Фортуна улыбнулась виновато (джен)

Кривые запутанные улочки, даже днём уходящие куда-то в полумрак, а сейчас тускло освещенные редкими факельными фонарями. Старые дома из потемневшего от времени камня, их надстроенные этажи тенью нависают над нижними, а остроконечные крыши почти достают до низкого серого неба. Подвалы и подвальчики со стёртыми узкими ступенями, запертые на ночь двери, окошки с покосившимися ставнями.

Ничего не изменилось, всё такое же каким было и раньше, когда он еще называл это место своим.

Анклав колдунов. Замкнутая, отделённая от мира простецов территория магов. Крошечная и бесконечная. Даже большинство волшебников думают, что она состоит из двух-трёх длинных торговых улиц, за пределы которых им никогда нет нужды заглянуть. А ведь именно там, где заканчиваются эти всем известные лавки, магазинчики, конторы и трактиры — там начинаются лепящиеся друг к другу кварталы тех, на ком этот самый магический мир стоит. Кварталы тех, кто является его мышцами, потом, жилами, нервами, пальцами…

Сразу за последними хибарами Лютного переулка начинается улица Плавильщиков, мощенная крупным булыжником, на котором видны вмятины от тяжёлых тележных колёс и следы копыт. Здесь пахнет углём, старым железом и чем-то кислым, а за высокими стенами мастерских днём и ночью гудят, раскаляясь и остывая, жаркие печи, стучат молоты и стонет горячий металл. Единственный на всю улицу фонарь на кованой стойке светится тускло-жёлтым шаром, и это не живой огонь, а застывшее внутри стеклянной сферы заклинание света.

Дальше — переулок Мастеров, узкий и освещенный только редкими огнями в окнах. Дома в основном двухэтажные, с выступающими почти до дороги деревянными террасами, под навесами которых висят верёвки с сушёными травами и кореньями, сохнут вытканные за день полотнища тканей, дубятся едко пахнущие кожи. А двери здесь у всех массивные, дубовые, с железными петлями. На некоторых и сейчас, в полутьме, видны крупные вырезанные ремесленные символы — символы гончара, сапожника, пергаментника, ткача, травника. На этой улице тихо, слышен только звук пробегающего между домами ветра, да вот сейчас на одной из террас в такт его шагам качнулась, скрипнув, клетка со спящей совой, перевернувшейся во сне головой вниз.

Тёмный и короткий переулок Зеркальщиков. Несколько десятилетий не рождались тут новые мастера, а теперь уже, наверное, и некому их учить. Здесь когда-то делали зачарованные зеркала, от гигантских до крошечных карманных, но сейчас дома заброшены и заколочены, а покрытые отполированными металлическими пластинами крыши потускнели от дождей и времени. Даже ветер не пробегает вдоль пустых стен. Одна надежда — должны же были остаться книги, по которым можно будет когда-нибудь возродить ремесло. А ведь для этого сначала придётся снова изобретать стеклянные зеркала, до сих пор ещё неведомые миру простецов. Странный мир — в котором старые знания теряются быстрее, чем появляются новые…

А следующая улочка тут же ударила по чувствительному носу целым букетом запахов, среди которых преобладал резкий землистый, с нотками грибов и гнили. Квартал Сборщиков — тех, кто собирает и заготавливает «живые» алхимические ингредиенты: траву, кору, слизь, перья, щупальца, хвосты, селезёнки, корни, цветы… И часть этого богатства даже привычные к запахам сборщики предпочитают всё-таки хранить снаружи — вдоль стен стоят корзины, накрытые плотными крышками и специальными заклинаниями, чтобы защитить содержимое от вечно шныряющих тут крыс.

Самая широкая из улиц — улица Котельщиков, которых теперь чаще называют зельеварами. А широкая она потому, что с двух сторон от булыжной мостовой идут глубокие каналы для стока зельеварческих отходов, и даже сейчас, поздним вечером, над стоками этими клубится пар. Во многих окнах виден свет масляных ламп или магических светящихся шаров — котельщики работают и по ночам, ведь есть зелья, которые должны быть сварены именно в тёмное время. А вон за тем окном мелькают сине-зелёные вспышки — кто-то варит нестабильное зелье или просто экспериментирует с составом. И здесь тоже у каждого входа сохнут или остывают разнокалиберные котлы, и тоже развешены на верёвках и в корзинках сушёные ингредиенты вперемешку с чьими-то корнями и хвостами.

Он идёт самым коротким путём, он когда-то проходил этот путь чуть ли не ежедневно. Здесь всюду ступала его нога, и каждый булыжник на этой мостовой он уже видел в своём прошлом много-много раз. Он может мысленно, дом за домом, пройти и оставшийся в стороне квартал Артефакторов, и расположенную ещё дальше отсюда улицу Ритуалистов. И здесь и там всё так же, как и в его детстве, как было десятилетиями до него и как осталось после того, как он навсегда ушёл отсюда. Тут ничего не поменялось за те годы, когда под ноги ложились совсем другие дороги.

Мягкое янтарное свечение — вот уже и так любимый им когда-то квартал Переписчиков. Тихие прямые улочки, мостовые которых сами приглушают шаги. Здесь всё освещено тёплым рассеянным светом, это у каждого дома висит стеклянный шар с застывшей внутри руной Соул — руной света. И запах, запах — свежий пергамент, рыбный клей, дымок свечей из пчелиного воска и лёгкая нота сушёных трав, которыми мастера натирают пальцы, чтобы не оставлять жирных следов. Тут на каждой двери резной символ гильдии — перо, пробивающее круг — знак переписчиков, работающих с магическими текстами. Особая улица с особой традицией: переписчики и переплётчики вывешивают за окна обрезки пергамента, кожи и нитей, чтобы «мир помнил» их работу. Сейчас, став взрослым, он понимает это по-другому: книги — память мира, книги — сама способность мира помнить.

А вот уже и та самая, никому не видная, ничем не обозначенная, но так явно ощутимая граница, за которой начинается его родной квартал, окраина магического анклава. И вряд ли эту границу по доброй воле когда-либо переступил хоть один житель тех улочек, что остались сейчас у него за спиной.

Квартал Каббалистов.

Их сторонятся, им шепчут в спины, они из века в век живут здесь по праву магии, они маги, они родились на этой земле, но они всё равно были, есть и будут чужаками.

«Печать незриму не стереть с лица» — как написано в одной из их древних Книг.

Он переступил невидимый рубеж и остановился, оглядываясь по сторонам.

Казалось бы, перед ним такие же мощенные булыжником улочки с низкими двухэтажными домами и масляными фонарями. Но камни мостовой уложены по числовым схемам, кратным десяти или двадцати двум, чтобы отражать структуру алфавита и Сефирот. Но окна домов непривычно высокие, потому что традиция велит «делать окно на высоту поднятой руки, держащей книгу». Но фонари здесь невысокие и с металлическими отражателями, направляющими свет вниз, чтобы, стоя под фонарём, можно было читать или писать. А у каждого входа стоит каменная чаша с растворённой в воде солью, в которую, заходя в дом, надо окунуть пальцы, чтобы «смыть хаос чужого мира».

Уж здесь-то наверняка ничего не изменилось с того дня, когда он отсюда ушёл — в день своего совершеннолетия ушёл из дома, из семьи, от всего этого убожества окраины магического мирка. Ушёл из душной ешивы, в стенах которой даже великие тайны каббалы были опошлены убогим бытом, некрасивыми лицами вокруг, плесенью на страницах святых книг. От этих седых бород, которые почему-то считались символами великой учёности и вселенской мудрости. От этой их непоколебимой уверенности, что никакие иные науки и знания не достойны не только изучения, но даже упоминания о них, что только они, эти седые бороды, являются единственными носителями истины и света, а их учение — единственной сутью магии и смыслом жизни. Даже доставшийся им магический дар они считали просто еще одним подтверждением своего величия, доказательством своей отдельности и непохожести, своего исключительного права на тайные знания и на единственное доступное им толкование вселенских и человеческих законов.

И эту свою исключительность они всячески лелеяли и подчёркивали, ревностно охраняя учение и его тайны, относясь к любому иноверцу с опаской и пренебрежением, брезгливо кривясь от одного упоминания простецов.

А магию — эту живую и неисчерпаемую силу, непознанную и могучую — они, с одной стороны, выхолащивали до уровня сухих застывших символов и цифр, а с другой стороны опускали до уровня простого бытового навыка — умения без усилий разжечь огонь или укрыться в непогоду от дождя.

Но он, родившийся и выросший тут, растворенный, казалось бы, в воздухе и запахе этого клочка земли, сумел распрямиться и вырваться из удушливой паутины, из унылой безнадёжности, из невозможности получить здесь то, к чему на самом деле стремилась его душа.

Это было десять лет назад. О, нет, уже почти одиннадцать!

Он опустил голову и прикрыл глаза, пытаясь собраться с духом, чтобы пройти те две сотни шагов, которые сейчас отделяли его от дома, который был ему родным, но о котором ни разу за эти годы не вспоминал даже во сне.

Тогда, уйдя отсюда, он три месяца шёл пешком без гроша в кармане, а из снаряжения у него были лишь крепкие башмаки, волшебная палочка, отчаянная надежда, хорошо подвешенный язык да непомерные амбиции. Через Кент он, дивясь густоте лесов и широте полей, в одиночестве дошёл до Дувра, а там прибился к горстке монахов-паломников, и вместе с ними на крошечном, скачущем на волнах Ла Манша кораблике впервые молился чужим морским богам, впервые услышал латинскую и французскую речь и впервые увидел астролябию. Идя из Булони в Лион, он встречал наёмников, торговцев и паломников, среди которых было немало магов, общаясь с которыми он понял, что мир ещё шире, чем ему представлялось, а магия — это не тайна и не единая традиция, а самые разные знания, помноженные на самые разные умения. На узких тропинках даже летом заснеженных Альп он столкнулся с группой отъявленных разбойников, сумел завоевать их доверие и многому у них научился за недолгий совместный путь, приведший его к монастырю Святого Бернара, где старый монах, признавший в нём мага, определил всю его дальнейшую судьбу. «Если ищешь знания — иди к морю. Туда, где апельсины цветут зимой», — сказал он, и на старой карте Италии показал ему Салерно.

И, спустившись с Альп, он попал в другой мир — мир старых римских дорог, окутанных запахами трав и невиданных растений, залитых солнцем городов из разноцветного камня с мозаичными мостовыми. Он встречал на пути арабских купцов и греческих монахов, всматривался в странную гармонию античных руин, по вывескам учил алхимические символы, и там же, в дороге, стал понимать латынь. Милан, Пьяченца, Рим, Неаполь…

Он пришёл туда, в сердце старинного края Лангобардов, где на окраине Салерно, на склоне Монте-Бондино, стояло невзрачное здание Медицинской школы, под вывеской которой скрывалась первая и единственная Schola Arcana — тайная школа магии — прообраз всех грядущих европейских университетов. Здесь, в пространственном кармане, прятался от мира большой городской квартал, когда-то разрушенный землетрясением, восстановленный магами и тайно выкупленный покровителями школы.

Тут, на перекрёстке греческой, арабской и латинской традиций, и было то идеальное место, где магия сливалась с медициной, астрологией и натурфилософией, пропитывалась ими и рождала новые знания. В здешнюю библиотеку стекались все медицинские, философские и алхимические трактаты, здесь хранились рядом античные свитки и арабские манускрипты, и если бы тут зазвучали голоса из ушедших времён, то в них смешались бы звуки всех языков — арамейского, греческого, латыни, иврита, арабского, языков саксов, бриттов, франков, алеманнов…

Он тогда сумел найти скрытый вход в школу и даже смог его открыть, а на вопрос «Кто ты? Назови своё истинное имя», ответил:

— Меня зовут Элиэзер бен-Элиэзер, я маг из Лондона и пешком пришёл сюда, чтобы учиться.

— Заходи, — было сказано ему. — Если человек пришел сюда из Лондона пешком, то он уже достоин.

Он провёл в Schola Arcana десять лет. Он исходил здесь столько гулких каменных коридоров и столько длинных галерей с арками, что его тень навсегда въелась в эти стены. Он сидел во внутренних двориках, вдыхая померанцевый запах цветущих апельсиновых деревьев. Он спускался в лаборатории, спрятанные в подземных римских цистернах, и склонялся там над мраморными столами. Он развернул бесчисленное множество свитков и перевернул несметное число книжных страниц под витражными окнами библиотеки. Он закончил здесь два магических факультета — Ars Medica и Ars Occulta — факультеты Медицинской магии и Скрытых искусств. Он сдал экзамен на звание Мастера алхимии и надел на палец кольцо выпускника с символом школы. Всем известный Уроборос — змей, кусающий собственный хвост — но на этом символе у змея есть крылья, потому что знание вечно и бесконечно только тогда, когда оно стремится вверх и дальше.

И теперь ему тоже надо было идти вверх и дальше, но вот куда именно?

Остаться здесь, в Салерно, стать преподавателем или исследователем? Но это значит вновь заключить себя в устоявшиеся границы, соблюдать уже давно существующие традиции, раствориться в них.

Пойти на Восток, в те земли, где алхимия на высоте и почитается величайшей из наук — в Багдад, в Каир? Но там хватает алхимиков и без него, там он будет лишь одним из многих. И там придётся с нуля начинать путь к имени, достатку и славе, вновь проходить некое «ученичество». К тому же он не чувствует себя человеком Востока, ему чуждо это особое восточное мироощущение.

Вернуться в Англию? А почему бы и нет?

С точки зрения магии его родина — незаполненная ниша. Магия в Англии — это разрозненные рукописные хроники, опыт монастырских колдунов, знания травников и знахарей, кое-как применяемые рунные традиции, остатки наследия кельтов и друидов, а в основном — передаваемые от родителей детям семейные умения творить пару-тройку заклинаний. Но при этом там есть то, чего нет в той же Италии — есть древние места силы, есть кельтские холмы, римские и саксонские курганы, дольмены и леса, где ещё живут старые духи. И время как раз сейчас наступило такое — время перемен, смены династий, разрушительных датских набегов, объединения мелких королевств, развития торговли и роста городов. А в такую эпоху маги могут подняться очень высоко. Не все, конечно, но у него безусловно есть шанс преуспеть. И для начала он вполне может стать придворным магом крупного эрла или даже короля — стать его врачом, астрологом, алхимиком и советником, и получить за это покровительство и собственную землю, возможности иметь лабораторию для исследований и учеников для передачи опыта.

Ну что ж, так тому и быть. Солнечный Юг дал ему знания и веру в себя, а туманный Север даст ему имя, славу и власть.

Он ушёл из Салерно таким же одиноким путником, каким и пришёл сюда десять лет назад. Он и в этих стенах чувствовал себя чужаком, временным обитателем, пришельцем из другого мира. Иным. Он уже достаточно хорошо знал себя, и понимал, что способен легко привыкнуть к месту и к людям, но вряд ли когда-нибудь сможет действительно прикипеть душой к кому-либо, стать где-то и для кого-то «своим». И ещё он понимал, что это скорее преимущество, чем недостаток.

Обратный путь снова вёл через Рим, в котором он теперь увидел одновременно и величие и разруху: рядом с так восхитившими его когда-то монументальными базиликами и торжественными колоннами клокотали визгливые рынки, а в белокаменных античных руинах ночевали грязные нищие. Он снова шёл по старым дорогам, где камни римской эпохи уже проваливались под копытами лошадей и колёсами повозок. С медленным караваном, который вез соль, ткани и стекло, он плёлся под жарким дневным солнцем и холодным ночным небом до Генуи, а оттуда на тесной палубе, пропахшей рыбой и смолой, под молитвы моряков добрался до Марселя. И через Франкию, страну монастырей, вина и вечных войн, шёл паломническими тропами, встречая по пути монахов, торговцев, наёмников, волков на дорогах и разбойников в лесах. И уже на севере страны, на пути из Парижа в Булонь — в суровом и пахнущем морем краю — он, ёжась от утреннего холода, увидел над дорогой туман, сливающийся с серым небом, и почувствовал, что наконец-то близок к дому. Под ледяным ветром ветхая лодка с мокрыми парусами доставила его в Дувр, а оттуда до Лондона через Кент вели грязные, разбитые дороги, идущие через деревни и монастыри, леса, холмы и поля. После яркого южного света, разноцветных мозаик и морской синевы родина казалась серой и неприглядной, как мокрый взъерошенный воробей рядом с пёстрым зимородком. И лица людей казались невыразительными, полустёртыми по сравнению с чеканными чертами и яркими глазами людей Юга. На этой земле он и сам больше походил на южанина — контрастом бледной кожи и чёрных волос, сросшимися тёмными бровями, крупным носом и резким профилем. И, наверное, в своей пыльной дорожной мантии стал еще больше похож на тех колдунов, которыми пугали деревенских детей дурные старухи, потому что, завидев его, они с криками бежали прочь с дороги.

И вот вершина последнего холма, с которого уже виден серый, дымный, шумный, пахнущий рыбой, углём и мокрым деревом Лондон. «Ты вернулся, твой путь закончен», — сказала ему дорога. «А теперь начинается судьба» — ответил он ей.

В пути у него было достаточно времени, чтобы думать, спорить с собой и решать — каким будет его первый и самый главный шаг в будущую жизнь. Он верил в себя, но не лишним было бы подстраховаться, заручиться удачным стечением обстоятельств. Вот только обстоятельствами он не может управлять и не может их контролировать, а значит… Значит надо перетянуть на свою сторону непредсказуемую Фортуну — ту слепую силу, которая влияет на ход событий. Для этого у него есть собственная сила — знания, и есть надёжный инструмент — магия. Он маг и алхимик, а алхимия в паре с магией может создать, повторить, воспроизвести всё, что есть на свете — хоть любовь, хоть солнечный свет, а значит с её помощью можно создать собственную, личную, прирученную удачу, действующую только для него одного. Он безусловно великий маг, у него впереди еще много-много лет жизни, и он еще много всякого успеет за эту жизнь сотворить, но начнёт именно с создания элексира удачи. И пусть этот элексир станет и его собственной возможностью беспрепятственно войти в новую жизнь, и шансом войти в неё не с пустыми руками и на голых словах, а с таким «пропуском», которым можно реально заинтересовать власть имущих.

Решено. Сначала он создаст то, что будет называться Benedictio Fortunæ — «Благословение Фортуны». А потом представит свою работу тому, кто сможет дать ему «Письмо о достоинстве и магическом мастерстве», то есть особую рекомендацию, которая откроет перед ним двери королевского дворца и позволит стать придворным магом. В сегодняшней Англии есть только один достойный королевский двор — двор Этельстана Уэссекского, и значит такое письмо надо получить от единственного Великого Магистра алхимии, мастера Годвина из аббатства Абингдон.

А чтобы сразу произвести должное впечатление и действительно получить необходимую рекомендацию от Магистра — он воспользуется собственным элексиром благословения Фортуны. Чтобы сама судьба в такой важный решающий момент провела его за руку по нужной дороге прямым путём. А там — через несколько лет он заработает себе имя и славу, получит достаточно средств, чтобы заниматься собственными исследованиями, несомненно совершит если и не великие, то весьма значительные открытия, создаст свою научную школу, наберёт учеников и войдёт в историю магии как один из самых значительных и известных магов своего времени. И пусть это всё еще далеко впереди, но первые шаги должны быть сделаны уже на этом, выбранном им, пути.

Итак, на ближайшие два-три месяца ему нужно место, где он бы мог работать над эликсиром. Самый реалистичный и во многом удобный вариант — какая-нибудь монастырская мастерская или келья при аббатстве, где есть лаборатория, библиотека, больница и комнатки в гостевых домах, и где он, предъявив выпускной перстень и цепь Мастера, получит всё необходимое для работы. Но там ему придётся помогать монахам в больничке, варить для них зелья, переводить и переписывать рецепты, а главное — они потом могут заявить права на элексир, созданный в их стенах. По тем же причинам ему не подойдёт угол под крышей дома какого-нибудь мелкого лорда, богатого горожанина или купца — уж там-то точно надо будет бесплатно лечить всю семью, составлять благовония, читать звёзды и помогать во всяких мелких делах. Для его нынешней цели скорее подойдёт тихий дом деревенского лекаря-котельщика или колдуна-травника — они будут счастливы иметь рядом столь учёного мужа, а за крупицы его знаний создадут все условия для работы да охотно поделятся инструментами и материалами. И уж точно не станут задавать лишних вопросов.

И действительно — старый лекарь из деревушки, расположенной на верхнем течении Темзы, принял Мастера алхимии как подарок судьбы, поселил в отдельно стоящей хижине, в которой даже имелась маленькая, но вполне достойная лаборатория, а к тому же и доступ к ингредиентам здесь — рядом с лесом и рекой да в нескольких часах пешего хода до Лондона — оказался практически неограниченным. А уж когда жители деревни узнали, что лекарский жилец — учёный колдун, который умеет лечить не только лихорадки, простуды да кашель, а одним взмахом своего чародейного прутка может вправить кость, снять «грудную стеснь» или затянуть рану от отскочившего топора… Да если бы он у них попросил перо сказочной птицы Глеовинн — они бы и перо ему это достали.

А вот с элексиром не ладилось. Слишком много было возможностей, слишком многие элементы давали вроде бы нужные сочетания свойств, но самый главный вопрос всё ещё оставался открытым.

Что, собственно, должен делать его элексир? На что именно влиять? В чём состоит и как проявляется это самое «благословение Фортуны»?

Возможно, магия элексира должна просто перебирать и оценивать варианты развития событий, выбирая из них наиболее благоприятные — те, что быстрее и проще приведут к цели, к осуществлению намерения. С помощью магии случайности становятся союзниками, препятствия легко обходятся или убираются с пути, а люди оказываются в нужном месте и в нужное время. И в этом случае магия — просто инструмент, усилитель, луч света, освещающий путь перед идущим.

В другом случае желание человека — лишь задающий направление вектор, а путь и конечную цель магия элексира выбирает сама. А потому она может повести к цели неожиданными обходными дорогами и петляющими путями — ведь Фортуна способна увидеть и оценить всю картину «сверху». Но тогда человек оказывается лишь марионеткой в её руках и должен, слепо доверившись, идти туда, куда она поведёт.

Мудрость судьбы или свобода воли? Дилемма, однако.

Но зато, как известно, правильно поставленный вопрос уже содержит в себе правильный ответ.

А это значит, что мудрость судьбы и свобода воли в элексире должны быть уравновешены.

Всё новые и новые листы пергамента покрывались строками алхимических знаков, цепочками рун и столбцами вычислений. Он менял ингредиенты, строил новые их последовательности, изменял их количество, вводил стабилизаторы и катализаторы, подводил разные вычисления под лунные фазы, под сроки сбора и под время суток. Он создал и рассчитал шкалы для оценки силы желания, оптимизации вероятностей и глубины вмешательства. Он расписал полную нумерологическую структуру, и, меняя значение переменных, исследовал влияние числовых значений силы желания на структуру вероятности событий. Это само по себе могло бы стать открытием, но сейчас ему было не до того. Он не мог понять — почему правильные ингредиенты в правильной последовательности и в правильном количестве не могут уравновесить магические свойства элексира? Что такого есть в ингредиентах помимо магических свойств, количества, времени добавления и способа сочетания?

И пришёл момент, когда он догадался.

Ингредиенты имеют не только массу, время и силу. У них еще есть… имена.

И он об этом знал всегда, а не просто понял здесь и сейчас. Потому что он — из квартала Каббалистов.

Имя — это буквы, буквы — это числа, числа — это смысл, а смысл — это влияние.

Нумерология учитывает только внешние условия, а Каббала проявляет внутренние смыслы.

Каждый элемент имеет собственный смысл, скрытый в его названии. Нужно разложить имя ингредиента на буквы, сложить их значения в итоговое число и сравнить его с Сефирой, чтобы понять истинную роль этого элемента в элексире.

И он способен сделать это, потому что ему, одному из немногих ходящих по земле, доступна Гематрия — первая ступень Каббалы — которую все мальчики его квартала начинали учить ещё в четырёхлетнем возрасте, каждое утро с опущенной головой заходя в класс, со стен которого на них смотрели буквы, похожие на рыболовные крючки.

…Холод каменных полов, согнутые над длинным столом спины детей, шорохи пергамента, суровый голос учителя и его мерно кивающая в такт словам голова, тишина, которая бывает громче крика, буквы, светящиеся на страницах, ритм слов и ритм мерцаний плавающей над столом свечи. И снова буквы — выпуклые и отбрасывающие тени; буквы пустые и буквы полные; буквы, переписанные сто раз в наказание и двести раз в поощрение; тексты, которые надо прочесть сначала справа налево, потом слева направо, потом в обратном порядке букв в словах и наконец в обратном порядке их числовых значений…

Наука, вбитая в голову на всю жизнь, потому что когда-то это и было его жизнью.

И он безусловно помнит численные смыслы букв, но вот чтобы сделать полноценные расчеты нужны книги, которых у него нет. Потому что буквы не просто сопряжены с числами, а потому что эти числа взаимодействуют в зависимости от того, где находится буква в слове и какие другие буквы стоят с ней рядом. Есть таблица переходов, где указано как именно каждая буква влияет на другие, но невозможно удержать в голове все двести тридцать шесть указанных в ней сочетаний. То есть, конечно, возможно, но за прошедшие десять лет эта таблица забилась куда-то в самый тёмный и пыльный уголок его памяти.

Но и дальше, при переходе от чисел к Сефирот, идут такие сложные пути, которые даже в книгах представлены как диаграммы, напоминающие карты звёздного неба.

Он столько лет пытался отбросить и забыть тайное учение своего племени. Он его вытеснил, спрятал даже от самого себя… А ведь именно оно может сделать его на голову выше прочих, выше даже самых ученых магов этой земли. Им — со всеми их зельями, чарами и формулами — подвластна лишь поверхность мира, а он, владеющий дополнительным секретным знанием, способен постичь его структуру.

Но для этого нужны книги. Те книги, которых не найти и в самых богатых магических библиотеках. Да даже если бы они там и были — найдутся ли на свете другие ученые маги, способные не просто прочесть и понять там написанное, но и использовать это в своих исследованиях?

И он знает, где сможет взять эти книги. Они ждут его под крышкой низкого и тяжёлого сундука с тугой железной задвижкой, потемневшего от времени и постоянно обновляемых охранных чар. А рядом с сундуком — грубая лавка, на которой часами сидел с книгой на коленях его отец, мерно качая головой в такт скользящему по строчкам пальцу. Невзрачный дом в безымянном переулке квартала Каббалистов, дом, в котором он родился и вырос.