Снежный фвупер (джен)

Переход из прохладных коридоров в Большой зал Хогвартса в рождественское утро был подобен падению в самую гущу праздника. Дверь с грохотом распахнулась, и на девушек обрушилась волна тепла, шума и ослепительного сияния. Воздух был густым от ароматов жареной индейки, подливки с клюквой, горячего хлеба и чего-то сладкого, пряного — возможно, глинтвейна, который, как Элизабет смутно помнила по рассказам друзей, подавали даже ученикам, но в сильно разбавленном виде.

Стол Когтеврана совсем не пустовал. Элизабет тут же заметила знакомые лица: Амит Таккар, склонившийся над книгой даже за праздничным завтраком, и Зенобия Ноук, что-то оживлённо ему рассказывавшая, при этом размахивая вилкой, на которой был наколот кусок жареного картофеля. Элизабет, улыбнувшись, помахала им рукой. Амит, оторвавшись от страницы, улыбнулся в ответ, а Зенобия весело махнула всё той же рукой с вилкой, чуть не задев при этом чашку с тыквенным соком.

— Поторопитесь, пока ещё есть что кусать! — крикнула Зенобия, и Элизабет с Джейн, смеясь, поспешили занять места рядом с ними.

Следующие полчаса пролетели в тёплом, беззаботном гуле. Еда была невероятно вкусной — сочная индейка, тающий во рту картофель с хрустящей корочкой, пироги с мясом. Даже обычный тостовый хлеб казался сегодня особенно воздушным. Элизабет, откусив кусочек и отпив глоток вишнёвого сока, позволила себе расслабиться и окинуть взглядом зал.

Рождество в Хогвартсе было особенным. Под знаменитым заколдованным потолком, сегодня отображавшим ясное зимнее небо, плыли лёгкие, пушистые, снежно-белые облачка. Они медленно кружили под самыми сводами, словно танцуя тихий вальс, и обещали, что день будет солнечным и морозным. Идеально для прогулки.

В центре зала, возвышаясь над всеми четырьмя столами, стояла главная ёлка Хогвартса — гигантское дерево, упиравшееся верхушкой почти в самые облака. Она была увешана тысячами мерцающих шаров, блестящей мишурой и настоящими свечами, которые горели ровным, магическим пламенем, не угрожая хвое. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, цеплялись за украшения, и вся ёлка переливалась и сияла, как огромный драгоценный камень. Элизабет заметила шары с эмблемами факультетов: бронзовый орёл на синем, серебристая змея на зелёном, чёрный барсук на жёлтом и золотой лев на алом. Они мягко светились своими цветами, добавляя к общему сиянию ещё и факультетские оттенки.

Взгляд девушки скользнул по столам других факультетов. Народу, действительно, было немного. В основном старшекурсники или те, кто не мог или не хотел проводить праздники дома. На мгновение в груди Элизабет кольнула тихая, знакомая грусть. Она прекрасно понимала тех, кто сейчас сидит в уютных гостиных у каминов с семьями. Элизабет и сама с огромным удовольствием провела бы эти дни в засыпанном снегом доме тётушки Мэриан, вдыхая аромат имбирного печенья, под смешные истории дядюшки Дина. Но она осталась здесь.

«И не только потому, что нужно нагнать целых четыре года магической программы», — подумала Элизабет, отламывая ещё кусочек румяной корочки от пирога.

Хотя и это было немаловажно. Порой ей казалось, что голова вот-вот лопнет от заклинаний, зелий и истории магии, которые другие зубрили с одиннадцати лет. Но была и иная причина, более глубокая и тревожная.

Подготовка.

Следующее испытание от Хранителей. Призрак Персиваля Рэкхема, его предупреждения, древняя, почти забытая магия, что пульсировала где-то в её собственных жилах… Это не позволяло расслабиться по-настоящему, даже среди всей этой праздничной роскоши.

Взгляд Элизабет невольно устремился к преподавательскому столу. Во главе сидел директор Финеас Найджелус Блэк, чьё обычно бледное лицо сегодня казалось ещё более кислым на фоне всеобщего веселья, будто он вдыхал не аромат праздника, а некое особое дурнопахнущее зелье. Рядом с ним царил полный контраст. Профессор Матильда Уизли, всегда такая строгая и подтянутая, сегодня сияла. Её серая мантия была заменена на великолепную бордовую, усыпанную мелкими блёстками, которые искрились при каждом её движении. Рыжие волосы, обычно собранные пучок, были аккуратно уложены мягкими волнами, и в них, словно корона, красовалась изящная заколка в виде переплетённых веточек омелы с крошечными белоснежными ягодками.

Рядом с ней, беседуя с кем-то через стол, сидел профессор Абрахам Ронен. Его праздничное настроение выражалось ещё более ярко: он облачился в мантию своего любимого лилового цвета, но такого насыщенного и богатого оттенка, что она могла бы соперничать с лучшими одеяниями королевских особ. А на его голове, слегка съехав набок, красовался конусообразный колпак с серебряным бубенцом на конце.

Профессор Дина Гекат, чьё спокойное лицо редко выражало сильные эмоции, с лёгкой улыбкой слушала, что ей говорил Элеазар Фиг.

При виде волшебника, который ворвался в её обычную жизнь и привёл сюда, в этот мир магии, сердце Элизабет сжалось от благодарности. Профессор Фиг, по виду больше похожий на учёного-исследователя, чем на преподавателя, заметил свою ученицу. Он оторвался от разговора, и его взгляд смягчился. Элизабет снова улыбнулась и помахала ему. В ответ Элеазар Фиг широко, по-отечески улыбнулся и, прикрыв руку мантией, чтобы было не так заметно директору, поднял большой палец вверх. Этот простой знак прогнал последние тени грусти.

Элизабет была здесь не просто так. Она была там, где должна быть, и у неё были друзья — и среди учеников, и среди преподавателей. Даже если впереди её ждали испытания, сегодня было Рождество, и пахло оно индейкой, хвоей и волшебством.

Элизабет снова улыбнулась. Она взяла кувшин и долила себе ещё вишнёвого сока, позволив взгляду неспешно бродить по залу.

Её внимание почти сразу же обратилось к столу Слизерина. Он был самым малочисленным — всего несколько силуэтов в зелёно-серебристых мантиях. Среди них выделялся один парень, сидевший особняком, в самом конце стола.

Оминис Мракс.

Его светлые, почти белые волосы резко контрастировали с тёмной тканью его строгой праздничной мантии. Оминис сидел неподвижно, не прикасаясь к еде, его невидящий взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, а пальцы медленно крутили вилку. Наследник древнего рода. Лучший друг Себастьяна. Человек, чья семья была окутана мрачными слухами, и чьи собственные магические способности, несмотря на слепоту, внушали уважение и некоторую опаску.

«Как к нему относиться?» — пронеслось в голове Элизабет.

Он был холоден, отстранён, и в редкие моменты их общения казалось, что его внутренний взор видит в ней нечто, что заставляет его сжиматься, будто от раздражения. Но он был важен для Себастьяна. Важен так, как, пожалуй, не был важен никто другой, кроме Анны. И ради этого хрупкого, искалеченного горем союза двух друзей Элизабет надеялась со временем найти хоть какую-то общую тропинку, мостик понимания между ней и Оминисом. Не для себя, и даже, возможно, не для него самого, а для того мальчишки со Слизерина, что однажды пробрался с Элизабет в запретную секцию библиотеки.

Её размышления были грубо прерваны громким хлопком и фонтаном разноцветных искр, вырвавшимся из-за стола Гриффиндора. Золотой лев на алом фоне, казалось, на миг ожил в этом сиянии. Раздался взрыв смеха, и среди голов учеников Элизабет узнала задорную ухмылку и рыжую шевелюру Гаррета Уизли. Он, весь перепачканный блёстками, помахал ей обрывком хлопушки. Элизабет, с улыбкой покачав головой, приветственно кивнула. Гаррет в ответ сверкнул зубами и изобразил нечто-то вроде реверанса, чуть не опрокинув при этом солонку.

Настроение снова стало лёгким, будто пёрышко. Но, закончив с индейкой, Элизабет принялась изучать стол Пуффендуя. Её глаза выискивали знакомую макушку тёмных, чуть растрёпанных волос Поппи Добринг. Её нигде не было. Ни среди тех, кто с аппетитом уплетал пудинг, ни среди тех, кто азартно о чём-то спорил. Крохотный червячок беспокойства шевельнулся внутри. Чтобы отогнать его, Элизабет обратилась к десерту.

Пироги с патокой оказались маленькими произведениями кулинарно-магического искусства. Тёмно-золотистая, почти янтарная патока внутри была тёплой, тягучей и обладала глубочайшим, бархатистым вкусом с лёгкими нотками имбиря и корицы. Рассыпчатое песочное тесто таяло на языке, создавая идеальный дуэт со сладостью начинки. Запивая всё это глотком крепкого, согревающего чая с ароматом бергамота и мёда, Элизабет почувствовала, как последние остатки ночной прохлады окончательно покидают её тело, уступая место сытому, праздничному теплу.

— Мне пора, — сказала она, наклоняясь к Джейн. — У меня там одно дело.

— С Поппи? — уточнила та, поднимая бровь. — Постарайся вернуться целой и невредимой. И желательно без чешуи в волосах.

— Ничего обещать не могу, — с лёгкой усмешкой ответила Элизабет и, попрощавшись с Амитом и Зенобией, поднялась из-за стола.

У входа в Большой зал было прохладнее. Элизабет накинула свою шерстяную мантию, тщательно застегнула её, а затем обмотала вокруг шеи длинный, мягкий шарф в факультетских цветах. Из кармана она достала пару перчаток. Приготовившись, Элизабет толкнула тяжёлую дубовую дверь и вышла в главный вестибюль.

Здесь царила уже иная, торжественная тишина, нарушаемая лишь далёким эхом голосов из-за дверей зала и потрескиванием огромных поленьев в каминах, расположенных по обеим сторонам от мраморной лестницы. Гигантские рождественские венки висели на стенах, а посреди вестибюля стояла ещё одна большая ёлка, украшенная хрустальными сосульками, которые тихо позванивали от сквозняка.

Элизабет направилась к массивным дубовым воротам, ведущим на территорию школы. Её шаги гулко отдавались по каменному полу. Предвкушение, смешанное с лёгкой волнительной дрожью, заставило её сердце биться чуть чаще.

Холодный воздух щипнул за щёки. Элизабет не спеша подошла к массивным кованым воротам со статуями вепрей по обеим сторонам. Взгляд девушки упал на небольшую, ёжащуюся от холода фигурку недалеко от ворот.

Поппи Добринг выглядела так, словно её только что выдернули из самого захватывающего места в мире и против воли поставили здесь ждать. Невысокая, почти миниатюрная, она была закутана в свою мантию так, что виднелось лишь бледное от волнения личико, обрамлённое прямыми тёмными волосами. Пара широко распахнутых карих глаз сверкали из-под намотанного на голову жёлто-чёрного шарфа. Она переминалась с ноги на ногу и нервно перебирала в руках волшебную палочку.

— Поппи! — позвала Элизабет, ускоряя шаг.

Лицо подруги просияло, мгновенно сменив выражение тревоги на облегчение.

— Элизабет! Ты пришла!

Они встретились и крепко обнялись. Даже через слои шерсти Элизабет почувствовала, как Поппи дрожит от сдерживаемого возбуждения.

— Спасибо за браслет, он очаровательный! — быстро сказала Элизабет, отступая на шаг и показывая запястье, где тихо позванивали деревянные бусины и ракушки. — Но что случилось? Ты похожа на человека, который только что обнаружил, что у него в кармане переродился феникс.

Поппи оглянулась по сторонам, её взгляд скользнул по пустынному, засыпанному снегом двору, затем по стенам замка, словно она опасалась, что за ними следят.

— Это… это трудно объяснить, — прошептала девушка, и её обычно звонкий голос звучал довольно таинственно. — Лучше один раз увидеть. Пойдём!

И, не дав Элизабет опомниться, Поппи схватила её за рукав и потащила прочь от замка, не к озеру или теплицам, а по снежной тропе, ведущей в ту самую сторону, куда ученикам ходить строжайше запрещалось без сопровождения преподавателя, — к заснеженной опушке Запретного леса.

— Поппи, стой! — попыталась возразить Элизабет, её ботинки увязали в свежевыпавшем, ещё не утоптанном снегу. — Ты же знаешь правила! Что ты нашла?

— Это не что, а кого! — бросила Поппи через плечо, не сбавляя шага. Её дыхание вырывалось белыми клубами пара. — И он очень боится! Ему нужна помощь! Только, пожалуйста, иди тише.

Дальнейшие попытки выведать хоть какую-то внятную информацию разбивались о каменную стену восторженной и слегка напуганной решимости Поппи. Элизабет понимала, что спорить бесполезно. Бросить подругу в таком состоянии она не могла, так что смирилась. Девушка лишь плотнее закуталась в мантию и, тяжело ступая по сугробам, последовала за неуклонно продвигающейся вперёд пуффендуйкой.

Они углубились в лес лишь на несколько десятков ярдов1 ярд = 0,91 м, достаточно, чтобы замок скрылся из вида за стеной покрытых инеем деревьев. Тишина здесь была плотной, звенящей, нарушаемой только хрустом снега под ногами и далёким карканьем ворона.

Поппи остановилась у огромного, старого дуба с раскидистыми, причудливо изогнутыми ветвями, черневшими на фоне белого снега и ярко-голубого неба.

— Вот, — прошептала Поппи, указывая палочкой вверх. — Смотри. Там, среди веток.

Элизабет, запрокинув голову и щурясь от слепящего снежного света, принялась вглядываться. Сначала она видела лишь переплетение тёмных сучьев и комья сверкающего снега. Но потом что-то шевельнулось. Лёгкое, едва уловимое движение. Затем ещё одно. Между голыми ветвями копошилось нечто маленькое, белое и пушистое.

— Что это? — спросила Элизабет, уже тише и настороженнее. — Точнее, кто?

Поппи обернулась к ней, и её глаза сияли таким благоговением, что Элизабет на миг оторопела.

— Сегодня утром, — начала Поппи, понизив голос до благоговейного шёпота, — я пошла к Крыланне, чтобы поздравить её с Рождеством. Я сплела ей венок из морозостойкого падуба, ты не представляешь, как ей понравилось! И вдруг — бух! — прямо в меня врезался этот малыш. Совсем крошечный и до смерти испуганный. Он не улетал, Элизабет. Он бился вокруг меня, пищал… Мне показалось, этот птенец не просто заблудился. Он зовёт. Хочет что-то показать.

Поппи сделала паузу, вдохнула морозный воздух полной грудью и, убрав свою палочку в карман мантии, выставила вперёд руки, ладонями вверх. Затем она издала странный, писклявый, но на удивление мелодичный звук — нечто среднее между птичьим щебетом и кошачьим мурлыканьем.

Белое, пушистое создание, сливавшееся с инеем на ветке, вдруг ожило и отделилось от дерева. Элизабет, наконец, убедилась, что это не ком снега, а крошечный птенец. Совершенно белоснежный, от кончика клюва до пушистых лапок. С лёгким, почти неслышным взмахом крыльев, создавшим вокруг маленькую метель, птенец спланировал вниз и мягко опустился на ладони Поппи. Пронзительный взгляд его чёрных глаз-бусинок устремился на Элизабет, будто изучая новоприбывшую и решая, можно ли ей доверять.

Элизабет затаила дыхание. Она медленно, стараясь не сделать резких движений, подошла ближе, наклоняясь к белоснежному комочку, сидевшему на ладонях Поппи. Снег хрустел под её ногами, и птенец встревоженно дёрнул головкой, но не улетел. Теперь, вблизи, его можно было рассмотреть во всех деталях.

Это был фвупер. Точнее, птенец фвупера. Но в книгах, которые она пролистывала в библиотеке, да и в лавке «Клюв и хохолок» в Хогсмите, фвуперы были яркими, пёстрыми птицами — их длинные хвостовые перья были предметом вожделения для производителей дорогих перьевых ручек.

Этот же малыш был абсолютно белоснежным, словно его вырезали из первого зимнего снега. Каждое пёрышко, от крошечных, пушистых на груди до более длинных на крыльях, переливалось матовым, перламутровым блеском. Он сиял в скупом лесном свете, как живое украшение. Его огромные, не по-детски умные глаза были пока что цвета тёмного, почти чёрного опала. В голове Элизабет промелькнула мысль:

«А какими они станут, когда он вырастет? Ведь у взрослых фвуперов глаза обычно ярко-жёлтые, как янтарь».

Но этот птенец был явно необычным. В его белизне присутствовала странная красота, словно он сам был сделан из хрупкого льда.

— Браконьеры? — тихо, с внезапно сжавшимся от тревоги сердцем, спросила Элизабет, переводя взгляд с птенца на озабоченное лицо Поппи.

— Похоже на то, — также тихо ответила Поппи, поглаживая пушистую головку фвупера большим пальцем. Малыш прикрыл глаза, издав тоненький, довольный писк. — Они плохо переносят наш климат, Элизабет. Их дом — в Африке. А этот окрас… — Поппи взглянула на птицу с таким обожанием и грустью, что у Элизабет ёкнуло внутри. — Я подозреваю, альбиносы среди фвуперов невероятно редки. Такая птица… — голос её дрогнул, — её семья может пойти не только на перья для самозаполняющихся пишущих принадлежностей. Но и на что похуже. — договаривать она не стала, позволяя воображению дорисовать самые жуткие картины.

Элизабет почувствовала, как ледяной ужас сковал всё тело. Она посмотрела на птенца, такого беззащитного и яркого даже в своей белизне.

— Ты сказала «семья», — медленно проговорила Элизабет. — Думаешь, он не один такой?

Поппи кивнула, и её глаза снова загорелись решимостью.

— Он не просто пищит. Он пытается вести меня. Тянется куда-то, — она указала подбородком вглубь леса, за старый дуб. — Я думаю, он хочет к матери. Или, может, там ещё кто-то есть. В беде.

Мысль, что где-то в этом холодном, чужом для них лесу могут быть ещё такие же беззащитные создания, не оставляла выбора. Обменявшись одним долгим, понимающим взглядом, девушки молча решили: они помогут. Они пойдут за птенцом.

Поппи осторожно подняла руки, предлагая малышу взлететь. Птенец, будто поняв её, взмахнул крыльями. Он совсем неуверенно держался в воздухе. Его полёт был больше похож на серию коротких, судорожных планирований с ветки на ветку или с дерева на вытянутую руку Поппи. Иногда, устав, он спикировал прямо на её ладони, а однажды, сделав особенно неловкий вираж, опустился на плечо Элизабет. Его крошечные коготки цеплялись за ткань мантии, а пушистое брюшко ощущалось тёплым комочком у её щеки. Элизабет замерла, боясь пошевелиться, и почувствовала, как нечто очень нежное растопило лёд ужаса в груди.

Они шли медленно, петляя средь заснеженных елей и голых стволов буков, углубляясь в ту часть леса, где тени становились длиннее. Тишина здесь ощущалась более гнетущей. Только хруст снега под ногами да редкий писк белоснежного проводника нарушали безмолвие.

Вдруг позади девушек раздался отчётливый, грубый хруст. Не тонкий, как от падающей сосульки, а тяжёлый, как от ноги, наступившая на сухую ветку.

Сердце Элизабет ушло в пятки. Она среагировала мгновенно, с той самой скоростью, которую выработала в себе за месяцы опасных приключений и тренировок. Резко обернувшись, девушка уже выхватила палочку из скрытого кармана мантии.

— Ревелио! — прошипела Элизабет, и тонкая золотистая волна магии рванулась от кончика её палочки к тому месту, откуда донёсся звук.

В густых, покрытых инеем кустах что-то дрогнуло, и на секунду мелькнул клочок ярко-красного цвета — совсем не естественного для зимнего леса.

Мысли пронеслись со скоростью трансгрессии: «Преследователь? Браконьер?» Элизабет не стала ждать ответа. Её палочка описала в воздухе чёткую дугу.

— Остолбеней!

Заклинание пронзило морозный воздух с тихим свистом и ударило точно в цель. Послышался глухой стук, как от падения на землю чего-то тяжёлого, и затем — полная тишина.

Поппи прижала птенца к груди, её глаза были огромными от внезапного страха. Элизабет, с палочкой наготове, жестом велела ей оставаться на месте и сделала шаг вперёд, затем ещё один. Сердце бешено колотилось, но руки не дрожали. Осторожно раздвигая засыпанные снегом ветви кустов, девушка двинулась на проверку места.