Снежный фвупер (джен)

Бронзово-синие гобелены в спальне когтевранок казались в это утро приглушёнными, почти сонными. Зимнее солнце, пробивавшееся сквозь высокие стрельчатые окна, было молочно-белым, отражённым от бескрайнего снежного одеяла, укутавшего замок и его окрестности. Тишина в башне была особой, тёплой и густой, как вата, сотканная из покоя и ожидания чуда.

Элизабет просыпалась постепенно, будто всплывая из глубин очень спокойного сна. Морозный воздух щекотал ноздри. К нему примешивался аромат воска и пергамента из гостиной и далёкий, едва уловимый запах жареных уток, уже витавший, казалось, в самих стенах Хогвартса. Девушка открыла глаза.

Между двумя двухъярусными кроватями, на длинной бронзовой жерди, периодически служившей вешалкой для школьных мантий, сидела великолепная сипуха. Её перья, цвета заиндевевшего дуба, сливались с зимним утром за окном, а мордочка, похожая на приплюснутое сердце, была обрамлена белоснежным воротничком. Птица смотрела на Элизабет тёмными, проницательными глазами, полными того загадочного знания, которым, казалось, обладают все почтовые совы Хогвартса. Сова мирно покачивалась, а под ней, у деревянных ножек кроватей, аккуратно лежали несколько свёртков разной формы.

«Подарки», — лениво подумала Элизабет, и по телу разлилось сладкое, привычное с детства волнение.

Девушка осмотрелась. На соседней кровати, уткнувшись лицом в подушку, спала её сокурсница Джейн. Её светло-русые волосы, обычно такие аккуратные, сейчас были похожи на разметавшийся по наволочке лунный свет. Джейн сладко посапывала, и уголок её рта был приподнят в полуулыбке, будто ей снилось нечто очень приятное.

Элизабет почувствовала внезапный прилив нежности к этой тихой комнате, к спящей подруге, к уставшей сове. Ей не хотелось нарушать этот хрупкий момент тишины. Элизабет бесшумно откинула одеяло, опустилась босыми ногами на прохладный каменный пол и, крадучись, словно на цыпочках обходя спящего тролля, направилась к душевым.

Полчаса спустя, вернувшись в спальню, она уже была другим человеком — бодрым, собранным, пахнущим мылом и мятой зубной пасты. Удобный тёплый костюм и жакет защищали от утренней прохлады, а непослушная копна каштановых кудрей была усмирена и собрана в высокий пучок на макушке. Комната проснулась вместе с ней. Лучи солнца стали чуть ярче, а бронзовые орнаменты на стенах заиграли мягким светом.

Джейн уже сидела на своей кровати, окружённая морем рваной обёрточной бумаги, переливавшейся всеми цветами радуги.

— Доброе утро! — воскликнула она, сияя, и на миг оторвалась от небольшой зеркальной шкатулки, в которой что-то мелодично позвякивало. — Смотри, мама прислала новое ожерелье с защитой от сглаза! Ну, теоретически… и посмотри на эти носки! Она сама вязала!

Элизабет улыбнулась ей в ответ, и это утро наконец-то стало по-настоящему рождественским. Теперь, когда тишина была весело разбита, волнение в груди забилось чаще. Девушка опустилась на край своей кровати, около которой лежало четыре скромных свёртка.

Элизабет взяла первый и, сперва аккуратно развязав голубую ленту, разорвала пергамент с грохотом, который в утренней тишине прозвучал как залп фейерверка. Джейн вздрогнула и посмотрела на неё с упрёком, но Элизабет уже читала письмо от тётушки Мэриан.

«Дорогая моя Лиззи! — вывела тётушка своим мягким, аккуратным почерком. — Поздравляю с первым Рождеством в качестве настоящей волшебницы! Я до сих пор с трудом верю в это. Тот профессор, что забрал тебя, написал, что ты поступила на факультет Когтевран, а это, как я понимаю, очень престижно! Мы с дядей невероятно гордимся тобой. Твой отец сказал бы…»

Элизабет на миг задержала дыхание. Отец и мать точно гордились бы ей. Девушка никогда не сомневалась в этом. И слова любимой тётушки только поддерживали этот тёплый огонёк уверенности в душе.

Элизабет быстро пробежала глазами оставшиеся строчки с пожеланиями хорошо поесть и не забывать носить тёплые перчатки, после чего открыла маленькую бархатную коробочку. Внутри, на чёрной тканевой подушечке, лежали две изящные серьги-капли. Насыщенно-синие сапфиры переливались, словно капли озера в лунную ночь.

Сердце Элизабет ёкнуло от восхищения. Она тут же приколола их к мочкам ушей и подошла к большому зеркалу около кровати. Камни ловили зимний свет и отбрасывали на щёки девушки холодные, живые блики — точь-в-точь цвета шёлка гобеленов в гостиной Когтеврана. Элизабет покрутилась, наблюдая, как свет играет в гранях. Это был не просто подарок от тёти, это было признание: ты своя. Ты там, где должна быть.

— О, какие красивые! — воскликнула Джейн, уже примеряя своё новое ожерелье. — От тётушки?

— Угу, — кивнула Элизабет, возвращаясь к оставшимся свёрткам.

Её взгляд упал на аккуратный прямоугольный пакет, перевязанный тёмно-зелёной лентой с серебристой окантовкой — цвета Слизерина. Что-то внутри ёкнуло, и она потянулась именно к нему.

Внутри оказалась книга. Увесистый фолиант «Хогвартс: История, Загадки и Забытые Чертежи» профессора Винтропиуса. Переплёт был потёрт, а страницы пахли пылью и сыростью. Из-под обложки выскользнула записка. А рядом обнаружился небольшой свёрток из «Сладкого королевства» — пакетик взрывной шипучки и дюжина сахарных перьев. Девушка развернула послание.

«Элизабет, с Рождеством, — писал Себастьян, его почерк был таким энергичным, что буквы словно норовили сбежать со строки. — Нашёл эту книгу в лавке «Фолианты и свитки» в Хогсмиде. Подумал, тебе, с твоей любовью к тайным ходам, будет интересно. Особенно глава про потайные комнаты в астрономической башне.

Жаль, что ты осталась в замке, а я… я здесь, в Фелдкрофте. Анне сегодня немного лучше, но дядя Соломон хмурится сильнее обычного. Надеюсь, в следующем году всё изменится. Может, тогда мы все вместе встретим Рождество в Хогвартсе? Исследуем эти ходы из книги. Береги себя. С.»

Элизабет перечитала записку дважды. Тёплое чувство, смешанное с тревогой, разлилось у неё в груди. Она представила его — ссутулившегося у камина в мрачном доме дяди, с горящими фанатичным огнём глазами, которые видели только древние фолианты и тени былых проклятий. «Может, в следующем году…». Он так редко говорил о будущем, которое не было связано со спасением Анны.

Элизабет аккуратно положила записку в книгу и отложила шипучки в сторону. Сладости казались слишком беззаботными для того настроения, которое навеяли слова Себастьяна.

— От кого? — полюбопытствовала Джейн, заворачиваясь в новый пушистый плед.

— От друга. Со Слизерина, — коротко ответила Элизабет, беря следующий свёрток, завёрнутый в яркую ткань с причудливым орнаментом.

— А, тот самый, что вечно смотрит сквозь тебя, как будто ищет в воздухе рецепт зелья? — фыркнула Джейн, но совсем беззлобно.

Элизабет лишь промолчала, развязывая узелки.

Письмо от Натсай Онай было написано на лёгком, пахнущем специями пергаменте.

«Дорогая Элизабет! Привет из знойного Матабелеленда! Здесь так жарко, что слизь из ушей тролля испарилась бы за секунду. Мама ведёт переговоры с местными колдунами о новых ингредиентах. Надеюсь, ты не скучаешь в нашем холодном замке. Пусть этот шар скрасит твои каникулы. Говорят, в нём иногда можно увидеть далёкие страны. Пробовала — пока видела только собственное любопытное лицо. С Рождеством! Твоя Натсай».

Подарок был тяжёлым и прохладным. Элизабет достала хрустальный шар, размером с грейпфрут, установленный на замысловатой бронзовой подставке, изображавшей переплетённых змей и птиц. Внутри клубился непрозрачный, серебристый туман. Девушка приподняла шар, ловя свет, и пристально вгляделась в его глубину. Туман слегка колыхнулся, отливая перламутром, но никаких образов, никаких далёких саванн или улыбающегося лица подруги не показал. Лишь смутное отражение её собственных задумчивых изумрудных глаз.

— Ничего, — пробормотала Элизабет. — Может, нужно особое настроение.

— Или особое зрение, — добавила Джейн, с интересом наблюдая за действиями соседки. — Может, это для ясновидящих?

Остался последний свёрток, самый маленький и невзрачный, перевязанный простой бечёвкой. Внутри лежал браслет из деревянных бусин, расписанных в голубых и земляных тонах, и мелких, причудливых ракушек, которые звенели, как крошечные колокольчики. Знакомым размашистым почерком на клочке пергамента было выведено:

«Встретимся у главных ворот после завтрака. Нужна твоя помощь. И с Рождеством. Поппи Добринг».

Элизабет не могла сдержать улыбку. Поппи! Загадочная, одержимая магическими существами подруга-Пуффендуйка, чьи «просьбы о помощи» обычно означали погоню за сбежавшей болтрушайкой или попытку подружиться с новым выводком пушишек в Запретном лесу. Это был идеальный конец утреннему открытию подарков — предвкушение приключения, а не размышления об отсутствующих рядом друзьях.

— От Поппи, — сказала Элизабет соседке, застёгивая браслет на запястье. Ракушки тихо зазвенели. — Приглашает на прогулку.

— Мило, — закатила глаза Джейн, но тоже улыбнулась. — Однако предупреди её, чтобы не тащила тебя к акромантулам. Рождество всё-таки.

— Тут уж как получиться, — пошутила Элизабет вставая.

Она собрала обёрточную бумагу, аккуратно сложила письма и поставила хрустальный шар на тумбочку, где он тут же поймал луч солнца и заиграл радужными зайчиками на стенах. Серьги мягко коснулись щёк Элизабет, книга лежала тёплым грузом под подушкой, а браслет на руке напоминал о предстоящей встрече. Всё было идеально.

Запах жареной утки стал ощутимее, и из-за двери послышались весёлые голоса других учеников, спешащих на праздничный завтрак.

— Пошли? — предложила Джейн, накидывая мантию.

— Пошли, — кивнула Элизабет.

Дверь комнаты тихо захлопнулась за девушками. Следующие несколько мгновений были посвящены беспорядочному, но весёлому спуску по лестничным пролётам. Каменные ступени под ногами гудели, отдаваясь негромким эхом в пустой башне, а их тени причудливо скакали по стенам, освещённым факелами, чьё пламя казалось сегодня особенно праздничным и тёплым.

Подруги миновали пару сияющих начищенной сталью доспехов, стоявших по обе стороны перехода из женского крыла спален в главный корпус башни. Эти неподвижные стражи, обычно выглядевшие сурово, сегодня были мирно прислонены к стенам, и на шлем одного из них кто-то водрузил бумажную хлопушку, отчего рыцарь казался слегка смущённым из-за своего нелепого головного убора.

Свернув за угол, девушки ворвались в круглую гостиную Когтеврана. Элизабет, уже много раз видевшая её, на миг задержала дыхание. Комната, всегда полная изящного уюта, в этот период сильно преобразилась. Зимнее солнце, льющееся сквозь высокие арочные окна, отражалось в тысячах блёсток на нежно-голубых и бронзовых гирляндах, обвивших книжные шкафы и стойки с телескопами. Воздух пах не только старыми фолиантами, но и хвоей, и сладкой карамелью.

Но самое невероятное зрелище ждало их у дальней стены. Мраморная статуя основательницы, Кандиды Когтевран, всегда смотревшая на учеников с невозмутимой мудростью и лёгкой, едва уловимой улыбкой, претерпела радикальные изменения. Кто-то из старшекурсников в порыве праздничного рвения, украсил её сияющими серебристыми гирляндами, которые придавали её каменной мантии такой вид, будто та усыпана звёздами. А на голову великой волшебницы был водружён ярко-красный колпак Санты с белым пуховым помпоном. Колпак сидел набекрень и совершенно скрывал её знаменитую диадему с девизом «Ума палата дороже злата».

Вид был одновременно столь торжественный и столь нелепый, что Элизабет фыркнула, поднеся руку ко рту. Джейн же беззаботно хихикала рядом.

— Смотри, она теперь не «Ума палата», а «Веселья палата»! — прошептала Джейн, и они, обменявшись улыбками, поспешили к выходу.

Мантии развевались за спинами, когда девушки выбегали из гостиной в прохладный коридор. Но Элизабет, уже переступив порог, на мгновение обернулась. Её взгляд упал на бронзовую дверную ручку в виде орла — того самого, что задавал свои вечные загадки. Сегодня и он был приобщён к празднику. На его изогнутую шею был надет маленький, искусно сплетённый из падуба и омелы рождественский венок с синей лентой. Орёл смотрел на Элизабет своим проницательным металлическим взглядом, и, странное дело, казалось, что выражение его бронзовых глаз стало чуть менее строгим, чуть более снисходительным к утренней суматохе.

— Элизабет, идём же! — позвала Джейн, уже скрывшаяся за поворотом винтовой лестницы. Голоса и смех, доносившиеся из глубины замка, звучали всё громче.

Элизабет повернулась и побежала догонять подругу.

Переход из прохладных коридоров в Большой зал Хогвартса в рождественское утро был подобен падению в самую гущу праздника. Дверь с грохотом распахнулась, и на девушек обрушилась волна тепла, шума и ослепительного сияния. Воздух был густым от ароматов жареной индейки, подливки с клюквой, горячего хлеба и чего-то сладкого, пряного — возможно, глинтвейна, который, как Элизабет смутно помнила по рассказам друзей, подавали даже ученикам, но в сильно разбавленном виде.

Стол Когтеврана совсем не пустовал. Элизабет тут же заметила знакомые лица: Амит Таккар, склонившийся над книгой даже за праздничным завтраком, и Зенобия Ноук, что-то оживлённо ему рассказывавшая, при этом размахивая вилкой, на которой был наколот кусок жареного картофеля. Элизабет, улыбнувшись, помахала им рукой. Амит, оторвавшись от страницы, улыбнулся в ответ, а Зенобия весело махнула всё той же рукой с вилкой, чуть не задев при этом чашку с тыквенным соком.

— Поторопитесь, пока ещё есть что кусать! — крикнула Зенобия, и Элизабет с Джейн, смеясь, поспешили занять места рядом с ними.

Следующие полчаса пролетели в тёплом, беззаботном гуле. Еда была невероятно вкусной — сочная индейка, тающий во рту картофель с хрустящей корочкой, пироги с мясом. Даже обычный тостовый хлеб казался сегодня особенно воздушным. Элизабет, откусив кусочек и отпив глоток вишнёвого сока, позволила себе расслабиться и окинуть взглядом зал.

Рождество в Хогвартсе было особенным. Под знаменитым заколдованным потолком, сегодня отображавшим ясное зимнее небо, плыли лёгкие, пушистые, снежно-белые облачка. Они медленно кружили под самыми сводами, словно танцуя тихий вальс, и обещали, что день будет солнечным и морозным. Идеально для прогулки.

В центре зала, возвышаясь над всеми четырьмя столами, стояла главная ёлка Хогвартса — гигантское дерево, упиравшееся верхушкой почти в самые облака. Она была увешана тысячами мерцающих шаров, блестящей мишурой и настоящими свечами, которые горели ровным, магическим пламенем, не угрожая хвое. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, цеплялись за украшения, и вся ёлка переливалась и сияла, как огромный драгоценный камень. Элизабет заметила шары с эмблемами факультетов: бронзовый орёл на синем, серебристая змея на зелёном, чёрный барсук на жёлтом и золотой лев на алом. Они мягко светились своими цветами, добавляя к общему сиянию ещё и факультетские оттенки.

Взгляд девушки скользнул по столам других факультетов. Народу, действительно, было немного. В основном старшекурсники или те, кто не мог или не хотел проводить праздники дома. На мгновение в груди Элизабет кольнула тихая, знакомая грусть. Она прекрасно понимала тех, кто сейчас сидит в уютных гостиных у каминов с семьями. Элизабет и сама с огромным удовольствием провела бы эти дни в засыпанном снегом доме тётушки Мэриан, вдыхая аромат имбирного печенья, под смешные истории дядюшки Дина. Но она осталась здесь.

«И не только потому, что нужно нагнать целых четыре года магической программы», — подумала Элизабет, отламывая ещё кусочек румяной корочки от пирога.

Хотя и это было немаловажно. Порой ей казалось, что голова вот-вот лопнет от заклинаний, зелий и истории магии, которые другие зубрили с одиннадцати лет. Но была и иная причина, более глубокая и тревожная.

Подготовка.

Следующее испытание от Хранителей. Призрак Персиваля Рэкхема, его предупреждения, древняя, почти забытая магия, что пульсировала где-то в её собственных жилах… Это не позволяло расслабиться по-настоящему, даже среди всей этой праздничной роскоши.

Взгляд Элизабет невольно устремился к преподавательскому столу. Во главе сидел директор Финеас Найджелус Блэк, чьё обычно бледное лицо сегодня казалось ещё более кислым на фоне всеобщего веселья, будто он вдыхал не аромат праздника, а некое особое дурнопахнущее зелье. Рядом с ним царил полный контраст. Профессор Матильда Уизли, всегда такая строгая и подтянутая, сегодня сияла. Её серая мантия была заменена на великолепную бордовую, усыпанную мелкими блёстками, которые искрились при каждом её движении. Рыжие волосы, обычно собранные пучок, были аккуратно уложены мягкими волнами, и в них, словно корона, красовалась изящная заколка в виде переплетённых веточек омелы с крошечными белоснежными ягодками.

Рядом с ней, беседуя с кем-то через стол, сидел профессор Абрахам Ронен. Его праздничное настроение выражалось ещё более ярко: он облачился в мантию своего любимого лилового цвета, но такого насыщенного и богатого оттенка, что она могла бы соперничать с лучшими одеяниями королевских особ. А на его голове, слегка съехав набок, красовался конусообразный колпак с серебряным бубенцом на конце.

Профессор Дина Гекат, чьё спокойное лицо редко выражало сильные эмоции, с лёгкой улыбкой слушала, что ей говорил Элеазар Фиг.

При виде волшебника, который ворвался в её обычную жизнь и привёл сюда, в этот мир магии, сердце Элизабет сжалось от благодарности. Профессор Фиг, по виду больше похожий на учёного-исследователя, чем на преподавателя, заметил свою ученицу. Он оторвался от разговора, и его взгляд смягчился. Элизабет снова улыбнулась и помахала ему. В ответ Элеазар Фиг широко, по-отечески улыбнулся и, прикрыв руку мантией, чтобы было не так заметно директору, поднял большой палец вверх. Этот простой знак прогнал последние тени грусти.

Элизабет была здесь не просто так. Она была там, где должна быть, и у неё были друзья — и среди учеников, и среди преподавателей. Даже если впереди её ждали испытания, сегодня было Рождество, и пахло оно индейкой, хвоей и волшебством.

Элизабет снова улыбнулась. Она взяла кувшин и долила себе ещё вишнёвого сока, позволив взгляду неспешно бродить по залу.

Её внимание почти сразу же обратилось к столу Слизерина. Он был самым малочисленным — всего несколько силуэтов в зелёно-серебристых мантиях. Среди них выделялся один парень, сидевший особняком, в самом конце стола.

Оминис Мракс.

Его светлые, почти белые волосы резко контрастировали с тёмной тканью его строгой праздничной мантии. Оминис сидел неподвижно, не прикасаясь к еде, его невидящий взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой, а пальцы медленно крутили вилку. Наследник древнего рода. Лучший друг Себастьяна. Человек, чья семья была окутана мрачными слухами, и чьи собственные магические способности, несмотря на слепоту, внушали уважение и некоторую опаску.

«Как к нему относиться?» — пронеслось в голове Элизабет.

Он был холоден, отстранён, и в редкие моменты их общения казалось, что его внутренний взор видит в ней нечто, что заставляет его сжиматься, будто от раздражения. Но он был важен для Себастьяна. Важен так, как, пожалуй, не был важен никто другой, кроме Анны. И ради этого хрупкого, искалеченного горем союза двух друзей Элизабет надеялась со временем найти хоть какую-то общую тропинку, мостик понимания между ней и Оминисом. Не для себя, и даже, возможно, не для него самого, а для того мальчишки со Слизерина, что однажды пробрался с Элизабет в запретную секцию библиотеки.

Её размышления были грубо прерваны громким хлопком и фонтаном разноцветных искр, вырвавшимся из-за стола Гриффиндора. Золотой лев на алом фоне, казалось, на миг ожил в этом сиянии. Раздался взрыв смеха, и среди голов учеников Элизабет узнала задорную ухмылку и рыжую шевелюру Гаррета Уизли. Он, весь перепачканный блёстками, помахал ей обрывком хлопушки. Элизабет, с улыбкой покачав головой, приветственно кивнула. Гаррет в ответ сверкнул зубами и изобразил нечто-то вроде реверанса, чуть не опрокинув при этом солонку.

Настроение снова стало лёгким, будто пёрышко. Но, закончив с индейкой, Элизабет принялась изучать стол Пуффендуя. Её глаза выискивали знакомую макушку тёмных, чуть растрёпанных волос Поппи Добринг. Её нигде не было. Ни среди тех, кто с аппетитом уплетал пудинг, ни среди тех, кто азартно о чём-то спорил. Крохотный червячок беспокойства шевельнулся внутри. Чтобы отогнать его, Элизабет обратилась к десерту.

Пироги с патокой оказались маленькими произведениями кулинарно-магического искусства. Тёмно-золотистая, почти янтарная патока внутри была тёплой, тягучей и обладала глубочайшим, бархатистым вкусом с лёгкими нотками имбиря и корицы. Рассыпчатое песочное тесто таяло на языке, создавая идеальный дуэт со сладостью начинки. Запивая всё это глотком крепкого, согревающего чая с ароматом бергамота и мёда, Элизабет почувствовала, как последние остатки ночной прохлады окончательно покидают её тело, уступая место сытому, праздничному теплу.

— Мне пора, — сказала она, наклоняясь к Джейн. — У меня там одно дело.

— С Поппи? — уточнила та, поднимая бровь. — Постарайся вернуться целой и невредимой. И желательно без чешуи в волосах.

— Ничего обещать не могу, — с лёгкой усмешкой ответила Элизабет и, попрощавшись с Амитом и Зенобией, поднялась из-за стола.

У входа в Большой зал было прохладнее. Элизабет накинула свою шерстяную мантию, тщательно застегнула её, а затем обмотала вокруг шеи длинный, мягкий шарф в факультетских цветах. Из кармана она достала пару перчаток. Приготовившись, Элизабет толкнула тяжёлую дубовую дверь и вышла в главный вестибюль.

Здесь царила уже иная, торжественная тишина, нарушаемая лишь далёким эхом голосов из-за дверей зала и потрескиванием огромных поленьев в каминах, расположенных по обеим сторонам от мраморной лестницы. Гигантские рождественские венки висели на стенах, а посреди вестибюля стояла ещё одна большая ёлка, украшенная хрустальными сосульками, которые тихо позванивали от сквозняка.

Элизабет направилась к массивным дубовым воротам, ведущим на территорию школы. Её шаги гулко отдавались по каменному полу. Предвкушение, смешанное с лёгкой волнительной дрожью, заставило её сердце биться чуть чаще.

Холодный воздух щипнул за щёки. Элизабет не спеша подошла к массивным кованым воротам со статуями вепрей по обеим сторонам. Взгляд девушки упал на небольшую, ёжащуюся от холода фигурку недалеко от ворот.

Поппи Добринг выглядела так, словно её только что выдернули из самого захватывающего места в мире и против воли поставили здесь ждать. Невысокая, почти миниатюрная, она была закутана в свою мантию так, что виднелось лишь бледное от волнения личико, обрамлённое прямыми тёмными волосами. Пара широко распахнутых карих глаз сверкали из-под намотанного на голову жёлто-чёрного шарфа. Она переминалась с ноги на ногу и нервно перебирала в руках волшебную палочку.

— Поппи! — позвала Элизабет, ускоряя шаг.

Лицо подруги просияло, мгновенно сменив выражение тревоги на облегчение.

— Элизабет! Ты пришла!

Они встретились и крепко обнялись. Даже через слои шерсти Элизабет почувствовала, как Поппи дрожит от сдерживаемого возбуждения.

— Спасибо за браслет, он очаровательный! — быстро сказала Элизабет, отступая на шаг и показывая запястье, где тихо позванивали деревянные бусины и ракушки. — Но что случилось? Ты похожа на человека, который только что обнаружил, что у него в кармане переродился феникс.

Поппи оглянулась по сторонам, её взгляд скользнул по пустынному, засыпанному снегом двору, затем по стенам замка, словно она опасалась, что за ними следят.

— Это… это трудно объяснить, — прошептала девушка, и её обычно звонкий голос звучал довольно таинственно. — Лучше один раз увидеть. Пойдём!

И, не дав Элизабет опомниться, Поппи схватила её за рукав и потащила прочь от замка, не к озеру или теплицам, а по снежной тропе, ведущей в ту самую сторону, куда ученикам ходить строжайше запрещалось без сопровождения преподавателя, — к заснеженной опушке Запретного леса.

— Поппи, стой! — попыталась возразить Элизабет, её ботинки увязали в свежевыпавшем, ещё не утоптанном снегу. — Ты же знаешь правила! Что ты нашла?

— Это не что, а кого! — бросила Поппи через плечо, не сбавляя шага. Её дыхание вырывалось белыми клубами пара. — И он очень боится! Ему нужна помощь! Только, пожалуйста, иди тише.

Дальнейшие попытки выведать хоть какую-то внятную информацию разбивались о каменную стену восторженной и слегка напуганной решимости Поппи. Элизабет понимала, что спорить бесполезно. Бросить подругу в таком состоянии она не могла, так что смирилась. Девушка лишь плотнее закуталась в мантию и, тяжело ступая по сугробам, последовала за неуклонно продвигающейся вперёд пуффендуйкой.

Они углубились в лес лишь на несколько десятков ярдов1 ярд = 0,91 м, достаточно, чтобы замок скрылся из вида за стеной покрытых инеем деревьев. Тишина здесь была плотной, звенящей, нарушаемой только хрустом снега под ногами и далёким карканьем ворона.

Поппи остановилась у огромного, старого дуба с раскидистыми, причудливо изогнутыми ветвями, черневшими на фоне белого снега и ярко-голубого неба.

— Вот, — прошептала Поппи, указывая палочкой вверх. — Смотри. Там, среди веток.

Элизабет, запрокинув голову и щурясь от слепящего снежного света, принялась вглядываться. Сначала она видела лишь переплетение тёмных сучьев и комья сверкающего снега. Но потом что-то шевельнулось. Лёгкое, едва уловимое движение. Затем ещё одно. Между голыми ветвями копошилось нечто маленькое, белое и пушистое.

— Что это? — спросила Элизабет, уже тише и настороженнее. — Точнее, кто?

Поппи обернулась к ней, и её глаза сияли таким благоговением, что Элизабет на миг оторопела.

— Сегодня утром, — начала Поппи, понизив голос до благоговейного шёпота, — я пошла к Крыланне, чтобы поздравить её с Рождеством. Я сплела ей венок из морозостойкого падуба, ты не представляешь, как ей понравилось! И вдруг — бух! — прямо в меня врезался этот малыш. Совсем крошечный и до смерти испуганный. Он не улетал, Элизабет. Он бился вокруг меня, пищал… Мне показалось, этот птенец не просто заблудился. Он зовёт. Хочет что-то показать.

Поппи сделала паузу, вдохнула морозный воздух полной грудью и, убрав свою палочку в карман мантии, выставила вперёд руки, ладонями вверх. Затем она издала странный, писклявый, но на удивление мелодичный звук — нечто среднее между птичьим щебетом и кошачьим мурлыканьем.

Белое, пушистое создание, сливавшееся с инеем на ветке, вдруг ожило и отделилось от дерева. Элизабет, наконец, убедилась, что это не ком снега, а крошечный птенец. Совершенно белоснежный, от кончика клюва до пушистых лапок. С лёгким, почти неслышным взмахом крыльев, создавшим вокруг маленькую метель, птенец спланировал вниз и мягко опустился на ладони Поппи. Пронзительный взгляд его чёрных глаз-бусинок устремился на Элизабет, будто изучая новоприбывшую и решая, можно ли ей доверять.

Элизабет затаила дыхание. Она медленно, стараясь не сделать резких движений, подошла ближе, наклоняясь к белоснежному комочку, сидевшему на ладонях Поппи. Снег хрустел под её ногами, и птенец встревоженно дёрнул головкой, но не улетел. Теперь, вблизи, его можно было рассмотреть во всех деталях.

Это был фвупер. Точнее, птенец фвупера. Но в книгах, которые она пролистывала в библиотеке, да и в лавке «Клюв и хохолок» в Хогсмите, фвуперы были яркими, пёстрыми птицами — их длинные хвостовые перья были предметом вожделения для производителей дорогих перьевых ручек.

Этот же малыш был абсолютно белоснежным, словно его вырезали из первого зимнего снега. Каждое пёрышко, от крошечных, пушистых на груди до более длинных на крыльях, переливалось матовым, перламутровым блеском. Он сиял в скупом лесном свете, как живое украшение. Его огромные, не по-детски умные глаза были пока что цвета тёмного, почти чёрного опала. В голове Элизабет промелькнула мысль:

«А какими они станут, когда он вырастет? Ведь у взрослых фвуперов глаза обычно ярко-жёлтые, как янтарь».

Но этот птенец был явно необычным. В его белизне присутствовала странная красота, словно он сам был сделан из хрупкого льда.

— Браконьеры? — тихо, с внезапно сжавшимся от тревоги сердцем, спросила Элизабет, переводя взгляд с птенца на озабоченное лицо Поппи.

— Похоже на то, — также тихо ответила Поппи, поглаживая пушистую головку фвупера большим пальцем. Малыш прикрыл глаза, издав тоненький, довольный писк. — Они плохо переносят наш климат, Элизабет. Их дом — в Африке. А этот окрас… — Поппи взглянула на птицу с таким обожанием и грустью, что у Элизабет ёкнуло внутри. — Я подозреваю, альбиносы среди фвуперов невероятно редки. Такая птица… — голос её дрогнул, — её семья может пойти не только на перья для самозаполняющихся пишущих принадлежностей. Но и на что похуже. — договаривать она не стала, позволяя воображению дорисовать самые жуткие картины.

Элизабет почувствовала, как ледяной ужас сковал всё тело. Она посмотрела на птенца, такого беззащитного и яркого даже в своей белизне.

— Ты сказала «семья», — медленно проговорила Элизабет. — Думаешь, он не один такой?

Поппи кивнула, и её глаза снова загорелись решимостью.

— Он не просто пищит. Он пытается вести меня. Тянется куда-то, — она указала подбородком вглубь леса, за старый дуб. — Я думаю, он хочет к матери. Или, может, там ещё кто-то есть. В беде.

Мысль, что где-то в этом холодном, чужом для них лесу могут быть ещё такие же беззащитные создания, не оставляла выбора. Обменявшись одним долгим, понимающим взглядом, девушки молча решили: они помогут. Они пойдут за птенцом.

Поппи осторожно подняла руки, предлагая малышу взлететь. Птенец, будто поняв её, взмахнул крыльями. Он совсем неуверенно держался в воздухе. Его полёт был больше похож на серию коротких, судорожных планирований с ветки на ветку или с дерева на вытянутую руку Поппи. Иногда, устав, он спикировал прямо на её ладони, а однажды, сделав особенно неловкий вираж, опустился на плечо Элизабет. Его крошечные коготки цеплялись за ткань мантии, а пушистое брюшко ощущалось тёплым комочком у её щеки. Элизабет замерла, боясь пошевелиться, и почувствовала, как нечто очень нежное растопило лёд ужаса в груди.

Они шли медленно, петляя средь заснеженных елей и голых стволов буков, углубляясь в ту часть леса, где тени становились длиннее. Тишина здесь ощущалась более гнетущей. Только хруст снега под ногами да редкий писк белоснежного проводника нарушали безмолвие.

Вдруг позади девушек раздался отчётливый, грубый хруст. Не тонкий, как от падающей сосульки, а тяжёлый, как от ноги, наступившая на сухую ветку.

Сердце Элизабет ушло в пятки. Она среагировала мгновенно, с той самой скоростью, которую выработала в себе за месяцы опасных приключений и тренировок. Резко обернувшись, девушка уже выхватила палочку из скрытого кармана мантии.

— Ревелио! — прошипела Элизабет, и тонкая золотистая волна магии рванулась от кончика её палочки к тому месту, откуда донёсся звук.

В густых, покрытых инеем кустах что-то дрогнуло, и на секунду мелькнул клочок ярко-красного цвета — совсем не естественного для зимнего леса.

Мысли пронеслись со скоростью трансгрессии: «Преследователь? Браконьер?» Элизабет не стала ждать ответа. Её палочка описала в воздухе чёткую дугу.

— Остолбеней!

Заклинание пронзило морозный воздух с тихим свистом и ударило точно в цель. Послышался глухой стук, как от падения на землю чего-то тяжёлого, и затем — полная тишина.

Поппи прижала птенца к груди, её глаза были огромными от внезапного страха. Элизабет, с палочкой наготове, жестом велела ей оставаться на месте и сделала шаг вперёд, затем ещё один. Сердце бешено колотилось, но руки не дрожали. Осторожно раздвигая засыпанные снегом ветви кустов, девушка двинулась на проверку места.

Хруст снега под ботинками казался оглушительно громким. Каждый шаг отдавался тяжёлым ударом в висках. Элизабет сжала палочку так, что побелели костяшки пальцев. Поппи не двигалась с места, прижимая к себе испуганно пищащего птенца.

Элизабет обогнула густую заросль бузины, и взору девушки открылась небольшая прогалина, на которой лежала распластанная фигура в шарфе Гриффиндора. Ярко-алая ткань резко контрастировала с белизной снега, а из-под нахлобученного капюшона мантии безвольно выглядывала рыжая макушка.

Это был Гаррет Уизли. Он лежал на боку, застыв в неловкой позе. Его широко раскрытые, полные немой мольбы глаза следили за каждым движением Элизабет. Он не мог пошевелиться даже мизинцем.

Напряжение, сжимавшее грудную клетку Элизабет, наконец отступило. Вздох облегчения вырвался внезапным истерическим смешком.

— Гаррет? — произнесла Поппи, мгновенно оказавшись рядом с Элизабет. Её страх сменился изумлением, а затем и лёгким раздражением. — Ты что, следил за нами?

Глаза Гаррета забегали от одной девушки к другой, ясно выражая: «Ну, освободите же меня сначала!»

Элизабет опустила палочку, но ухмылка не сходила с её лица.

— Знаешь, Поппи, — сказала она, делая вид, что задумалась. — Может, оставим его так? В качестве снежной скульптуры. Получится очень по-рождественски.

Поппи, несмотря на все волнения, фыркнула. Птенец, почувствовав изменение в настроении своих спутниц, утих и с любопытством уставился на незваного гостя.

Гаррет попытался что-то выразить глазами — то ли возмущение, то ли раскаяние, но выглядело это ещё более комично.

— Ладно, ладно, — сжалилась Элизабет. — Но если ты начнёшь шуметь, следующее заклинание будет посильнее. Фините инкантатем!

Золотисто-красный луч коснулся Гаррета, и он вздрогнул, как от удара током. Парень закашлялся, отплёвываясь от снега, пошатываясь, поднялся на ноги и принялся яростно отряхивать мантию.

— Фу-у-у, — проворчал он, поправляя шарф и капюшон. — Можно было и предупредить, что вы так… бдительны. Я чуть язык не откусил.

Гаррет был высоким, на целую голову выше миниатюрной Поппи и немного возвышался над не такой уж и низкой Элизабет. Но сейчас, весь перепачканный снегом и с глуповатым выражением на лице, он не выглядел угрожающе.

— Что ты здесь делаешь, Гаррет? — строго спросила Поппи, всё ещё прижимая к себе птенца. — Ты шёл за нами?

— Я? Нет! Что ты! — Гаррет заёрзал, избегая её взгляда и обращаясь больше к Элизабет. — Я просто… гулял. Наслаждался зимним лесом. Чистый воздух, тишина…

— Какое удивительное совпадение, — сухо заметила Элизабет, скрестив руки на груди. — Иди гулять дальше. Желательно в другую сторону. Той дорогой, что ведёт обратно к замку.

Поппи энергично закивала:

— Да-да! Шуруй в другую сторону!

Но Гаррет, казалось, уже оправился от шока и вновь обрёл свою обычную, несколько навязчивую уверенность.

— Слушайте, а если вам вдруг понадобится помощь? — он выпрямился, пытаясь выглядеть серьёзным. — Я могу пригодиться. У меня в кармане ещё остался некоторый запас хлопушек. И палочка у меня тоже есть!

— От твоей «помощи» неприятностей только прибавится! — запротестовала Поппи. — Помнишь историю с болотным слизнем в кабинете зельеварения? Или как ты «помог» мне с выводком пушишек, напугав их до полусмерти своими хлопушками?

— Это были непредвиденные обстоятельства! — парировал Гаррет.

Элизабет вздохнула, посмотрев на небо, где сквозь голые ветви уже начали сгущаться первые предвечерние сумерки. Время утекало, словно песок в стеклянных часах.

— У нас нет времени на споры, — сказала она твёрдо, прерывая их перепалку. — Гаррет, если ты идёшь с нами, то есть два правила: вести себя тихо, как мышь в библиотеке, и делать только то, что мы скажем. Никакой самодеятельности. Понял?

Лицо Гаррета озарилось победной улыбкой.

— Понял! Тише воды, ниже травы. Можете на меня положиться.

Поппи бросила на него недоверчивый взгляд, но промолчала.

Вот так, уже вчетвером, они направились дальше в лес. Шли молча, опасаясь нарваться на неприятности. Спустя какое-то время птенец вновь вернулся к Поппи и больше не пытался взлететь.

Девушка внимательно осмотрела фвупера, который забился глубже в её ладони. Его крошечное тельце дрожало, а большие чёрные глаза устремились в чащу леса по правую руку, где завеса из свисающих с елей снежных гроздьев казалась особенно плотной.

Элизабет тоже заметила это мгновенное изменение и замерла, едва дыша.

— Тихо, — прошептала Поппи, поднимая руку. — Мы близко.

Все трое учеников замерли, вжавшись в тень огромного, покрытого мхом валуна. Даже Гаррет, к его чести, не издал ни звука, лишь с любопытством вытянул шею. Воздух будто сгустился. Тишина стала не просто отсутствием звука, а живой, напряжённой субстанцией. Было слышно, как с ветки сосны с тихим шелестом осыпается снег.

Сердце вновь застучало тревожным ритмом. Воздух в лёгких казался острым, как иглы. Элизабет, не мигая, смотрела сквозь узкую щель между двумя заснеженными стволами деревьев. Сначала она не видела ничего, кроме сплошной стены леса. Но постепенно глаза начали различать детали.

Это было не очень похоже на те логова браконьеров, что Элизабет видела раньше. Скорее всего, это был небрежно организованный лагерь. Стояло две палатки блёкло-серого цвета, сливающиеся с окружающими скалами и снегом. Между ними мерцал неяркий, затухающий огонь костра, от которого не тянулась тонкая струйка дыма, а значит, огонь был магическим. Вокруг него суетились четыре фигуры в тёмных, не по-зимнему лёгких одеждах. Элизабет уже знала, что в мире магии внешность довольно обманчива. Эти палатки могли быть развёрнуты из одного крошечного куска полотна и скрывать внутри целые комнаты. А вон те странные угловатые очертания чуть поодаль, под плохо наброшенным брезентом грязного цвета, совсем не походили на дрова. Это были клетки. И их было несколько.

В груди Элизабет похолодело, и она ощутила знакомый привкус острого гнева. Безрассудная мысль тут же возникла в голове: просто выйти и метнуть несколько хорошо нацеленных «Конфринго» в этих нелюдей. Но девушка тут же отогнала её. Это было бы глупо и опасно. Для неё самой, для Поппи и, что важнее всего, для существ, которых браконьеры держали у себя.

— Лагерь браконьеров, — прошептала Элизабет своим спутникам отодвигаясь. — Две палатки, костёр, несколько человек. Пока вижу только четверых, но их может быть больше. И клетки под брезентом. Вроде бы пустые.

Поппи сдавленно охнула, и птенец у неё в руках издал тонкий, жалобный писк, будто чувствуя близость своих обидчиков.

— Что же нам делать? — вполголоса спросил Гаррет, его шутливая бравада куда-то испарилась. Он выглядел сосредоточенным и немного побледневшим.

Поппи, не отрывая взгляда от лагеря, заговорила быстро и тихо:

— Нам нужно проникнуть туда незаметно. Можно использовать дезиллюминационное заклинание, чтобы стать почти невидимыми. Я… я думаю, что мама этого малыша должна быть там, в одной из клеток или палаток. Она, наверное, в ужасе. Мы должны найти её…

Элизабет кивнула, обдумывая предложение. Оно было самым правильным, но рискованным.

— Хорошо. Но я пойду. Одна, — сказала она решительно, чувствуя, как Поппи и Гаррет собираются возразить. — Одна незаметная тень лучше, чем три. У меня побольше опыта в скрытном перемещении. Вы двое останетесь здесь и будете на подстраховке. Если что-то пойдёт не так, кричите или шумите, чтобы отвлечь их.

Поппи хотела было запротестовать, но посмотрела на дрожащего птенца у себя на груди и кивнула сдаваясь. Её долгом было защищать это маленькое существо.

— Ладно, — прошептала она. — Но будь осторожна.

— Осторожность — моё второе имя, — с деланной лёгкостью ответила Элизабет, хотя её сердце колотилось как барабан.

И тут Гаррет наклонился к ним. На его лице промелькнула странная, озорная искорка, которая заставила Элизабет насторожиться.

— У меня есть идея получше, чем просто сидеть здесь, — прошептал он, и его глаза загорелись тем самым знакомым огнём, который обычно предвещал проблемы. — Но для начала мне нужно кое-что подготовить.

— Гаррет, нет! — попыталась удержать его Поппи, но было поздно.

Парень метнулся в лес, обратно по тропинке, и на удивление бесшумно, скрылся за стволом огромной ели, прежде чем девушки успели что-либо предпринять.

Поппи с отчаянием посмотрела на Элизабет.

— Он… он, наверное, просто струсил и сбежал под благовидным предлогом! Вот, оказывается, чего стоит хвалёная храбрость гриффиндорцев!

Элизабет вздохнула, крепче сжимая палочку. Она надеялась, что Гаррет сможет всё объяснить позднее. Ведь выбора не было. Она не могла бросить Поппи и птенца фвупера, чтобы тащить обратно непредсказуемого гриффиндорца.

— Оставим его, — тихо сказала Элизабет, пристально глядя на лагерь. — Мы действуем по плану. Я подам знак, если что-то пойдёт не так.

Элизабет закрыла глаза, на секунду сосредоточившись, а затем привычным движением палочки наложила на себя дезиллюминационное заклинание.

Ощущение до сих пор было каким-то неправильным, будто её облили холодной водой, которая стекала с головы до ног, делая очертания тела размытыми, неясными. Элизабет знала, что совсем невидимой ей не стать, но и этого уровня достаточно, чтобы прокрасться в лагерь по тени деревьев. Сделав глубокий вдох, она выбралась из-за укрытия и бесшумно двинулась в сторону мерцающего огонька костра.

Элизабет скользила от одного ствола к другому, шаги были беззвучными, будто она сама стала частью теней. Мерцание магического костра бросало на снег приглушённые блики. Элизабет на миг замерла, прижимаясь к стволу старой сосны, и стала наблюдать.

Браконьеры — четверо мужчин — сидели на сколоченных из грубых досок ящиках, что-то негромко обсуждая. Их голоса доносились приглушённо, обрывками: «…цена за альбиноса в десять раз выше…», «…к утру перебьём крылья, чтобы не улетели…», «…требует живых, но не невредимых…»

«А что, если один из них — анимаг?» — пронеслось в голове.

Пальцы Элизабет судорожно сжали палочку. Использовать магию для сканирования было слишком рискованно — любое активное заклинание могло быть замечено, особенно если среди этих людей был хоть сколько-нибудь опытный волшебник.

Элизабет выждала, пока двое браконьеров, ворча, поднялись и направились к ближайшей палатке. Оставшиеся двое повернулись спиной, разливая что-то тёмное по кружкам. Это был шанс.

Элизабет выскользнула из тени и, крадучись вдоль прикрытых брезентом клеток, добралась до скального выступа, где стояла маленькая, неприметная палатка, почти сливавшаяся с корнями огромной ели. Интуиция подсказывала, что нужно искать именно здесь. Элизабет бесшумно приподняла полог и юркнула внутрь.

Пространство внутри резко контрастировало с убогим внешним видом палатки. Заклинание Незримого Расширения сработало в полную силу: в палатке было просторно, будто бы на небольшом складе. В спёртом воздухе витал аромат птичьего пуха, сахара и… металла. Вдоль стен в два ряда стояли тёмные клетки.

В этих небольших темницах томились фвуперы. Это было одновременно ослепительно красивое и душераздирающее зрелище. Птицы, чьи длинные хвостовые перья должны были сверкать на солнце, сидели сгорбившись. Их оперение, чудесных оттенков пламеного заката: оранжевого, розового и лимонно-жёлтого, тускло мерцало в свете одинокой лампы, висящей под потолком. Фвуперы не двигались. Не издавали звуков. В палатке стояла гнетущая тишина.

«На всех, должно быть, наложено заклятие немоты», — догадалась Элизабет, и её собственное горло сжалось от гнева.

Птицы чувствовали её. Их головы, увенчанные хохолками из перьев, поворачивались в сторону Элизабет. Огромные от страха глаза смотрели сквозь размытый силуэт, который она собой представляла. Птицы не видели её, но ощущали чужое присутствие, и от этого их страх лишь усиливался.

И тогда её взгляд упал на клетку в углу. Среди этого огненного буйства красок она выделялась, как снежный сугроб посреди пустыни. В ней, прижавшись друг к другу, сидели три птицы. Взрослая самка фвупера — такая же белоснежная, как птенец Поппи, — и два крошечных комочка пуха того же ослепительного цвета. Её глаза, в отличие от тёмных глаз птенца, были бледно-розовыми и полными бездонной тревоги. У Элизабет перехватило дыхание.

«Мама… и ещё двое малышей».

Осторожно, боясь спугнуть и без того перепуганных птиц, девушка сделала шаг вперёд, оценивая клетки. Замки были несложными, но скорее всего зачарованными. Взломать их быстро и тихо будет непростой задачей. И тут Элизабет охватило острое сожаление.

«Чёрт! Почему я не взяла саквояж!» — мысленно выругалась она, вспомнив свою волшебную сумку с бездонным пространством внутри — идеальное убежище для спасённых существ.

Без неё… как вывести целый выводок напуганных, молчаливых птиц прямо под носом у четырёх вооружённых браконьеров?

Элизабет замерла, лихорадочно обдумывая варианты. Нужно что-то придумать и срочно. Девушка прижалась спиной к холодной стенке палатки, её взгляд метался от клетки с белой семьёй ко входу, за которым слышались грубые голоса.

Нужно было действовать. Но как?

Острое сожаление сменялось холодной, расчётливой яростью.

«Нужно вернуться к Поппи, — приказала она себе. — Вдвоём мы сможем больше. Надо понять, где ключи, скоординировать действия».

Медлить нельзя. Элизабет уже развернулась к выходу. И вдруг — снаружи раздался оглушительный взрыв, похожий на звук лопающегося гигантского воздушного шара, за которым последовали изумлённые крики:

— Что за…?!

— Смотрите! Они повсюду!

Затем — ругательства, смешанные с хрустом и каким-то странным, чавкающим звуком.

Сердце Элизабет заколотилось уже не от страха, а от надежды. Девушка отбросила полог и, оставаясь под покровом дезиллюминационного заклинания, выглянула наружу.

Открывшаяся глазам картина была настолько абсурдна, что на мгновение Элизабет усомнилась в собственном зрении. В лагере царил хаос. По снегу, подпрыгивая и кувыркаясь с громким чавканьем, носились десятки… кочанов капусты. Но это была необычная капуста. Каждый кочан был размером с человеческую голову, а их листья яростно хлопали, как челюсти, и явно норовили вцепиться в ближайший сапог.

«Жующая капуста», — Элизабет с изумлением узнала одно из самых знаменитых растений школьной теплицы.

Браконьеры метались по лагерю, швыряя в скачущие овощи заклинания. Вспышки красных и зелёных лучей прошивали воздух, но попасть в хаотично прыгающий, чавкающий овощ было почти невозможно. Один из людей уже лежал на снегу, отчаянно пытаясь оторвать от своего лица прицепившийся к нему капустный кочан.

— Элизабет! Псс! Элизабет! Ты здесь?

Шёпот донёсся справа, из-за нагромождения камней, покрытых снегом. Девушка метнулась в ту сторону и увидела Поппи, прижавшуюся к скале и крепко держащую в сгибе локтя белоснежного птенца, который с любопытством наблюдал за суматохой.

— Я тут!

— Это он! Этот безумец! Гаррет! — прошипела Поппи, её глаза сверкали смесью ярости и восхищения. — Он даже не предупредил! Я думала, он сбежал, а он… он устроил целое капустное наступление!

— Сработало, — коротко сказала Элизабет, с облегчением снимая с себя чары невидимости. Её очертания стали чёткими, и Поппи вздрогнула от неожиданности. — В той палатке. Там все птицы. И мама с двумя птенцами. Нужно открыть клетки. Скорее!

Девушка схватила Поппи за рукав, и они бросились к неприметной палатке. Шум и крики позади перекрывали их шаги. Таиться больше незачем. Они уже протягивали руки к пологу…

— Эй! Вы! Стоять!

Резкий окрик раздался слева. Один из браконьеров заметил их. Это был коренастый мужчина с лицом, покрытым шрамами. Его палочка была уже направлена на девушек.

«На сложные манёвры времени нет» — мелькнуло в голове Элизабет, и она резко толкнула Поппи к входу в палатку.

— Открывай клетки! Я займусь им!

И, не дожидаясь ответа, Элизабет выпрыгнула на открытое пространство, уворачиваясь, от пущенного в неё оглушающего заклинания. Её собственная палочка описала в воздухе дугу.

— Экспеллиармус!

Красная молния рванулась к браконьеру, но тот оказался быстр. Он отскочил в сторону, и заклинание ударило в палатку позади него, заставив полотно вздыбиться.

— Маленькие воришки! — прохрипел он, и из его палочки вырвалось что-то тёмно-фиолетовое. Элизабет успела отпрыгнуть, и сгусток проклятия ударил в снег.

Бой был яростным, но коротким. Элизабет двигалась, используя всё, чему научилась в дуэльном клубе и в поединках на уроке Защиты от Тёмных искусств. Она уворачивалась, ставила щиты, отвлекала короткими, режущими заклинаниями. Ей помогал хаос, который продолжал бушевать на другом конце крохотного лагеря. Но противник был силён и опытен. Он теснил её, и его заклинания становились всё опаснее.

И тут сбоку, из-за угла палатки, раздался звонкий, решительный голос:

— Левиосо!

Это была Поппи. Заклинание подхватило браконьера и резко дёрнуло вверх. Он взвыл от неожиданности, его следующее заклинание ушло в небо. Этого мгновения хватило Элизабет.

— Петрификус Тоталус!

Луч света ударил в перевёрнутую фигуру. Браконьер застыл, вытянувшись по струнке и прижав руки бокам, а затем с глухим стуком рухнул в сугроб, где и остался безмолвно лежать.

Элизабет, тяжело дыша, опустила палочку. Она обменялась с Поппи быстрым, полным понимания взглядом. Повезло, что остальные трое были всё ещё заняты войной с кусачей капустой. Но эта передышка была ненадолго. Нужно было действовать сейчас.

Элизабет и Поппи юркнули внутрь палатки, задёрнув полог. Гулкая тишина встретила их, но лишь на мгновение. Поппи, не теряя ни секунды, взмахнула палочкой над ближайшей клеткой.

— Фините Инкантатем! — прошептала она, и невидимая пелена, давившая на палатку, дрогнула и рассыпалась.

Эффект был мгновенным. Палатка наполнилась мелодичным, хоть и пронзительно-тревожным щебетом. Это было похоже на звук десятков хрустальных колокольчиков, каждый из которых звонил свою собственную, полную страха и надежды мелодию. Оперение птиц, казалось, засверкало ярче от этого освобождённого голоса. Фвуперы забили крыльями о прутья, их глаза, секунду назад полные ужаса, теперь сияли диким, ликующим светом.

— За дело! — крикнула Элизабет, заглушая птичий гомон, и её палочка метнула золотистую искру к первому замку. — Алохомора!

Механизм щёлкнул, и дверца отворилась. Оранжевая птица метнулась к выходу, проскользнула мимо них и выпорхнула в зимние сумерки. Поппи уже открывала следующую клетку, затем ещё одну. Они работали слаженно, и скоро палатка превратилась в вихрь сияющих перьев. Птицы, одна за другой, вырывались на свободу, проносясь мимо девушек и растворяясь в синеве наступающего вечера. В такой суматохе, под аккомпанемент криков и чавканья капусты, никто из оставшихся браконьеров и не подумает снова их ловить. По крайней мере, сейчас.

— Стоит написать в Министерство, — прокричала Элизабет, отпирая клетку с парой розовых фвуперов. — Сообщить, что по лесу разлетелись стаи фвуперов. Пусть знают и следят, чтобы больше их не трогали.

— Согласна! — отозвалась Поппи, выпуская на волю ярко-жёлтого красавца. — Я знаю, кому в Отделе регулирования магических популяций можно доверять!

Наконец, они подошли к клетке в углу. Белоснежная самка замерла, прикрывая крыльями своих птенцов. Её бледно-розовые глаза смотрели на них без страха, но с предельной, животной напряжённостью. Элизабет на миг застыла, заворожённая этой хрупкой, ледяной красотой. В этих глазах не было дикости пойманного зверя — там была мудрость, боль и бесконечная нежность к комочкам пуха под её крыльями.

— Алохомора, — тихо сказала Поппи, и замок мягко щёлкнул.

Дверца отворилась, но самка не бросилась наружу. Она вышла степенно, огляделась и издала нежный, переливчатый звук. Два маленьких белых шарика неуклюже выкатились из клетки. Они были ещё слишком малы, чтобы летать.

— Поможем? — предложила Элизабет.

Поппи кивнула. Осторожно, боясь испугать, они взяли по птенцу в руки. Тёплые, пушистые комочки доверчиво прижались к ладоням девушек. Все вместе они выбрались наружу.

Белоснежная мать взлетела и принялась кружить над их головами, её оперение сливалось с вечерним небом, а тревожные, ободряющие трели указывали путь.

Вдруг девушки заметили, что хаос начал стихать. Несколько кочанов капусты ещё прыгали на снегу, но большинство, видимо, было уничтожено. Голоса браконьеров звучали уже ближе и злее.

— Скорее, — прошептала Элизабет, и они, прижимая птенцов к груди, побежали прочь от лагеря, в сторону густой опушки, где темнели стволы древних деревьев.

Они бежали, спотыкаясь о корни и сугробы, попутно заметая следы волшебными палочками, пока шум лагеря не остался далеко позади, сменившись привычной лесной тишиной. Наконец, Поппи остановилась у самой опушки. Элизабет последовала её примеру, переводя дух.

Из тёмного дупла неподалёку раздался знакомый нетерпеливый щебет. Мать-фвупер с криком метнулась к дереву. Элизабет и Поппи осторожно подошли и посадили птенцов на ветку чуть выше их голов.

Тот самый белоснежный птенец — их проводник — выглянул из дупла, и, радостно хлопая крошечными крыльями, присоединился к собратьям. Он был цел и невредим. Семья воссоединилась. Мать спустилась к детям. Все трое птенцов жались к ней, а она покрывала их своими сияющими белизной перьями, издавая тихие, успокаивающие звуки.

Элизабет и Поппи стояли рядом, наблюдая за этой сценой. Усталость, адреналин и чувство выполненного долга смешались в одну тёплую, светлую волну внутри каждой из них.

Тревожная тишина леса сменилось на благословенную и нарушалась теперь лишь приятным щебетом крохотного семейства фвуперов. Элизабет и Поппи, запрокинув головы, наблюдали, как белоснежная мать терпеливо учила своих птенцов. Она мягко подталкивала их клювом, показывая, как ловить воздух под ещё не окрепшими крылышками. Малыши неуклюже порхали с ветки на ветку, их ослепительное оперение яркими пятнами выделялось на фоне тёмной коры.

Один из них, самый смелый — тот самый, что привёл подмогу, — даже отважился на короткий, вихляющий полёт до следующего дерева. Это было настолько милое зрелище, что на лицах обеих девушек, несмотря на усталость и потрёпанный вид, расплылись одинаковые, беззаботные улыбки. Весь тот риск, что они пережили, стоил этого момента.

— Ну что, — голос раздался прямо за их спинами. — Похоже, я вовремя.

Девушки вздрогнули и резко обернулись, хватаясь за волшебные палочки. Из-за ствола старого дуба, улыбаясь во всё своё веснушчатое лицо, вышел Гаррет. На его мантии висело несколько пожухлых капустных листьев, а в волосах искрился снег, но сам он выглядел невероятно довольным собой.

— Ты! — выдохнула Поппи, сначала с упрёком, но он быстро сменился облегчением. — Ты мог бы предупредить! Я чуть не поседела от страха, когда ты сбежал!

— Стратегическое отступление для подготовки контратаки, — с важным видом поправил её Гаррет, подходя ближе. — Вижу, моя диверсия сработала на ура. Хотя, признаюсь, я ожидал, что они продержатся дольше.

— Тебе влетит от профессора Чесноук, — отозвалась Элизабет, убирая палочку. — И не говори мне, что ты нашёл Китайскую жующую капусту в Запретном лесу.

— С этим я разберусь позднее, — пожал плечами Гаррет. — Возможно, это были зайцы-переростки. Кто знает?

Парень присоединился к ним, и все трое, забыв на мгновение о разногласиях, молча наблюдали за парящей семьёй. В этот момент небо, уже давно свинцово-серое от наступающего вечера, наконец сдержало своё утреннее обещание. Сверху, тихо, без ветра, начали падать первые снежинки. Они были крупными, пушистыми, словно кружевные звёздочки, вырезанные из самого чистого холста. Снежинки медленно кружились в воздухе, цепляясь за голые ветви, ложась на тёмные корни и на сияющие спины фвуперов, добавляя волшебства и без того сказочной сцене. Лес погрузился в мягкую, звенящую белую пелену, заглушающую все звуки.

— Красиво, — тихо сказал Гаррет, и в его голосе не было привычной дурашливости. Он смотрел не на птиц, а на падающий снег, и выражение его лица стало неожиданно задумчивым. — Знаете, это напомнило мне… Как бы ни было тяжело, как бы далеко тебя ни занесло… семья всегда найдёт дорогу друг к другу. Даже в самую лютую метель. Особенно в метель.

Элизабет посмотрела на него с удивлением. Она привыкла видеть в Гаррете Уизли этакого вечного шутника, сорвиголову, для которого всё было игрой. Но сейчас в его словах звучала глубокая, тихая уверенность, знакомая тому, кто говорил о чём-то очень личном.

Гаррет помолчал ещё мгновение, а затем ловким движением подобрал с земли два длинных, идеально белых, переливающихся пёрышка, которые выпали из хвоста матери-фвупера во время её полёта. Он аккуратно сдул с них снег и протянул по одному Элизабет и Поппи.

— Это вам, — сказал он, и обычная ухмылка вернулась на его лицо, но теперь в ней была нотка искреннего тепла. — Настоящее рождественское чудо. Чтобы помнили, что даже в самый холодный день можно найти что-то тёплое.

Элизабет взяла перо. Оно было невероятно лёгким и гладким, и в его белизне, казалось, был заключён весь свет этого короткого зимнего дня. Она встретилась взглядом с Поппи, которая с благоговением смотрела на свой подарок, и они улыбнулись друг другу. А над ними, в кружащемся снегу, сияюще-белоснежная семья фвуперов готовилась к своему первому, по-настоящему свободному полёту в тёмное, гостеприимное небо.