

— У меня сигнальная ракета. Если что-то пойдёт не так, я вызову самый громкий переполох, какой смогу. Даже Филч проснётся.

Луна, надев поверх мантии лёгкий плащ, сотканный, как она утверждала, из «паутины снов» (на деле — из невесомого шёлка с мерцающим отливом), подошла к Гарри. Она молча вложила ему в руку один из своих светящихся желудей.

— Для тёплого света в темноте, — сказала она просто.

Гарри сжал желудь, чувствуя, как от него исходит слабое, успокаивающее тепло. Он надел модифицированный стабилизатор — теперь он был похож на плоский медальон на груди — и проверил буфер. Диск вибрировал ровно, испуская едва слышный гул.

— Пора, — сказал он.

Они спустились в южное крыло. Буря заглушала их шаги, но по мере приближения к тупику знакомый леденящий холод начал пробиваться сквозь стены. Воздух сгущался, пахнул озоном и сырым камнем.

Труба встретила их мрачным молчанием. Ни тумана, ни глаз. Но напряжение висело в воздухе, осязаемое, как гроза перед ударом.

Неввил, по указанию Луны, поставил горшок с Мимблетонией на пол у самой стены. Он опустился на колени перед ним, закрыл глаза и положил руки на землю по обе стороны от горшка. Он начал дышать глубоко и ровно, как его учила бабушка для ухода за капризными травами.

Луна подошла к нему и осторожно возложила диадему ему на голову. Серебро замерцало, затем засветилось мягким, голубоватым сиянием, похожим на лунный свет на снегу. Неввил вздрогнул, его глаза закатились под веками, но он не издал ни звука. Его лицо исказилось концентрацией.

— Теперь, — прошептала Луна, обращаясь к трубе. — Мы пришли с миром. Мы принесли с собой память о зелени, о росте, о тихом солнце в листьях. Посмотри. Вспомни.

Гарри активировал резонансный буфер. Невидимое поле с лёгким шелестом развернулось вокруг них, заставляя воздух слегка дрожать. Он встал между Неввилом и трубой, палочка в руке, но опущенная вниз — жест не агрессии, а готовности.

Сначала ничего. Потом Мимблетония засветилась изнутри ярким, чистым зелёным светом. Из её листьев потянулись тонкие, светящиеся нити, похожие на корни или гифы гриба. Они поползли по стене, к трубе, проникая в щели между камнями.

И стена *ответила*.

Не туманом и не рыком. Медленно, как просыпающееся дерево, по камню от трубы поползли другие узоры — тёмные, почти чёрные, но внутри них пульсировали слабые золотистые искры. Это была не атака. Это было… проявление. Страж показывал свою «кожу», свою сущность, сплетённую с замком.

Неввил заговорил, но голос его был странным, наложенным, будто через него говорили двое — он сам и что-то древнее, медлительное:

— Боль… холод… долгий сон… голос… шипит… жжёт… Привязывает… к старой боли… к старой ненависти…

Это был тот же монолог отчаяния, что слышал Гарри раньше. Но теперь, сквозь него, благодаря свету Мимблетонии и фокусировке диадемы, проступало нечто иное. Образы, которые видел и чувствовал Неввил, текли в сознание Гарри, усиленные их связью и, как он позже понял, его собственным стабилизатором, настроенным на защиту друга.

Он увидел не тьму, а *форму*. Огромное, змеевидное существо, сплетённое не из плоти, а из тёмного камня, пронизанного жилами расплавленного металла и мерцающими кристаллами. Оно лежало, свернувшись кольцами в огромной пещере, пронизанной корнями каменных деревьев и потоками подземных вод. Это не был монстр. Это был *механизм*. Невероятно сложный, живой артефакт, встроенный в самый фундамент Хогвартса. Его предназначение…

И тут Неввил, сквозь стиснутые зубы, выдавил:

— Защита… не атака… *Стабилизатор*… Держит равновесие… между… силами… земли… и магии… замка… Если его разбудить гневом… он… он разорвёт связи… всё рухнет…

Вот оно! Гарри едва не вскрикнул от озарения. Страж Слизерина был не оружием. Он был *стабилизатором*. Гигантским, примитивным аналогом того, что носил на груди Гарри. Его задача — гасить опасные магические колебания, возникающие в месте такой силы, как Хогвартс. Он был предохранителем. Но Риддл, или тот, кто им управлял до него, нашёл способ «закоротить» эту систему. Вместо того чтобы гасить колебания, стража заставили их *генерировать* — направленно, в виде волн паники и петрификации. Его мучили, растравляя древний шрам — ту самую «ненависть», которую Слизерин вложил в камень. Это было как заставить пожарного подлить масла в огонь.

— Неввил! — крикнула Луна, её голос прозвучал чётко, как колокольчик. — Покажи ему *другое*! Покажи рост! Покажи, как корень обходит камень, а не ломает его!

Неввил задрожал, с его лба струился пот. Свет диадемы вспыхнул ярче. Зелёные нити от Мимблетонии вдруг изменили направление. Они не полезли в трещины страха. Они обвили тёмные узоры на стене, как плющ обвивает статую. И там, где они касались, чёрные линии начинали светлеть, золотистые искры внутри них вспыхивали чаще, ярче.

Из трубы донёсся звук. Не шипение. Глубокий, низкий гул, похожий на отдалённый звон огромного колокола под землёй. В нём не было боли. Было… изумление. *Узнавание*.

И тогда Гарри сделал то, к чему не готовился. Он отключил буфер. Риск был огромен, но ему нужно было больше, чем просто наблюдать. Он шагнул вперёд и положил ладонь прямо на холодный металл трубы.

— Я слышу тебя, — сказал он вслух, не на парселтанге, а на своём языке, вкладывая в слова всё понимание, всю ясность, которую дали ему знания Флимонта и связь с Сердцем Остролиста. — Ты не орудие. Ты страж. Твоя работа — беречь это место. Тот, кто причинял тебе боль, ушёл. Его голос замолчал. Теперь ты можешь вернуться к своему долгу. К *настоящему* долгу.

Он послал сквозь прикосновение не приказ, а *доверие*. И образ. Образ Поттер Мэнора, спокойного и прочного, укоренённого в земле. Образ равновесия.

Труба дрогнула под его рукой. Холод отступил, сменившись нейтральной, каменной прохладой. Золотистые искры в узорах на стене вспыхнули один раз, ярко, ослепительно, и погасли. Тёмные линии начали бледнеть, растворяться, как чернила в воде.

Гул из трубы затих, сменившись тишиной. Но это была другая тишина. Не враждебная, не настороженная. *Умиротворённая*.

Неввил ахнул и рухнул на бок, диадема соскользнула с его головы и мягко упала на мох. Луна бросилась к нему, а Гермиона уже щупала его пульс.

— Он в порядке, — выдохнула она через секунду. — Просто истощение. Сильное, но не опасное.

Гарри не отрывал руку от трубы. Он чувствовал, как уходит напряжение, как магическая буря в этом месте стихает, уступая место глубокому, устойчивому покою. Страж не исчез. Он просто… заснул. Но на этот раз его сон был не тревожным забытьём, а восстановлением. Он вернулся к своей истинной функции — быть якорем, а не молотом.

Драко, наблюдавший за всем с широко раскрытыми глазами, медленно опустил палочку.

— Вы… вы договорились с камнем, — произнёс он, и в его голосе было нечто, граничащее с суеверным страхом и уважением. — Без единого боевого заклинания.

Луна подняла диадему и посмотрела на неё. Серебро больше не светилось, но казалось чистым, отполированным, как будто с него смыли вековую пыль.

— Он услышал, — просто сказала она. — Потому что мы говорили правду. И не боялись его.

Она подошла к Гарри, всё ещё стоявшему у трубы, и взяла его за руку. Их пальцы сплелись, липкие от пота и холодные от напряжения, но это было самое тёплое, самое правильное чувство на свете.

Они сделали это. Не уничтожили. Не подчинили. *Поняли*. И этим изменили всё.

Буря снаружи всё ещё бушевала, но здесь, в сердце древней раны Хогвартса, впервые за много лет воцарился мир. И Гарри знал, что это только начало. Но теперь у него была не просто цель. У него была Луна, чья рука лежала в его. И команда, доказавшая, что даже самые тёмные тайны можно осветить, если подойти к ним не с огнём, а с тихим светом понимания.

И этот свет, как он начинал понимать, был сильнее любой тьмы.

# Глава 28: После бури

Тишина, воцарившаяся в заброшенном коридоре, была почти оглушительной после недавнего напряжения. Даже вой ветра за окном казался теперь просто фоном, а не угрозой. Гарри всё ещё стоял, прижав ладонь к остывающей трубе, чувствуя, как последние отголоски возмущённой магии уходят в глубину, сменяясь ровным, мощным гулом, похожим на сердцебиение здорового великана.

Луна тихо опустилась рядом с Неввилом, всё ещё лежащим без сознания, но дышащим ровно. Она поправила его волосы влажной от поста тряпочкой, появившейся у неё в руках неизвестно откуда.

— Он видел слишком много, слишком быстро, — прошептала она, глядя на его бледное лицо. — Но его душа крепкая, как корень старого дуба. Он просто отдыхает.

Гермиона, научно проверявшая его пульс и состояние магического поля, кивнула в подтверждение.

— Магическое истощение первой степени. Ему нужен покой и, возможно, болеутоляющий эликсир. Ничего критичного.

Драко, всё ещё прислонившись к стене напротив, медленно выпрямился. Он смотрел на затихшую стену, на рассыпавшийся пепел когда-то грозных узоров, с выражением, в котором смешались недоверие и глубокое, почти философское раздумье.

— Значит, так и бывает, — произнёс он наконец, больше сам для себя. — Когда древние силы просыпаются не от крика, а от шёпота. Отец… он никогда бы не поверил.

— Он не должен верить, — спокойно сказал Гарри, наконец отнимая руку от трубы. Он почувствовал лёгкое головокружение — отдача от стабилизатора и эмоциональная опустошённость. — Это не его история. Это наша.

Он подошёл к Неввилу и, с помощью Гермионы, осторожно поднял его. Мальчик застонал, но не проснулся. Гарри почувствовал, как Луна вкладывает ему в свободную руку тот самый светящийся жёлудь.

— Держи. Ему поможет. Он хранит тишину.

Так, медленно, поддерживая Неввила, они покинули зловещий тупик. Коридор, ведущий обратно, казался уже не таким мрачным. Воздух в нём был свежее, будто проветренный после долгой спёртости.

Они доставили Неввила прямиком в лазарет мадам Помфри. Строгая целительница, увидев их, собралась было отчитать за ночные похождения, но, взглянув на бледное лицо Неввила и на серьёзные, уставшие лица его друзей, лишь вздохнула и жестом указала на свободную койку.

— Кровать. Рассказывать не буду, если не хотите. Но он остаётся здесь до утра. И вы все выглядите так, будто дрались с призраком на кулаках. Садитесь, я принесу какао.

Они не стали спорить. Силы, поддерживавшие их во время операции, покинули их, оставив после себя лишь усталость и странное, щемящее чувство выполненного долга. Они устроились на соседних койках — Гарри, Луна, Гермиона. Драко, после мгновения колебания, остался стоять у двери, как часовой.

Мадам Помфри принесла большой кувшин дымящегося какао, которое пахло корицей и чем-то успокаивающим, явно сдобренным лёгким седативным зельем. Напиток согрел их изнутри, размораживая онемевшие от напряжения конечности и притупляя острые края адреналина.

Гермиона первая нарушила тишину, поставив пустую кружку с глухим стуком.

— Мы… мы это сделали. Научно задокументированный случай успешной коммуникации с классом магической сущности, ранее считавшейся враждебной и неразумной. Это… это меняет всё. Методология… последствия для магической этики…

Её голос дрожал от переизбытка мыслей. Луна улыбнулась, прижимая свою кружку к груди.

— Мы подружились. Это проще.

— Ничего в этом простого, Лавгуд, — хрипло сказал Драко с порога. — Вы рисковали быть обращёнными в камень. Или сойти с ума. Или… — он махнул рукой, не находя слов.

— Но мы не сошли, — мягко сказал Гарри. Он посмотрел на Луну, сидевшую рядом, на её профиль, освещённый мягким светом лампы у кровати. Её ресницы отбрасывали длинные тени на щёки. Он чувствовал непреодолимое желание коснуться её, убедиться, что она здесь, настоящая. Он протянул руку и осторожно взял её за руку, лежавшую на коленях. Она не отдернула её, а повернула ладонь вверх, чтобы их пальцы сплелись.

Гермиона, заметив этот жест, вдруг смутилась и потупила взгляд, но на её губах дрогнула тёплая, понимающая улыбка. Даже Драко отвернулся к окну, сделав вид, что его невероятно интересует ночной пейзаж.

— Как ты узнал, что нужно отключить буфер? — тихо спросила Луна, её большие глаза изучали его лицо.

— Я не знал, — честно признался Гарри. — Просто почувствовал, что он мешает. Что поле, которое должно было защищать, на самом деле было барьером. А нам нужен был мост. Не физический. Доверие.

— Это было очень смело, — сказала она. И добавила ещё тише, так что слышно было только ему: — И очень по-твоему.

Они просидели так ещё с полчаса, пока мадам Помфри не вернулась и не прогнала их спать, пообещав присмотреть за Неввилом. Драко молча кивнул им на прощание и растворился в тёмном коридоре, направляясь в подземелья Слизерина. Гермиона, зевая, поплелась к гриффиндорской башне, унося с собой голову, полную теорий и планов по систематизации полученных данных.

Гарри и Луна шли вместе по спящему замку. Рука в руке. Шум дождя за окнами сменился тихим шелестом утихающего ливня. Они не спешили. Не говорили. Просто шли, и каждый шаг, каждый вздох в этой тишине был диалогом, понятным только им двоим.

У двери в гостиную Когтеврана они остановились. Бронзовый орёл на портрете дремал, прикрыв глаза.

— Я не хочу расставаться, — внезапно сказал Гарри. Голос его прозвучал глухо в пустом коридоре.

— Нам и не нужно, — ответила Луна. Она подняла на него взгляд, и в её глазах отразился тусклый свет ночных факелов. — Не навсегда. Только до утра.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. На этот раз не в уголок губ. Мягко, несмело, но точно. Это был поцелуй, который говорил больше, чем любые слова: «Ты здесь. Я здесь. Мы вместе. И всё будет хорошо».

Когда они разошлись, Гарри почувствовал, как по его лицу разливается тепло, а в груди распускается огромный, светлый цветок счастья. Он смотрел, как она исчезает за дверью в спальни для девочек, и знал, что этот момент — тихий, простой, наполненный усталостью и какао, — он запомнит навсегда. Как точку отсчёта. Начало чего-то нового.

* * *

Утро принесло с собой ясное, промытое дождём небо и чувство лёгкой нереальности. Произошедшее ночью казалось сном — ярким, напряжённым, но сном. Однако доказательства были неоспоримы: Неввил, бодрый и немного смущённый, ждал их за завтраком в Большом зале. На его запястье красовалась повязка от мадам Помфри, но в глазах светилось новое, твёрдое понимание мира.

— Она… она говорила со мной, — сказал он тихо, когда они уселись рядом. — Мимблетония. Во сне. Сказала, что я «хороший садовник для тяжёлой земли». И что теперь «большой старый змей» спит мирно. — Он покраснел. — Звучит глупо.

— Звучит правдиво, — без тени насмешки сказала Луна, намазывая тост маслом с видом эксперта. — Растения не умеют лгать. Только люди и некоторые виды полтергейстов.

Завтрак прошёл в странной атмосфере. С одной стороны, всё было как всегда: гул голосов, запах жареного бекона, Локхарт, раздающий автографы на салфетках. С другой — между Гарри, Луной, Гермионой и Неввилом висела невидимая нить общего переживания, которая делала обыденный мир чуть более хрупким и чуть более прекрасным.

Их покой был нарушен, когда к столу Когтеврана подошёл профессор Снейп. Его появление вызвало лёгкий переполох — Снейп редко покидал свой подземный кабинет во время еды. Он остановился позади Гарри, и его тень упала на тарелку.

— Поттер. Директор желает видеть вас в своём кабинете. Сейчас. — Его взгляд скользнул по остальным. — Одного.

Луна встревоженно посмотрела на Гарри. Он дал ей понять взглядом, что всё в порядке, и встал. По пути к выходу из Зала он почувствовал на себе множество взглядов — любопытных, завистливых, настороженных. Драко Малфой со своего стола поднял бровь в немом вопросе. Гарри ответил едва заметным кивком: всё спокойно.

Поднимаясь по винтовой лестнице в кабинет директора, Гарри готовился к новой битве слов, к новым попыткам Дамблдора взять ситуацию под контроль. Но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге.

Дамблдор сидел за столом, но не один. Рядом с ним в кресле, закутанная в плед и всё ещё бледная, сидела Джинни Уизли. Её глаза, красные от слёз и бессонницы, были полны страха и… стыда. Напротив, с каменными лицами, сидели её родители — Артур и Молли Уизли. Артур выглядел постаревшим на десять лет, а Молли сжимала в руках платок так, будто это было оружие.

— А, Гарри, — сказал Дамблдор, и в его голосе не было ни намёка на вчерашнюю холодность. Только усталая печаль. — Войди, пожалуйста. Садись. Ты уже знаком с мисс Уизли и её родителями, я полагаю.

Гарри молча кивнул и сел на свободный стул. Он чувствовал, как на него уставились все присутствующие.

— Джинни… кое-что рассказала нам, — начал Артур Уизли. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — О дневнике. О голосе в её голове. О… о том, что он заставлял её делать. — Он закрыл глаза. — Мы не знали. Мы ничего не знали.

— Это моя вина, — прошептала Джинни, не поднимая глаз от колен. — Я подобрала его… в каморке… он был такой красивый… и он со мной разговаривал… а потом…

Она разрыдалась. Молли обняла её, прижав к себе, но её собственные глаза были сухими и жёсткими, когда она смотрела на Гарри.

— Она говорит, что ты… что ты уничтожил эту мерзость. Что ты спас её, когда уже было почти поздно.

— Она не виновата, — чётко сказал Гарри, обращаясь больше к Джинни, чем к её родителям. — Её использовали. Это был хоррукрус — часть души очень тёмного волшебника. Он был создан, чтобы соблазнять и подчинять. Она была жертвой.

— Но почему ты? — вырвалось у Молли. — Почему ты оказался там? Что ты делал ночью в том коридоре?

Тут вмешался Дамблдор.

— Мистер Поттер, действуя по собственной инициативе, но с поразительной проницательностью, расследовал серию аномальных событий в школе. Его расследование привело его к источнику угрозы — дневнику — и к мисс Уизли. Его действия были безрассудны, но, как мы видим, результативны. Благодаря ему, мисс Уизли свободна, а угроза, которую представлял артефакт, нейтрализована.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание родителей.

— Официальная версия, которая будет распространена, — несчастный случай с заражённым артефактом, принесённым в школу неизвестным лицом. Это защитит репутацию мисс Уизли и предотвратит панику. Но между нами… я считаю должным выразить вам, мистер и миссис Уизли, а также тебе, Джинни, свою глубочайшую благодарность за стойкость. И тебе, Гарри, — его взгляд стал тяжёлым и проницательным, — за смелость и решимость.

Это была не похвала. Это был расчёт. Дамблдор убивал двух зайцев: успокаивал Уизли, давая им версию, которая спасала лицо, и одновременно ставил Гарри в положение «героя, действовавшего в одиночку», отрезая его от друзей и их роли в событиях. Гарри это понял. Но он также видел облегчение на лице Джинни, вину и растерянность в глазах её родителей. Сейчас спорить было нельзя.

— Я просто оказался в нужном месте, — нейтрально сказал Гарри. — И мне повезло.

— Скромность украшает героя, — с лёгкой иронией заметил Дамблдор. — Теперь, я думаю, мисс Уизли нужен отдых. Артур, Молли, мадам Помфри ждёт вас в лазарете для окончательного осмотра.

Уизли, бормоча благодарности, поднялись и, поддерживая Джинни, вышли. Когда дверь закрылась, в кабинете снова остались только Гарри и директор.

Дамблдор снял очки и протёр их.

— «Стража» ты тоже успокоил, как я понимаю? — спросил он прямо, без предисловий.

— Он вернулся к своим первоначальным функциям, — подтвердил Гарри. — Он не опасен, если его не пытаться снова сломать.

— Хорошо. Очень хорошо. — Дамблдор надел очки. — Ты превзошёл все ожидания, Гарри. Но ты также продемонстрировал, насколько ты… независим. Это качество, которое я всегда ценил. Но в нынешние времена оно также делает тебя мишенью.

— Я уже мишень, профессор. Со дня моего рождения.

— Верно. Но теперь ты мишень не только для Тёмного Лорда, но и для тех, кто боится перемен, которые ты несёшь. Для тех, кто видит в лорде Поттере угрозу старым порядкам. — Дамблдор откинулся в кресле. — Люциус Малфой, например. Он ещё не решил, друг ты ему или враг. После вчерашнего… его колебания могут закончиться. В ту или иную сторону.

Гарри вспомнил послание Люциуса. «Что блестит в темноте». Диадема? Нет. Что-то другое. Но сейчас было не до загадок.

— Я не ищу ни дружбы, ни вражды с Малфоем, — сказал он. — У меня есть свои цели.

— И они включают в себя мисс Лавгуд, — не вопросом, а констатацией произнёс Дамблдор. Его взгляд стал мягче. — Будь осторожен, Гарри. Сильные чувства — это и сила, и уязвимость. Особенно в нашем мире.

Гарри почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было не предупреждение. Это было… напутствие. Странное, двусмысленное.

— Я буду осторожен, — сказал он, вставая. — С вашего позволения.

Дамблдор кивнул.

— Можешь идти. И, Гарри… лето не за горами. Подумай о том, чтобы провести его в Поттер Мэноре. За стенами, которые ты начал укреплять, я чувствую, ты найдёшь больше ответов, чем в самых древних книгах.

Гарри вышел, оставив директора наедине с его мыслями и тихим щебетанием приборов. Он спускался по лестнице, и в его уме складывались кусочки мозаики: успокоенный страж, спасённая Джинни, предупреждение о Малфое, намёк на летние поиски. И сквозь все эти мысли, как устойчивый бас, звучала одна, простая и ясная: Луна. Её рука в его руке. Её поцелуй в тишине ночного коридора.

Он вернулся в Большой зал. Завтрак уже заканчивался. Луна ждала его у двери, её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Увидев его, её лицо озарилось улыбкой — не широкой, а тёплой, домашней, как свет в окне знакомого дома.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Всё в порядке, — ответил он. И это была правда. Потому что пока она была рядом, любая буря, любая интрига, любая тень прошлого казалась преодолимой. Они прошли через огонь и камень и вышли с другой стороны не с ожогами, а с новой силой — силой, рождённой не из страха, а из понимания. И из тихой, непоколебимой веры друг в друга.

Он взял её за руку, и они пошли на урок, в обычный день, в обычную школу. Но ничего обычного в их мире уже не было. И это было прекрасно.

# Глава 29: Корни и ростки

Оставшиеся недели учебного года пролетели как один странный, сюрреалистичный день. С одной стороны, всё вернулось к подобию нормальности: Локхарт продолжал блистать ничтожеством, Снейп — щедро раздавать язвительные замечания и редкие, скупые похвалы, а гриффиндорцы и слизеринцы — враждовать с обычным ожесточением. С другой — для Гарри и его друзей мир изменился навсегда. Они стали свидетелями и участниками события, которое переписало законы их реальности. Договориться с древней силой. Не победить, не подчинить, а *понять*.

Эта перемена была особенно заметна в Неввиле. Мальчик, которого раньше за глаза называли «Рассеянным Долгопупсом», теперь ходил по коридорам с новой, тихой уверенностью. Его неловкость никуда не делась, но она перестала быть проявлением страха. Теперь, если он ронял стопку книг, он не краснел до корней волос и не бормотал извинения. Он спокойно поднимал их, иногда даже улыбаясь чему-то своему. Его успехи в травологии и вовсе стали легендарными: его Мимбулус мимблетония, пересаженная в специальный горшок с землёй, взятой из того самого тупика, цвела невиданными серебристо-зелёными соцветиями, которые по ночам издавали тихую, умиротворяющую мелодию. Профессор Стебль, впечатлённая, предложила ему место помощника в оранжерее на следующий год.

Однажды после уроков Неввил задержал Гарри и Луну в пустом классе заклинаний.

— Я… я хочу вам кое-что показать, — сказал он, немного нервничая, но его глаза горели. — Только, пожалуйста, никому.

Он достал из сумки не горшок, а плоскую каменную плитку, похожую на ту, что использовала Луна для карты. Но на этой плитке росли не нарисованные линии, а живые, крошечные мхи и лишайники, образующие сложный, постоянно меняющийся узор.

— Это не просто карта, — объяснил Неввил, положив плитку на стол. — Она… живая. Я взял споры из самых старых мест в замке — из подвала, из-под яблони, даже немного пыли с той трубы. И вырастил это. Смотрите.

Он дотронулся до центра плитки пальцем. Мхи задрожали, и их цвета сместились, образовав знакомый узор — тёмный узел в южном крыле. Но теперь узел не был чёрным. Он переливался глубокими зелёными и тёплыми золотистыми оттенками, а от него, как корни, расходились нити других цветов, соединяясь с маленькими точками по всей плите — другими «сильными местами». Одна нить, тонкая и серебристая, тянулась прямо к крошечному изображению дуба в углу плитки — явно к тому самому дубу в саду Поттер Мэнора, где был спрятан сундук.

— Он… здоров, — прошептал Неввил, глядя на узел. — И он связан. С землёй. С водой. Даже с нами, наверное. Через… через то, что мы сделали.

Луна наклонилась над плиткой, её дыхание заставило мхи слегка пошевелиться.

— Это прекрасно, Неввил. Ты вырастил окно. Окно в душу замка.

Гарри смотрел на живую карту, и в его сознании щёлкнул очередной замок. Замок не был отделён от земли. Он был её продолжением. И страж был частью этой системы. А Сердце Остролиста в Мэноре… оно было таким же «узлом», только меньшего масштаба. Связанным с этим. Значит, через него тоже можно было что-то почувствовать, понять.

— Неввил, — сказал он. — Этим летом… ты не хочешь погостить в Поттер Мэноре? Там огромный сад. Старый. И там есть… дерево, с которым, я думаю, тебе стоит познакомиться.

Неввил расплылся в такой радостной и благодарной улыбке, что Гарри почувствовал лёгкий укол стыда — почему он не предложил этого раньше?

— Правда? Я… я бы очень хотел! Бабушка, наверное, позволит… если я скажу, что это для… для ботанических исследований!

Так родился план на лето. Гарри, Луна и Неввил — в Поттер Мэноре. Гермиона, со вздохом, сообщила, что родители забронировали поездку во Францию, но обещала писать каждый день. Драко, узнав о планах, лишь хмыкнул: «Надеюсь, ваш сад выживет после вторжения Долгопупса и его полчищ мхов». Но в его тоне не было прежней колкости — скорее, отстранённое любопытство.

Отношения Гарри и Луны тем временем развивались своим, тихим и неуклонным курсом. Они не делали громких объявлений, не целовались при всех — это было бы не в их стиле. Но их связь стала очевидной для всех, кто смотрел внимательно. Они искали глаза друг друга в толпе, их руки находили друг друга, когда они шли рядом, их тихие разговоры в библиотеке или в уединённых уголках замка были полны понимания и тёплых пауз.

Однажды, когда они сидели на том же самом месте под старой яблоней (которая, по словам Луны, теперь «перестала грустить и начала рассказывать истории о надежде»), Гарри, глядя, как она плетёт венок из одуванчиков и каких-то синих полевых цветов, спросил:

— Ты когда-нибудь думала о том… что будет после школы?

Луна подняла на него глаза, закончив петлю.

— Иногда. Но будущее — оно как погода. Ты можешь предполагать, но настоящий ветер всегда дует неожиданно. Я думаю о том, что будет завтра. И о том, что есть сегодня. — Она протянула ему готовый венок. — Например, о том, что сегодня солнце тёплое, трава мягкая, а одуванчики согласились стать короной для лорда.

Гарри улыбнулся, позволив ей надеть венок ему на голову. Он чувствовал себя немного глупо, но в её присутствии эта глупость казалась единственно правильным состоянием мира.

— А если я спрошу о… о нас? О том, что будет с нами?

Луна замолчала, её пальцы замерли на лепестках. Она посмотрела куда-то вдаль, за озеро.

— Мы как два корня, Гарри. Сейчас мы переплелись здесь, под этой яблоней. Но корни растут. Иногда в одном направлении. Иногда в разные. Но они всегда часть одного дерева. — Она повернула к нему лицо, и в её глазах была такая глубокая, бездонная нежность, что у Гарри перехватило дыхание. — Куда бы мы ни выросли, я всегда буду помнить, как пахнет земля здесь и сейчас. И как твоя рука тёплая в моей.

Это было не обещание вечной страсти. Это было что-то большее. Признание связи, которая была глубже симпатии, сильнее увлечения. Она говорила на языке своей души, и он понимал каждый намёк.

— Я тоже, — просто сказал он. И этого было достаточно.

* * *

Последние дни перед отъездом были наполнены суетой экзаменов и прощаний. Гарри сдал всё на «Превосходно», даже защиту от тёмных искусств, где ему пришлось демонстрировать «защиту от когтей вымышленного зверя» по плану Локхарта. Он просто использовал щит, стабилизированный его артефактом, и тот выдержал даже самые нелепые «атаки» профессора. Локхарт, впечатлённый, поставил высший балл, прокомментировав: «Превосходная техника, мистер Поттер! Почти как у меня в битве с ледяным троллем!»

На прощальном пиру Когтевран снова праздновал победу в домовом кубке — их преимущество, заработанное не только академическими успехами, но и «особыми заслугами в поддержании безопасности школы» (тактично отмеченными Дамблдором), было неоспоримым. Сине-бронзовые знамёна гордо реяли под потолком, а Флитвик, сияя, поднимал тост за «самый проницательный и сплочённый дом за многие годы».

Гарри сидел между Луной и Неввилом, слушая речи и чувствуя странную смесь грусти и предвкушения. Этот год изменил всё. Он пришёл сюда запуганным мальчиком из шкафа, а уходил лордом, волшебником, другом… и чем-то большим для серебристоглазой девочки рядом.

Когда пир закончился, и они поднимались в гостиную, Луна вдруг потянула его за рукав.

— Подожди. Я хочу кое-что тебе показать. Одному.

Они отстали от толпы и свернули в знакомый коридор на седьмом этаже. Луна остановилась не у гобелена с троллями, а у ничем не примечательного отрезка стены между двумя окнами. Она положила на камень ладонь и что-то прошептала. Камень дрогнул, и в нём появилась не дверь, а маленькая, едва заметная ниша. Внутри лежал свёрток, завёрнутый в лист лопуха и перевязанный травинкой.

— Это для тебя, — сказала Луна, доставая свёрток. — Чтобы помнил. О нашем году. О яблоне. О тишине после бури.

Гарри развернул свёрток. Внутри лежала не драгоценность и не магический артефакт. Это был простой, отполированный до гладкости камень яйцевидной формы, цвета тёмного мёда с прожилками, похожими на замёрзший дым. Он был тёплым на ощупь и чуть вибрировал, словно в нём спал крошечный моторчик.

— Это сердцевина громовика, — объяснила Луна. — Того самого, что помог нам услышать страж. Я… я попросила его поделиться частичкой. Он согласился. Он сказал, что ты хороший хранитель для тихих песен.

Гарри сжал камень в ладони, чувствуя, как его вибрация синхронизируется с пульсом стабилизатора на груди, создавая странный, умиротворяющий ритм.

— Луна… я не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить, — она улыбнулась, и в её улыбке была вся нежность мира. — Просто возьми с собой. И когда будет трудно, или одиноко, или слишком шумно… сожми его. И вспомни, что где-то есть яблоня, которая рассказывает истории о надежде. И девочка, которая в них верит. И в тебя.

Он не смог сдержаться. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тонкое тело идеально вписывается в его объятия, как пахнут её волосы, как бьётся её сердце в унисон с камнем в его руке. Они стояли так долго, пока последние звуки пира не утихли внизу, и в коридоре воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь их дыханием.

— Я буду скучать, — прошептал он ей в волосы.

— Я тоже. Но это хорошая скука. Та, из которой вырастают письма. И мысли, которые хочется сохранить до встречи.

Они разошлись по своим спальням, но камень в кармане Гарри и память о её объятиях грели его всю ночь, как маленькое личное солнце.

* * *

На перроне «Кингс-Кросс» царила обычная предотъездная неразбериха. Гермиона, уже стоявшая рядом с родителями-маглами, что-то горячо им объясняла, жестикулируя. Неввил, с огромным чемоданом, полным горшков с растениями, робко прощался со своей строгой бабушкой, которая, однако, смотрела на него с непривычной мягкостью.

Гарри ждал, когда подъедет машина с Тинки за рулем (эльф, к восторгу и ужасу Гарри, оказался гениальным водителем, прошедшим ускоренный курс «для слуг знатных семей»). Рядом с ним стояла Луна, её отец, Ксенофилиус Лавгуд, уже махал ей из толпы, его волосы были даже более дикими, чем у дочери, а на шее болталось ожерелье из пробок от бутылок.

— Напишешь? — спросил Гарри, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Каждый день, — пообещала Луна. — И пришлю тебе засушенный смех русалки. У нас в пруду одна живёт, она смеётся пузырьками. Если их поймать и высушить, они звенят, как колокольчики.

Она встала на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстрый, лёгкий, как порхание бабочки, поцелуй, который, однако, оставил на коже жгучее воспоминание.

— До встречи, Гарри Поттер. Береги свой зелёный свет.

— До встречи, Луна Лавгуд. Береги свои серебристые сны.

Она растворилась в толпе, и через мгновение Гарри увидел, как она что-то оживлённо рассказывает отцу, жестикулируя, а тот слушает с абсолютно серьёзным видом, кивая.

Машина подъехала. Тинки, одетый в аккуратный костюм шофёра, выскочил, чтобы открыть дверь.

— Мастер Гарри! Мастер Неввил уже внутри! Все готово к отъезду!

Гарри бросил последний взгляд на уплывающий в дыму поезд, на мелькающие лица друзей, на исчезающую вдаль платформу. Год закончился. Самый странный, самый страшный, самый прекрасный год в его жизни.

Он сел в машину. Неввил уже сидел внутри, с благоговением разглядывая салон (машина была волшебно модифицирована — внутри она была размером с небольшую гостиную). Тинки щёлкнул пальцами, и они плавно тронулись, выезжая из шумного лондонского потока в сторону тишины и зелени Йоркшира.

Гарри откинулся на сиденье, сжимая в кармане тёплый камень-громовик. Впереди было лето. Лето исследований в библиотеке Мэнора, экспериментов с Сердцем Остролиста, прогулок по саду с Неввилом и… писем. Писем с серебристыми штампами и запахом лунных цветов.

Он закрыл глаза. В ушах ещё стоял шум Хогвартс-экспресса, смех в Большом зале, шепот ветра в трубах и тихий голос Луны: «*Мы как два корня…*»

Да, они были корнями. И этот год дал им почву, в которой они могли расти. Какой бы сложной и опасной ни была эта почва, она была *их* почвой. И они были вместе. Даже на расстоянии.

Машина мчалась по шоссе, увозя его от одного дома к другому. Но Гарри впервые в жизни чувствовал, что дом — это не место. Это чувство. И оно было сейчас с ним, в тёплом камне в ладони и в тихом ожидании летних открытий. Открытий не только о магии, основателях и древних стражах, но и о самом себе. О том, кем он стал. И кем может стать, имея рядом таких людей.

Он улыбнулся про себя. Впереди было ещё много тайн. Много опасностей. Но также много тишины, зелёного света и серебристых снов. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.