Первая слеза Титана (гет)

Нимерус. Декабрь 918 года от основания Тармерума.

На сегодня у легиона, где служит Нимерус, назначены не просто учебные бои, а «танец под штандартом» — тренировки с аквилиферами. Солдаты отрабатывают перестроения, буквально вписываясь в контур мерцающего золотистого поля, которое генерирует виридиановый сердечник штандарта. Граница этого поля — не линия на земле, а лёгкое давление на кожу и едва слышный гул в ушах. Выйти за эту линию во время учений — позор. В бою — смерть.

Нимерус не раз слышал от старых служак, как они попадали в зону дикой магии на границе или прямо перед ними возникал разрыв, и только аквилиферы, способные стабилизировать пространство вокруг штандарта легиона и даже подавить мелкие разрывы, спасали войско от длительного обхода, травм или даже гибели. В землях за границами Империи, куда не добивают поля стационарных стяжей, без аквилифера со штандартом вообще не обойтись, а то услышишь шепот из разлома — и никогда уже не вернешься.

Сегодня, как всегда, они выстраивают всевозможные фигуры так, чтобы никто из солдат не выходил из зоны покрытия вделанного в штандарт виридианового сердечника. Тело под кожаным нагрудником чешется, кудри из-под шлема выбиваются, лезут в глаза. Нимерус понимает ответственность мероприятия, но это не мешает ему мечтать оказаться подальше отсюда, в уютном бассейне терм, в хорошей компании. А рядом сопит его приятель Арелий, он крупнее Нимеруса, и подобные медленные учения без выброса адреналина ему тяжело даются.

— Неужели еще кто-то этого не умеет? — бубнит он себе под нос, так, чтобы не услышал центурион.

— Нужно довести до автоматизма, — также тихо отвечает ему Нимерус и тут же сталкивается с недовольным взглядом командира. Сжимает губы и продолжает поворачиваться вместе с центурией. Нарываться не следует.

Центурион знает, как и почти все вокруг, что отец Нимеруса — легат Лукреций Аквилл, и он вполне мог поставить сыночка командовать если не манипулой, то хотя бы центурией. Но он отправил его служить солдатом и, по слухам, всячески тормозил повышение. Кто-то считает это причудой, кто-то сплетничает, что Нимерус ему не родной. Но на самом деле Лукреций давно все объяснил: чтобы командовать людьми, надо хлебнуть их пота, пройтись в их башмаках, понять, как все работает изнутри. Иначе не будешь понимать, как этим управлять, и не станешь жалеть солдат, а надо. Нимерус, если по-честному, с отцом согласен. Но иногда, в минуты усталости, его гложет мысль: а не потому ли отец так суров, что старший брат отца, его дядя Кадмий, тоже начал с низов, взлетел слишком высоко — и был «стерт» Инквизицией? Может, Лукреций, отправляя сыновей в солдатскую грязь, пытается не сделать из них командиров, а спасти от их же потенциального величия? Но простота возможного пути, конечно, манит, что тут скрывать.

Над головами солдат пронесся легкий, как шелест, ропот. Нимерус вертит головой, чтобы найти источник интереса. Видит сразу. Виридиановый стержень в штандарте с гербом Тармерума мигает грязно-зелеными отсветами. Вздох ужаса срывается с пары сотен губ. Это не к добру!

— Шепот! — выдыхает рядом Арелий.

— Пепел и прах! Пустота возьми! — слышится ему из передней шеренги.

Аквилифер сам не понимает, что ему делать, он трясет штандарт, словно хочет вытрясти из стержня соринку. Это не помогает. Сердечник мигает последний раз особенно сильно и гаснет вовсе.

Над плацем раздается вздох ужаса. И неважно, что они на окраине Тармерума, где самые прочные и надежные стабилизационные стяжи во всей империи, что штандарт с виридианом здесь — лишь ритуальный символ, но страх перед разрывом и дикой магией сидит под кожей у каждого, впитан с молоком матери.

— Чтоб вас в Разрыв затянуло! Шагайте! — рявкает центурион. Он красный, как спелое яблоко, и хочется думать, что от гнева, а не от страха.

И центурия покорно продолжает маневрировать вокруг погасшего штандарта, дрожащего в руках бледного перепуганного аквилифера.

Отпускают их сегодня быстрее обычного. Да и неудивительно, все подавлены произошедшим. Нимерус и Арелий рядом идут в раздевалку, чтобы облиться водой после учений. Погода стоит не по-зимнему теплая, шагать в толпе в полном доспехе — жарко.

— Никогда такого в армии не было, — слышит Нимерус ворчание пожилого ветерана, пока обтирается влажным полотенцем. — Мы ж не в Субуре какой, мы не нищие. Это там виридиан низшей пробы то и дело мерцает. В армию раньше самый лучший поставляли…

— И что это значит? — не выдерживает Нимерус. Этот простак хочет показать, что кто-то кладет деньги себе в карман, а сам поставляет грязный виридиан? За это быстро казнят, и думать нечего.

Ветеран поворачивается к Нимерусу и узнает его. Сначала на обожженном солнцем и ветром походов лице проблескивает страх, который сменяется леденящей ясностью отчаяния.

— А то, что стяжи стареют! Они умирают, мальчик. Им не доливают «заряд», понимаешь? Виридиан низкой пробы в армии — это не воровство. Это — страшный знак. Система тратит последние силы, чтобы мы тут маршировали. А что будет, когда заряд закончится? Мы все станем дикарями. Или нас съедят те, кто уже давно живет среди Разрывов и не боится

Нимерус не находит, что ответить, а ветеран отбрасывает полотенце и уходит. Арелий рядом смотрит ему вслед.

— Он, наверно, из Субуры. Там вечно ходят с лозунгами “Даешь стабильность для всех!”, а толку нет, — комментирует он.

Нимерус натирает шею полотенцем докрасна, чтобы отвлечься от этих мыслей.

* * *

— Господин, вам письмо с Огненных островов. Доставил военный курьер, — рабыня Кадди кланяется и подает Нимерусу свиток с восковой печатью Гильдии Вулканистов, поверх которой — личная печать Клулия, на подносе, когда он входит в атриум родного дома.

Здесь непривычно тихо. Ни отца, ни старшего брата с их вечными визитерами нет. Мать, если и принимает, то других матрон в своей части дома, а к Улии вообще редко кого пускают. Семья привыкла защищать ее от чужих, это уже общий инстинкт Аквиллов за ее шестнадцать лет.

В своем кубикуле Нимерус разворачивает свиток от брата. Клулий с полгода как уехал легатом на Огненные острова. Его отец тоже заставил начинать солдатом, но за 26 лет брат успел подняться до высокой должности.

Письмо короткое. В основном Клулий пишет о жаре на островах, которая идет от самой земли, об обилии военных, потому что рядом и бесценные виридиановые шахты, и опасные каторжане и рабы, которые его добывают, бунт нельзя допустить ни при каких условиях. То, что Клулию доверили это место — знак большого уважения, ну и родства, конечно.

Последние строки письма пробегают по позвоночнику Нимеруса неприятным холодком. “Отец прав, — пишет Клулий. — Здесь пахнет не только серой, но и жадностью. Что-то назревает. Готовься, брат”. В голове всплывают слова ветерана, он явно намекал на растраты денег. Не просто же так штандарт сегодня перестал работать.

Нимерус переодевается и выходит в перистиль, все еще держа письмо в руке. Ветер с улицы сюда не задувает, глянцевые листья лимонов не колышутся. Приятно журчит вода в фонтане. После гвалта плаца и зловещего мигания штандарта эта тишина кажется неестественной, почти подозрительной — как будто мир застыл, затаив дыхание.

— Ты сегодня рано, — Нимерус поворачивается и видит идущую к нему мать.

— Учения быстро закончились, — объясняет он, а потом, словно решившись, добавляет: — Виридиановый стержень в штандарте замигал, а потом вообще погас. Аквилифер так испугался.

Пилепелия вздрагивает и прикрывает рот рукой.

— Сплошной Разрыв! Помоги нам Терминус! — сначала ругается, а потом поминает бога мама. — Еще бы аквилиферу не испугаться.

Она складывает руки — мягкие, но с идеально подстриженными ногтями, без следов работы, зато с тяжелым кольцом с фамильной инталией. Ее голос, обычно теплый, вдруг приобретает ту металлическую, отчеканенную интонацию, которую Нимерус слышал на дворцовых приемах.

— Мне тут пришло письмо от Клулия, — решается Нимерус. — Он встревожен.

Он протягивает матери свиток. Она медленно, все еще не оправившись от тревоги, разворачивает его и пробегает глазами по строчкам. Хмурит красивые, подведенные сурьмой брови.

— Поговори с дядей Кариусом, сынок, — наконец отвечает Пилепелия. — В архивах «Хранилища Тишины» он видит не прошлое, а диагноз будущего. И… береги Улию. Ее дар — это не болезнь. Это зеркало, в котором наша империя видит свое истинное, треснувшее лицо. И чем больше трещин в Устое, тем ярче в нем ее отражение — и тем опаснее ей быть на виду.

Нимерус кивает. Он понимает, что мать тоже что-то знает, но не может объяснить ему, или не видит пределов, до которых можно объяснять. И поэтому перенаправляет его. Дядя Кариус, ее родной брат, очень уважаем за большой ум, и не только Аквиллами. Он, видно, должен решить, говорить ли что-то Нимерусу, и если говорить, то что. Стоит попробовать, но зная любовь дядюшки к загадкам и иносказаниям, вряд ли из этого что-то получится.

— Правда, Ним, как и власть, — неожиданно говорит мать, — редко залегает на поверхности. Её нужно добывать, как виридиан, — с риском, потом и болью. И иногда та, что наверху, — всего лишь блестящая подделка.

Пилепелия поворачивается, и ее взгляд падает на медальон у ее пояса. Нимерус молчит и ничего не понимает. Он еще раз перечитывает письмо Клулия. И тут, словно в ответ на его сжавшуюся в комок тревогу, где-то в основании черепа возникает ощущение — не тепла, а прочного, нерушимого фундамента. Как будто под ногами, шатающимися от новости, вдруг выросла скала. Это Улия. Их связь не нуждается в образах. Это факт, как гравитация. Она здесь. Тыл обеспечен. Можно идти вперёд.