2 - Фортуна улыбнулась виновато (джен)

Он поднялся на две ступени, ведущих к двери — низкой, тяжёлой с выпуклой буквой Имени над косяком — и медленно поднял руку, чтобы прикоснуться к такому знакомому железному кольцу на скобе.

Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

Мать стояла в проёме — сухая, прямая, с такими же как у него резкими чертами лица и тёмными, почти сросшимися бровями. Она смотрела на него так, будто он был соседской собакой, случайно забредшей на её порог.

— Ты осмелился вернуться, — сказала она наконец. — Вернуться после того, как мы провели обряд разрыва, отрекаясь от потерянного сына. После того как, иссохнув от горя, ушёл в благословенную память твой отец.

Он не ответил. Внутри всё застыло, но он не позволил себе ни жеста, ни слова. Просто стоял, расправив плечи и глядя ей в глаза.

— Служишь им, да? — продолжила она. — Иноверцам. Простецам. Тем варварам, что поклоняются своим раскрашенным идолам. Ты, мой сын, —служишь им. Ты, которому мы дали святое имя Элиэзер. Как называют тебя твои новые хозяева? Это они позволили тебе вернуться сюда?

— У меня нет хозяев, — наконец-то смог произнести он, и горло дёрнулось, впуская в себя звуки родного языка, на котором он не говорил уже больше десяти лет. — Я пришёл для того, чтобы забрать отцовские книги, принадлежащие мне по праву. А люди называют меня Элазаром.

— Презренное имя маггла или язычника. Ты предал наши законы и живёшь по законам чужим, а у любого предателя есть хозяева, их не может не быть. А вот знают ли они, что ты Говорящий, что ты знаешь змеиный язык? Молчишь? Ты предал нас и обманываешь их. Мне стыдно, что я привела в мир такого сына.

— Но святая Книга Коэлет учит, что позволено нам отходить от Его законов ради исполнения заповедей сохранения жизни и во имя высшего познания. Да и нет великого греха в том, чтобы хитрить перед простецами и иноверцами ради сохранения и приращения магических знаний, — произнёс он, и даже сам почти поверил в то, что сказал.

Не спрашивая разрешения и осторожно обойдя стоящую на пороге мать, он прошёл внутрь. Дом встретил его всё тем же полузабытым запахом неподвижного времени — свечного воска, тушёных бобов и застоявшегося воздуха — и теми же тенями в тёмных углах.

— Мне нужны книги, — сказал он. — Отцовские.

Мать усмехнулась — коротко и безрадостно.

— Ты всё такой же, — сказала она, неотрывно глядя ему в глаза. — Холодный. Упрямый. Ты всегда был непонятен мне, Элиэзер, сын Элиэзера, мой изворотливый и двоедушный сын. Ты был рождён, чтобы стать одним из нас — носителем мудрости, хранителем знаний, источником света. Звеном в цепи, идущей через века от твоих предков к твоим потомкам. А ты разорвал эту цепь, предав законы Бога, рода и магии, ты забрал себе всё то, что получил при рождении лишь взаймы — чтобы передать потом дальше, отдать своим детям. И даже свой великий магический дар ты растратишь среди тех мошенников и разбойников, которые машут палочками направо и налево, показывают дешевые фокусы, развлекая и обманывая ничтожных мира сего.

Она наконец отвела от него взгляд и ушла в заднюю комнату, откуда вернулась с тяжелым полотняным мешком, укреплённым кожаными вставками.

— Возьми свои книги, — сказала она. — они принадлежат тебе по праву крови и всё равно никому, кроме тебя, не откроются. А я не наследница, я им только хранительница. Была. И уйди, мой лицемерный бывший сын, толкующий святые заповеди так, как это выгодно тебе. Иди откуда пришёл и живи там по чужим законам. И пусть твои потомки, если они у тебя будут, станут достойнее тебя и не предадут веры своих предков. И ещё…

Она разжала ладонь, на которой лежал медальон Говорящего. Старое красное золото, на крышке две изогнувшиеся, словно в танце, змейки. Он помнил его на отцовской груди, и помнил как отец рассказывал, что медальон запоминает всех, кто его носил, и что первая из двух змеек — это знак носителя, а вторая — знак рода.

Мать смотрела на медальон слишком долго, словно не решаясь его отдать.

— Возьми, — сказала она наконец. — Ты его сын. Хоть этого у тебя не отнять.

Он осторожно взял тяжёлую золотую полусферу, а она отдёрнула свою руку от его пальцев, словно обожглась.

— Иди, — повторила она. — Живи среди тех, кого ты выбрал. Пусть они и будут твоей семьёй. А я… я тебя похоронила. И второй раз хоронить не стану, — в её голосе не было ни боли, ни гнева — только усталость.

Он молча взял мешок с книгами и медальон, повернулся к двери, дёрнул её и вышел прочь.

И ушёл, не ускоряя шаг, но и не позволяя себе задержаться. Позади остался дом, который давно не был его домом. И мать, которую он бросил дважды.

От финального нагревания зелье в котле забурлило, задышало голубыми струйками пара и приобрело золотистый цвет лугового мёда — стало таким, как и должно было стать по его расчётам. Каменный рабочий стол был завален ступками с остатками растёртых скорлупок и корней, ножами и досками, еще липкими от сока растений. Свечи оплывали, потрескивая, а окно его хижины — проём в стене, затянутый коровьим пузырём — покрылось запотевшими каплями.

Погасив огонь под котлом, он сдвинул в сторону пузырьки и мешочки с ингредиентами и сел прямо на грязный стол, свесив ноги и откинув голову.

Он сделал это. Он создал Benedictio Fortunæ, он сварил элексир Благословения Фортуны.

Позади долгие часы раздумий и расчётов, вычислений и прохождения путей от чисел к Сефирот. А через Сефирот числа раскрыли имена и стали состоянием, перешли в значения и смыслы, объединились в единственно возможную связь и открыли Путь, записанный теперь острым и клонящимся влево почерком на листке обычного дешёвого пергамента:

1. Яйцо огневицы (пеплозмея) — כתר (Кетер) — воля и искра, высшее намерение, пробуждение удачи;

2. Хрен + медленный нагрев — גבורה (Гвура) — сила и очищение, активизация воли, разрушение препятствий;

3. Сок морского лука + энергичное перемешивание — נצח (Нецах) — движение и предвидение, поток энергии, усиление чувствительности и интуиции;

4. Щупальца растопырника + быстрый нагрев — הוד (Ход) — форма и трансформация, преображение, соединение с глубинными образами и желаниями;

5. Настойка чабреца + медленное перемешивание — חסד (Хесед) — милосердие, смягчение, благословение, раскрытие пути;

6. Скорлупа оккамия + медленное перемешивание + быстрый нагрев — תיפארת (Тиферет) — гармония и баланс, соединение противоположностей;

7. Порошок руты + энергичное перемешивание — יסוד (Йесод) — связь между желаниями и реальностью, стабилизация намерения;

8. Финальное нагревание — מלכות (Малхут) — проявление и завершение, материализация удачи, закрепление результата.

Он сделал это, но теперь само зелье должно показать ему, что оно такое на самом деле. Перед тем как самому его использовать, нужно убедиться, что оно работает так как было задумано, а не так как оно «решило само» — что магия зелья скользит по пути цели и намерений, выбирая наилучший путь и уводя от опасностей и неудач, что оно не привязывает возможную удачу к чьей-то чужой воле и не затуманивает разум, подменяя истинную, глубинную цель каким-то сиюминутным успехом. И это не трусость и не лишняя предосторожность — это необходимая проверка, на которую можно и нужно будет сослаться при представлении работы Великому Магистру.

В ближайшем орешнике он манящими чарами поймал одну из водившихся там во множестве белок — пушистого тёмно-каштанового зверька с кисточками на ушах. Слегка оглушил Конфудусом, чтоб не сбежала и не кусалась, посадил на ладонь, погладил пальцем по бархатной шёрстке и осторожно, с кончика куриного пера, капнул ей в рот одну каплю зелья. Ещё раз успокаивающе погладил, покачал в ладони — и, размахнувшись, зашвырнул на середину находящегося рядом небольшого деревенского пруда.

Не умеющая плавать белка хаотично забила лапами по воде и задрала мордочку как можно выше, но маленькое тельце неуклонно заваливалось вбок, а намокший хвост и вовсе потянул вниз. Её рывки над поверхностью становились всё реже, а движения лапками всё беспорядочнее, но в этот момент неведомо откуда подувший ветер сорвал сухую ветку со склонившейся над краем пруда ольхи и забросил её в воду, чудом не угодив несчастному зверьку прямо по голове. Тонущая белка вцепилась коготками в спасительницу и вползла на неё, подтягиваясь, как по стволу дерева. Бессильно распластавшись по ветке, она вместе с ней придрейфовала к краю пруда, спрыгнула на землю, отряхнулась облачком брызг и благополучно скрылась в траве.

А он довольно кивнул головой, потёр ладони и поспешил в свою хижину — зафиксировать результаты первого испытания.

Вторая проверка задумывалась посложнее, а подопытным стало более крупное животное — кролик. Их разводил у себя на заднем дворе хозяин местного придорожного трактира. Кролики жили там в просторном загоне, а хозяин еженедельно отбирал семерых из них и отсаживал в отдельно стоящую небольшую клетку — чтобы последние дни, перед тем как попасть в жаркое, не бегали и не растрясали накопленный жирок. И уже из этой тесной клетки мальчишка-подручный каждое утро наугад вытаскивал за уши очередного кандидата на попадание в жаровню рядом с кореньями, травами и луком-пореем.

Один из семи уже отобранных на грядущую неделю кроликов получил из тонкой камышовой трубочки две капли золотистого элексира в рот и жёлто-оранжевое пятно от сока чистотела под правой передней лапой — чтобы метка не бросалась в глаза подручному трактирщика и никак не влияла на его ежеутренний выбор жертвы кухонного ножа.

И поскольку он пока мог только предполагать, что элексир действует примерно сутки после приёма, то наведывался к клетке каждое утро, чтобы проверить своего подопытного, которому неожиданно даже для себя самого дал имя Хопп, и влить тому в рот еще одну золотистую каплю. Впрочем, кролик совсем не возражал против его визитов, спокойно шёл в руки, и, беспрестанно двигая носом, давал себя погладить и почесать за ушами. Надо ли говорить, что к концу шестого дня его Хопп остался последним и единственным обитателем клетки приговорённых.

Что ж, можно было считать, что и второе испытание прошло успешно и что его элексир уверенно выбирает из независимых равновероятных событий самое благоприятный вариант. Он в последний раз погладил кролика, дружески пихнул его на прощание в бок и ушёл, уверенный в том, что завтра его подопытный окажется на тарелках в окружении гарнира из тушёной репы. Но здесь он ошибся.

Поздним вечером в трактире разгорелась нешуточная драка между случайными посетителями — наёмниками, «волками-дороги» в латаных шерстяных плащах — и местными мужиками в грязных сапогах, потягивающими эль из гигантских глиняных кружек до самого позднего часа, чтоб только не возвращаться в тёмный дом со сварливой женой и орущими детьми. По какому-то невнятному поводу ножи людей дороги скрестились с дубинками, а то и с топорами людей земли, а бросившийся их разнимать хозяин трактира получил то ли от чужих, то ли от своих такой удар по голове, что пару дней даже не мог сам подняться, чтобы дойти до поганого ведра. Трактир больше недели простоял закрытым, а меченого кролика Хоппа вышвырнули из клетки назад в общий загон, чтобы не кормить его отдельно.

Элексир не просто работал и управлял вероятностями. Можно было предположить, что он формировал события…

И пора было переходить к проверке на людях.

Первый случай представился буквально на следующий день. Он зашёл к приютившему его деревенскому знахарю и поневоле стал свидетелем разговора этого знахаря с местным гончаром. Сын гончара — парень вспыльчивый и горячий — подрался с мужиком из соседнего двора, да не просто подрался, а сломал тому руку и пару рёбер, что уже считалось серьёзным увечьем, поскольку не позволяло какое-то время работать, а потому за это отцу драчуна полагалось выплатить соседу виру — внушительную денежную компенсацию. Призванный на суд староста деревни собрал свидетелей, выслушал обе стороны и в тот же час объявил огромную по деревенским меркам сумму штрафа. И собрать эти деньги надо было в три дня — а иначе община имела право забрать в счёт виры скот и домашний скарб, да ещё и запретить пользоваться общинным колодцем или общим выпасным полем. Денег у местных жителей не водилось, а ближайшим местом, где можно было получить серебро, оставался рынок в Личлейде, находящийся в полном дне пути вверх по Темзе. И выходило, что гончару надо срочно идти туда и вести на продажу только-только подросшего к лету ладного и крепкого жеребца — огромную ценность в деревенском хозяйстве — с которым у семьи было связано много надежд и планов, да что уж теперь попишешь… Раздражённый и подавленный гончар зашёл перед долгой дорогой к знахарю, чтобы разжиться «мазью для мягкости копыт да чтобы ещё от ссадин и трещин помогала», а еще попросить «колдунский лоскут», который вешали в дороге на шею как оберег. И пока знахарь составлял мазь из животного жира, смолы и толчённого подорожника, мужик вздыхал, мял шапку да жаловался, что сезон сейчас нерыночный, что случайный покупатель за такого коня настоящей цены не даст, что вся его жизнь — неудача за неудачей, а в придачу ещё и сын вырос здоровым оболтусом, от которого вместо помощи одно разорение.

Качая беспрестанно головой, жалуясь на судьбу и переживая за несмышлёного жеребца, которого придётся целый день вести по разбитым дорогам да еще через два брода переводить, гончар так сокрушённо поглядывал на стоящего в сторонке учёного колдуна, что тот решился — попросил подождать его возле дома и вынес маленький глиняный пузырёк со своим элексиром.

Гончару он так и сказал — мол, в пузырьке этом зелье удачи, а выпить его надо на половине пути в сторону рынка. Суеверный деревенский житель, знающий о существовании колдунов и верящий в любые приметы, знаки, заговоры и чёрных ведьм с козлиными головами, отнёсся к зелью удачи как к чему-то совершенно естественному и понятному, поблагодарил, пообещал не остаться в долгу, взял своего гнедого жеребца за недоуздок и ушёл, рассчитывая обернуться за два с половиной дня.

Но вернулся уже через день, без коня и с мешочком серебра. И рассказал, что довелось ему сделать по дороге большой крюк из-за того, что первый брод на их пути оказался затопленным, а мост, что в двух милях от того брода, той же водой снесло. Так что не осталось другого выхода как идти до совсем уж дальнего моста, и как раз по дороге встретились ему бродячие комедианты-глимены — «ну, те, что смешными голосами говорят да непристойные истории рассказывают и показывают» — а у тех как раз накануне лошадь пала, так что пришлось им самим в свою телегу впрячься, чтоб успеть на ярмарку в Уикфорд. Им гончар там же на месте и сторговал жеребца, да ещё и вышло взять с них больше, чем он на рынке получить рассчитывал.

А в подарок учёному колдуну за счастливое зелье сделал он вскоре целый набор крепких пузырьков из красной и серой глины — и плоские, и округлые, и вытянутые, и маленькие, и побольше, и совсем крошечные.

Следующая возможность испытать элексир Фортуны тоже не заставила долго ждать.

На порог его хижины пришёл ученик деревенского кузнеца — нескладный мосластый парень с лошадиным лицом и волосами, напоминающими солому после дождя. И на том пороге, застеснявшись войти внутрь, путанно и сбивчиво изложил свою просьбу, глядя при этом в землю и ковыряя цыпки на ладонях.

Уже давно ему нравится девушка из соседней деревни, но все его робкие попытки заговорить или как-то обратить на себя внимание ни к чему не приводят — она делает вид, что не видит его и не слышит, смотрит мимо, поворачивается боком, начинает или перевязывать платок или что-то там поправлять в корзине, а то и вовсе сразу придумывает повод подозвать сестру или подругу. А она ему так давно нравится, так нравится, что просто сил никаких нет о ней забыть. А завтра праздник стрижки овец, там вся округа будет, и она точно будет — станет там у реки с подругами своими шерсть мыть. Так вот на пиру, когда праздник, собственно, и начнётся после общей работы, и все они там будут жареное мясо с лепёшками есть да эль пить — он бы хотел подлить ей в кружку приворотное зелье. И готов его у учёного колдуна купить за любую плату, что тот назовёт. Он знает, что такое зелье есть, точно знает.

Он смотрел на шмыгающего носом нелепого деревенского простака, кривил губы и едва удерживался от жестоких язвительных слов. Он презирал их всех — их узкие лбы и тусклые глаза, их гогочущий смех, их растрескавшиеся ладони и убогие радости, их неопрятный быт и чудовищное невежество. Они держали скотину в более тёплых обиталищах, чем их собственные тёмные и холодные дома с почерневшими от дыма стенами и вечным удушливым запахом старой золы; почти все их дети умирали младенцами от простейших недугов и голодной слабости, а они считали это нормальным делом и относились к этому как к неизбежной смене времён года. Он — проведший всю жизнь среди книжников и магов, среди учёных бесед и в тишине библиотек — не просто не любил простецов. Они в его понимании были лишены не только магии — в них не было даже той божьей искры, которую их полуграмотный деревенский священник называл душой. Но в этом мире большинство людей были именно таковы. Таковы как этот топчущийся сейчас перед ним дремучий детина с потными ладонями и гнилым духом изо рта, желающий обманом заполучить приглянувшуюся ему девку.

Но если он откажет ему сейчас, то ведь этот дурень найдёт какого-нибудь самозванца, объявившего себя колдуном, который сдерет три шкуры за дурную бурду, а там ещё и девку ею отравит ни за что ни про что. И потом здесь можно повернуть дело так, чтобы ещё раз испытать Benedictio Fortunæ в ситуации с высокой неопределённостью вероятностей исхода события.

И потому он приказал простаку прийти к нему завтрашним утром перед уходом на пастбище, поскольку приворотное зелье можно готовить только ночью под светом луны, а потом для пущей правдоподобности выдрал у него для будущего зелья пару волосин из гнезда на голове «чтобы её к тебе тянуло, а не к кому попало». При этом волоски он постарался выдернуть как можно больнее, а после ухода парня брезгливо их испепелил.

Наутро ученик кузнеца получил своё приворотное зелье — пузырёк с чистой колодезной водой. А кроме того, учёный колдун заставил его сделать несколько глотков чего-то золотистого из небольшой кожаной фляжки, объяснив это так: «Ты это выпьешь — и её зелье возьмёт твой след, как собака берёт запах хозяина».

А следующим днём, уже ближе к полудню, сияющий от счастья парень вновь пришёл к его хижине, а когда хозяин вышел на порог — с благодарностью вернул колдуну нераспечатанный пузырёк с «приворотным зельем», и после того косноязычно и сбивчиво рассказал, что и подлить-то его той девице не успел, потому что еще до начала пира, во время стрижки шерсти познакомился совсем с другой девушкой, которая была с ним так мила и ласкова, что, прогуляв с ней по окрестным рощицам всю ночь, он уже с утра договорился с матушкой пойти к её родителям сговариваться о помолвке.

Ну что ж, можно было считать, что и четвёртое испытание прошло успешно, а значит и эта, промежуточная, глава его жизни подошла к концу. И пришло время важнейшего шага — обращения к Великому Магистру с просьбой о встрече и рекомендации.

Несколько вариантов письма были отправлены в печь: ему хотелось, чтобы письмо было кратким и достаточно формальным, но чтобы его голос звучал в нём уверенно и солидно, а просьба о рекомендации выглядела бы не мольбой, а… дипломатичным указанием на следующий очевидный шаг.

Окончательный вариант он написал высокой латынью на дорогом телячьем веллуме — пергаменте высшего сорта — самыми лучшими чёрными чернилами с добавлением меди для придания благородного оттенка, тщательно выводя каждую букву.

Epistola ad Magnum Magistrum Alchimiæ

domino Magno Magistro Alchimiæ,

discipulus Scholae Salernitanae,

humiliter salutem dicit.

Великому Магистру сообщаю следующее.

По завершении двух полных курсов обучения в Салернской школе и прохождении полного курса практической алхимии, я продолжаю исследования в области соединений, воздействующих на волю и направление человеческой судьбы. В ходе опытов, проведённых в текущем году, мною создан новый состав, которому я дал название элексир Benedictio Fortunæ.

Свойства данного состава уникальны и отличают его от известных аналогов:

— действие его не слепо и не случайно;

— элексир усиливает не высказанное желание, но истинное внутреннее стремление человека;

— он не нарушает естественных законов, но ускоряет исполнение того, что уже заложено в душе;

— действие его устойчиво, побочных эффектов не отмечено.

Формула элексира «Благословение судьбы» основана на трёх принципах:

— Сoncordia interior — согласование вещества с внутренним состоянием принимающего;

— Directio — придание направленности потоку событий.

— Moderatio — ограничение силы воздействия с целью соблюдения равновесия.

Состав проверен и испытан, результаты стабильны. Метод приготовления и описание испытаний могу представить по Вашему распоряжению.

В настоящее время нахожусь в Англии, где король Этельстан собирает при своём дворе людей учёных и искусных в ремёслах. Полагаю, что мои знания и опыт могут быть полезны в служении делу укрепления его державы, особенно в вопросах, требующих точного знания природы веществ и человеческой воли.

Если Великий Магистр сочтёт мои труды достойными внимания, его слово будет иметь вес при дворе короля. Я же, со своей стороны, готов исполнить поручения, которые Вы сочтёте нужными для дальнейшего доказательства глубины моих знаний и уровня мастерства.

С должным почтением…

И вот тут, когда осталось всего только вписать собственное имя, его перо остановилось.

Имя. Ему ли не знать, как много значит Имя. Имя — это смысл, а смысл — это влияние.

Элиэзер, сын Элиэзера — это имя мальчика, имя сына, это имя, данное семьёй, с которой он много лет не живёт. Это имя из другого мира, это имя той традиции, которая стала для него тюрьмой, и из этой тюрьмы он уже давно вырвался.

Это имя столь чужое для латинской учёной среды, что его уже многие годы называют Элазаром или Алазаром, и ему это нравится. Но если он хочет, чтобы его судьба пошла по новой траектории, то и это имя должно звучать по-новому.

Он расстегнул мантию, достал из-под неё висящий на груди медальон Говорящего и задумчиво погладил пальцем двух змеек, выгравированных на крышке — истинный знак его крови, символ его древнейшего магического рода.

Две изогнувшиеся в танце змейки, так похожие на две латинские буквы — SS. «И первый знак — символ твой, а второй знак — символ рода твоего».

А если эти символы поставить перед его именем и именем рода, то…

Он обмакнул перо в чернила и подписал письмо:

С должным почтением,

Sаlazar Sеliezere,

Аrtifex Аlchimiæ ex Schola Salernitana.