2 - Фортуна улыбнулась виновато (джен)

Кривые запутанные улочки, даже днём уходящие куда-то в полумрак, а сейчас тускло освещенные редкими факельными фонарями. Старые дома из потемневшего от времени камня, их надстроенные этажи тенью нависают над нижними, а остроконечные крыши почти достают до низкого серого неба. Подвалы и подвальчики со стёртыми узкими ступенями, запертые на ночь двери, окошки с покосившимися ставнями.

Ничего не изменилось, всё такое же каким было и раньше, когда он еще называл это место своим.

Анклав колдунов. Замкнутая, отделённая от мира простецов территория магов. Крошечная и бесконечная. Даже большинство волшебников думают, что она состоит из двух-трёх длинных торговых улиц, за пределы которых им никогда нет нужды заглянуть. А ведь именно там, где заканчиваются эти всем известные лавки, магазинчики, конторы и трактиры — там начинаются лепящиеся друг к другу кварталы тех, на ком этот самый магический мир стоит. Кварталы тех, кто является его мышцами, потом, жилами, нервами, пальцами…

Сразу за последними хибарами Лютного переулка начинается улица Плавильщиков, мощенная крупным булыжником, на котором видны вмятины от тяжёлых тележных колёс и следы копыт. Здесь пахнет углём, старым железом и чем-то кислым, а за высокими стенами мастерских днём и ночью гудят, раскаляясь и остывая, жаркие печи, стучат молоты и стонет горячий металл. Единственный на всю улицу фонарь на кованой стойке светится тускло-жёлтым шаром, и это не живой огонь, а застывшее внутри стеклянной сферы заклинание света.

Дальше — переулок Мастеров, узкий и освещенный только редкими огнями в окнах. Дома в основном двухэтажные, с выступающими почти до дороги деревянными террасами, под навесами которых висят верёвки с сушёными травами и кореньями, сохнут вытканные за день полотнища тканей, дубятся едко пахнущие кожи. А двери здесь у всех массивные, дубовые, с железными петлями. На некоторых и сейчас, в полутьме, видны крупные вырезанные ремесленные символы — символы гончара, сапожника, пергаментника, ткача, травника. На этой улице тихо, слышен только звук пробегающего между домами ветра, да вот сейчас на одной из террас в такт его шагам качнулась, скрипнув, клетка со спящей совой, перевернувшейся во сне головой вниз.

Тёмный и короткий переулок Зеркальщиков. Несколько десятилетий не рождались тут новые мастера, а теперь уже, наверное, и некому их учить. Здесь когда-то делали зачарованные зеркала, от гигантских до крошечных карманных, но сейчас дома заброшены и заколочены, а покрытые отполированными металлическими пластинами крыши потускнели от дождей и времени. Даже ветер не пробегает вдоль пустых стен. Одна надежда — должны же были остаться книги, по которым можно будет когда-нибудь возродить ремесло. А ведь для этого сначала придётся снова изобретать стеклянные зеркала, до сих пор ещё неведомые миру простецов. Странный мир — в котором старые знания теряются быстрее, чем появляются новые…

А следующая улочка тут же ударила по чувствительному носу целым букетом запахов, среди которых преобладал резкий землистый, с нотками грибов и гнили. Квартал Сборщиков — тех, кто собирает и заготавливает «живые» алхимические ингредиенты: траву, кору, слизь, перья, щупальца, хвосты, селезёнки, корни, цветы… И часть этого богатства даже привычные к запахам сборщики предпочитают всё-таки хранить снаружи — вдоль стен стоят корзины, накрытые плотными крышками и специальными заклинаниями, чтобы защитить содержимое от вечно шныряющих тут крыс.

Самая широкая из улиц — улица Котельщиков, которых теперь чаще называют зельеварами. А широкая она потому, что с двух сторон от булыжной мостовой идут глубокие каналы для стока зельеварческих отходов, и даже сейчас, поздним вечером, над стоками этими клубится пар. Во многих окнах виден свет масляных ламп или магических светящихся шаров — котельщики работают и по ночам, ведь есть зелья, которые должны быть сварены именно в тёмное время. А вон за тем окном мелькают сине-зелёные вспышки — кто-то варит нестабильное зелье или просто экспериментирует с составом. И здесь тоже у каждого входа сохнут или остывают разнокалиберные котлы, и тоже развешены на верёвках и в корзинках сушёные ингредиенты вперемешку с чьими-то корнями и хвостами.

Он идёт самым коротким путём, он когда-то проходил этот путь чуть ли не ежедневно. Здесь всюду ступала его нога, и каждый булыжник на этой мостовой он уже видел в своём прошлом много-много раз. Он может мысленно, дом за домом, пройти и оставшийся в стороне квартал Артефакторов, и расположенную ещё дальше отсюда улицу Ритуалистов. И здесь и там всё так же, как и в его детстве, как было десятилетиями до него и как осталось после того, как он навсегда ушёл отсюда. Тут ничего не поменялось за те годы, когда под ноги ложились совсем другие дороги.

Мягкое янтарное свечение — вот уже и так любимый им когда-то квартал Переписчиков. Тихие прямые улочки, мостовые которых сами приглушают шаги. Здесь всё освещено тёплым рассеянным светом, это у каждого дома висит стеклянный шар с застывшей внутри руной Соул — руной света. И запах, запах — свежий пергамент, рыбный клей, дымок свечей из пчелиного воска и лёгкая нота сушёных трав, которыми мастера натирают пальцы, чтобы не оставлять жирных следов. Тут на каждой двери резной символ гильдии — перо, пробивающее круг — знак переписчиков, работающих с магическими текстами. Особая улица с особой традицией: переписчики и переплётчики вывешивают за окна обрезки пергамента, кожи и нитей, чтобы «мир помнил» их работу. Сейчас, став взрослым, он понимает это по-другому: книги — память мира, книги — сама способность мира помнить.

А вот уже и та самая, никому не видная, ничем не обозначенная, но так явно ощутимая граница, за которой начинается его родной квартал, окраина магического анклава. И вряд ли эту границу по доброй воле когда-либо переступил хоть один житель тех улочек, что остались сейчас у него за спиной.

Квартал Каббалистов.

Их сторонятся, им шепчут в спины, они из века в век живут здесь по праву магии, они маги, они родились на этой земле, но они всё равно были, есть и будут чужаками.

«Печать незриму не стереть с лица» — как написано в одной из их древних Книг.

Он переступил невидимый рубеж и остановился, оглядываясь по сторонам.

Казалось бы, перед ним такие же мощенные булыжником улочки с низкими двухэтажными домами и масляными фонарями. Но камни мостовой уложены по числовым схемам, кратным десяти или двадцати двум, чтобы отражать структуру алфавита и Сефирот. Но окна домов непривычно высокие, потому что традиция велит «делать окно на высоту поднятой руки, держащей книгу». А фонари здесь низкие и с металлическими отражателями, направляющими свет вниз, чтобы, стоя под фонарём, можно было читать или писать. А у каждого входа стоит каменная чаша с растворённой в воде солью, в которую, заходя в дом, надо окунуть пальцы, чтобы «смыть хаос чужого мира».

Уж здесь-то наверняка ничего не изменилось с того дня, когда он отсюда ушёл — в день своего совершеннолетия ушёл из дома, из семьи, от всего этого убожества окраины магического мирка. Ушёл из душной ешивы, в стенах которой даже великие тайны каббалы были опошлены убогим бытом, некрасивыми лицами вокруг, плесенью на страницах святых книг. От этих седых бород, которые почему-то считались символами великой учёности и вселенской мудрости. От этой их непоколебимой уверенности, что никакие иные науки и знания не достойны не только изучения, но даже упоминания о них, что только они, эти седые бороды, являются единственными носителями истины и света, а их учение — единственной сутью магии и смыслом жизни. Даже доставшийся им магический дар они считали просто еще одним подтверждением своего величия, доказательством своей отдельности и непохожести, своего исключительного права на тайные знания и на единственное доступное им толкование вселенских и человеческих законов.

И эту свою исключительность они всячески лелеяли и подчёркивали, ревностно охраняя учение и его тайны, относясь к любому иноверцу с опаской и пренебрежением, брезгливо кривясь от одного упоминания простецов.

А магию — эту живую и неисчерпаемую силу, непознанную и могучую — они, с одной стороны, выхолащивали до уровня сухих застывших символов и цифр, а с другой стороны опускали до уровня простого бытового навыка — умения без усилий разжечь огонь или укрыться в непогоду от дождя.

Но он, родившийся и выросший тут, растворенный, казалось бы, в воздухе и запахе этого клочка земли, сумел распрямиться и вырваться из удушливой паутины, из унылой безнадёжности, из невозможности получить здесь то, к чему на самом деле стремилась его душа.

Это было десять лет назад. О, нет, уже почти одиннадцать!

Он опустил голову и прикрыл глаза, пытаясь собраться с духом, чтобы пройти те две сотни шагов, которые сейчас отделяли его от дома, который был ему родным, но о котором ни разу за эти годы не вспоминал даже во сне.

Тогда, уйдя отсюда, он три месяца шёл пешком без гроша в кармане, а из снаряжения у него были лишь крепкие башмаки, волшебная палочка, отчаянная надежда, хорошо подвешенный язык да непомерные амбиции. Через Кент он, дивясь густоте лесов и широте полей, в одиночестве дошёл до Дувра, а там прибился к горстке монахов-паломников, и вместе с ними на крошечном, скачущем на волнах Ла Манша кораблике впервые молился чужим морским богам, впервые услышал латинскую и французскую речь и впервые увидел астролябию. Идя из Булони в Лион, он встречал наёмников, торговцев и паломников, среди которых было немало магов, общаясь с которыми он понял, что мир ещё шире, чем ему представлялось, а магия — это не тайна и не единая традиция, а самые разные знания, помноженные на самые разные умения. На узких тропинках даже летом заснеженных Альп он столкнулся с группой отъявленных разбойников, сумел завоевать их доверие и многому у них научился за недолгий совместный путь, приведший его к монастырю Святого Бернара, где старый монах, признавший в нём мага, определил всю его дальнейшую судьбу. «Если ищешь знания — иди к морю. Туда, где апельсины цветут зимой», — сказал он, и на старой карте Италии показал ему Салерно.

И, спустившись с Альп, он попал в другой мир — мир старых римских дорог, окутанных запахами трав и невиданных растений, залитых солнцем городов из разноцветного камня с мозаичными мостовыми. Он встречал на пути арабских купцов и греческих монахов, всматривался в странную гармонию античных руин, по вывескам учил алхимические символы, и там же, в дороге, стал понимать латынь. Милан, Пьяченца, Рим, Неаполь…

Он пришёл туда, в сердце старинного края Лангобардов, где на окраине Салерно, на склоне Монте-Бондино, стояло невзрачное здание Медицинской школы, под вывеской которой скрывалась первая и единственная Schola Arcana — тайная школа магии — прообраз всех грядущих европейских университетов. Здесь, в пространственном кармане, прятался от мира большой городской квартал, когда-то разрушенный землетрясением, восстановленный магами и тайно выкупленный покровителями школы.

Тут, на перекрёстке греческой, арабской и латинской традиций, и было то идеальное место, где магия сливалась с медициной, астрологией и натурфилософией, пропитывалась ими и рождала новые знания. В здешнюю библиотеку стекались все медицинские, философские и алхимические трактаты, здесь хранились рядом античные свитки и арабские манускрипты, и если бы тут зазвучали голоса из ушедших времён, то в них смешались бы звуки всех языков — арамейского, греческого, латыни, иврита, арабского, языков саксов, бриттов, франков, алеманнов…

Он тогда сумел найти скрытый вход в школу и даже смог его открыть, а на вопрос «Кто ты? Назови своё истинное имя», ответил:

— Меня зовут Элиэзер бен-Элиэзер, я маг из Лондона и пешком пришёл сюда, чтобы учиться.

— Заходи, — было сказано ему. — Если человек пришел сюда из Лондона пешком, то он уже достоин.

Он провёл в Schola Arcana десять лет. Он исходил здесь столько гулких каменных коридоров и столько длинных галерей с арками, что его тень навсегда въелась в эти стены. Он сидел во внутренних двориках, вдыхая померанцевый запах цветущих апельсиновых деревьев. Он спускался в лаборатории, спрятанные в подземных римских цистернах, и склонялся там над мраморными столами. Он развернул бесчисленное множество свитков и перевернул несметное число книжных страниц под витражными окнами библиотеки. Он закончил здесь два магических факультета — Ars Medica и Ars Occulta — факультеты Медицинской магии и Скрытых искусств. Он сдал экзамен на звание Мастера алхимии и надел на палец кольцо выпускника с символом школы. Всем известный Уроборос — змей, кусающий собственный хвост — но на этом символе у змея есть крылья, потому что знание вечно и бесконечно только тогда, когда оно стремится вверх и дальше.

И теперь ему тоже надо было идти вверх и дальше, но вот куда именно?

Остаться здесь, в Салерно, стать преподавателем или исследователем? Но это значит вновь заключить себя в устоявшиеся границы, соблюдать уже давно существующие традиции, раствориться в них.

Пойти на Восток, в те земли, где алхимия на высоте и почитается величайшей из наук — в Багдад, в Каир? Но там хватает алхимиков и без него, там он будет лишь одним из многих. И там придётся с нуля начинать путь к имени, достатку и славе, вновь проходить некое «ученичество». К тому же он не чувствует себя человеком Востока, ему чуждо это особое восточное мироощущение.

Вернуться в Англию? А почему бы и нет?

С точки зрения магии его родина — незаполненная ниша. Магия в Англии — это разрозненные рукописные хроники, опыт монастырских колдунов, знания травников и знахарей, кое-как применяемые рунные традиции, остатки наследия кельтов и друидов, а в основном — передаваемые от родителей детям семейные умения творить пару-тройку заклинаний. Но при этом там есть то, чего нет в той же Италии — есть древние места силы, есть кельтские холмы, римские и саксонские курганы, дольмены и леса, где ещё живут старые духи. И время как раз сейчас наступило такое — время перемен, смены династий, разрушительных датских набегов, объединения мелких королевств, развития торговли и роста городов. А в такую эпоху маги могут подняться очень высоко. Не все, конечно, но у него безусловно есть шанс преуспеть. И для начала он вполне может стать придворным магом крупного эрла или даже короля — стать его врачом, астрологом, алхимиком и советником, и получить за это покровительство и собственную землю, возможности иметь лабораторию для исследований и учеников для передачи опыта.

Ну что ж, так тому и быть. Солнечный Юг дал ему знания и веру в себя, а туманный Север даст ему имя, славу и власть.

Он ушёл из Салерно таким же одиноким путником, каким и пришёл сюда десять лет назад. Он и в этих стенах чувствовал себя чужаком, временным обитателем, пришельцем из другого мира. Иным. Он уже достаточно хорошо знал себя, и понимал, что способен легко привыкнуть к месту и к людям, но вряд ли когда-нибудь сможет действительно прикипеть душой к кому-либо, стать где-то и для кого-то «своим». И ещё он понимал, что это скорее преимущество, чем недостаток.

Обратный путь снова вёл через Рим, в котором он теперь увидел одновременно и величие и разруху: рядом с так восхитившими его когда-то монументальными базиликами и торжественными колоннами клокотали визгливые рынки, а в белокаменных античных руинах ночевали грязные нищие. Он снова шёл по старым дорогам, где камни римской эпохи уже проваливались под копытами лошадей и колёсами повозок. С медленным караваном, который вез соль, ткани и стекло, он плёлся под жарким дневным солнцем и холодным ночным небом до Генуи, а оттуда на тесной палубе, пропахшей рыбой и смолой, под молитвы моряков добрался до Марселя. И через Франкию, страну монастырей, вина и вечных войн, шёл паломническими тропами, встречая по пути монахов, торговцев, наёмников, волков на дорогах и разбойников в лесах. И уже на севере страны, на пути из Парижа в Булонь — в суровом и пахнущем морем краю — он, ёжась от утреннего холода, увидел над дорогой туман, сливающийся с серым небом, и почувствовал, что наконец-то близок к дому. Под ледяным ветром ветхая лодка с мокрыми парусами доставила его в Дувр, а оттуда до Лондона через Кент вели грязные, разбитые дороги, идущие через деревни и монастыри, леса, холмы и поля. После яркого южного света, разноцветных мозаик и морской синевы родина казалась серой и неприглядной, как мокрый взъерошенный воробей рядом с пёстрым зимородком. И лица людей казались невыразительными, полустёртыми по сравнению с чеканными чертами и яркими глазами людей Юга. На этой земле он и сам больше походил на южанина — контрастом бледной кожи и чёрных волос, сросшимися тёмными бровями, крупным носом и резким профилем. И, наверное, в своей пыльной дорожной мантии стал еще больше похож на тех колдунов, которыми пугали деревенских детей дурные старухи, потому что, завидев его, они с криками бежали прочь с дороги.

И вот вершина последнего холма, с которого уже виден серый, дымный, шумный, пахнущий рыбой, углём и мокрым деревом Лондон. «Ты вернулся, твой путь закончен», — сказала ему дорога. «А теперь начинается судьба» — ответил он ей.

В пути у него было достаточно времени, чтобы думать, спорить с собой и решать — каким будет его первый и самый главный шаг в будущую жизнь. Он верил в себя, но не лишним было бы подстраховаться, заручиться удачным стечением обстоятельств. Вот только обстоятельствами он не может управлять и не может их контролировать, а значит… Значит надо перетянуть на свою сторону непредсказуемую Фортуну — ту слепую силу, которая влияет на ход событий. Для этого у него есть собственная сила — знания, и есть надёжный инструмент — магия. Он маг и алхимик, а алхимия в паре с магией может создать, повторить, воспроизвести всё, что есть на свете — хоть любовь, хоть солнечный свет, а значит с её помощью можно создать собственную, личную, прирученную удачу, действующую только для него одного. Он безусловно великий маг, у него впереди еще много-много лет жизни, и он еще много всякого успеет за эту жизнь сотворить, но начнёт именно с создания элексира удачи. И пусть этот элексир станет и его собственной возможностью беспрепятственно войти в новую жизнь, и шансом войти в неё не с пустыми руками и на голых словах, а с таким «пропуском», которым можно реально заинтересовать власть имущих.

Решено. Сначала он создаст то, что будет называться Benedictio Fortunæ — «Благословение Фортуны». А потом представит свою работу тому, кто сможет дать ему «Письмо о достоинстве и магическом мастерстве», то есть особую рекомендацию, которая откроет перед ним двери королевского дворца и позволит стать придворным магом. В сегодняшней Англии есть только один достойный королевский двор — двор Этельстана Уэссекского, и значит такое письмо надо получить от единственного Великого Магистра алхимии, мастера Годвина из аббатства Абингдон.

А чтобы сразу произвести должное впечатление и действительно получить необходимую рекомендацию от Магистра — он воспользуется собственным элексиром благословения Фортуны. Чтобы сама судьба в такой важный решающий момент провела его за руку по нужной дороге прямым путём. А там — через несколько лет он заработает себе имя и славу, получит достаточно средств, чтобы заниматься собственными исследованиями, несомненно совершит если и не великие, то весьма значительные открытия, создаст свою научную школу, наберёт учеников и войдёт в историю магии как один из самых значительных и известных магов своего времени. И пусть это всё еще далеко впереди, но первые шаги должны быть сделаны уже на этом, выбранном им, пути.

Итак, на ближайшие два-три месяца ему нужно место, где он бы мог работать над эликсиром. Самый реалистичный и во многом удобный вариант — какая-нибудь монастырская мастерская или келья при аббатстве, где есть лаборатория, библиотека, больница и комнатки в гостевых домах, и где он, предъявив выпускной перстень и цепь Мастера, получит всё необходимое для работы. Но там ему придётся помогать монахам в больничке, варить для них зелья, переводить и переписывать рецепты, а главное — они потом могут заявить права на элексир, созданный в их стенах. По тем же причинам ему не подойдёт угол под крышей дома какого-нибудь мелкого лорда, богатого горожанина или купца — уж там-то точно надо будет бесплатно лечить всю семью, составлять благовония, читать звёзды и помогать во всяких мелких делах. Для его нынешней цели скорее подойдёт тихий дом деревенского лекаря-котельщика или колдуна-травника — они будут счастливы иметь рядом столь учёного мужа, а за крупицы его знаний создадут все условия для работы да охотно поделятся инструментами и материалами. И уж точно не станут задавать лишних вопросов.

И действительно — старый лекарь из деревушки, расположенной на верхнем течении Темзы, принял Мастера алхимии как подарок судьбы, поселил в отдельно стоящей хижине, в которой даже имелась маленькая, но вполне достойная лаборатория, а к тому же и доступ к ингредиентам здесь — рядом с лесом и рекой да в нескольких часах пешего хода до Лондона — оказался практически неограниченным. А уж когда жители деревни узнали, что лекарский жилец — учёный колдун, который умеет лечить не только лихорадки, простуды да кашель, а одним взмахом своего чародейного прутка может вправить кость, снять «грудную стеснь» или затянуть рану от отскочившего топора… Да если бы он у них попросил перо сказочной птицы Глеовинн — они бы и перо ему это достали.

А вот с элексиром не ладилось. Слишком много было возможностей, слишком многие элементы давали вроде бы нужные сочетания свойств, но самый главный вопрос всё ещё оставался открытым.

Что, собственно, должен делать его элексир? На что именно влиять? В чём состоит и как проявляется это самое «благословение Фортуны»?

Возможно, магия элексира должна просто перебирать и оценивать варианты развития событий, выбирая из них наиболее благоприятные — те, что быстрее и проще приведут к цели, к осуществлению намерения. С помощью магии случайности становятся союзниками, препятствия легко обходятся или убираются с пути, а люди оказываются в нужном месте и в нужное время. И в этом случае магия — просто инструмент, усилитель, луч света, освещающий путь перед идущим.

В другом случае желание человека — лишь задающий направление вектор, а путь и конечную цель магия элексира выбирает сама. А потому она может повести к цели неожиданными обходными дорогами и петляющими путями — ведь Фортуна способна увидеть и оценить всю картину «сверху». Но тогда человек оказывается лишь марионеткой в её руках и должен, слепо доверившись, идти туда, куда она поведёт.

Мудрость судьбы или свобода воли? Дилемма, однако.

Но зато, как известно, правильно поставленный вопрос уже содержит в себе правильный ответ.

А это значит, что мудрость судьбы и свобода воли в элексире должны быть уравновешены.

Всё новые и новые листы пергамента покрывались строками алхимических знаков, цепочками рун и столбцами вычислений. Он менял ингредиенты, строил новые их последовательности, изменял их количество, вводил стабилизаторы и катализаторы, подводил разные вычисления под лунные фазы, под сроки сбора и под время суток. Он создал и рассчитал шкалы для оценки силы желания, оптимизации вероятностей и глубины вмешательства. Он расписал полную нумерологическую структуру, и, меняя значение переменных, исследовал влияние числовых значений силы желания на структуру вероятности событий. Это само по себе могло бы стать открытием, но сейчас ему было не до того. Он не мог понять — почему правильные ингредиенты в правильной последовательности и в правильном количестве не могут уравновесить магические свойства элексира? Что такого есть в ингредиентах помимо магических свойств, количества, времени добавления и способа сочетания?

И пришёл момент, когда он догадался.

Ингредиенты имеют не только массу, время и силу. У них еще есть… имена.

И он об этом знал всегда, а не просто понял здесь и сейчас. Потому что он — из квартала Каббалистов.

Имя — это буквы, буквы — это числа, числа — это смысл, а смысл — это влияние.

Нумерология учитывает только внешние условия, а Каббала проявляет внутренние смыслы.

Каждый элемент имеет собственный смысл, скрытый в его названии. Нужно разложить имя ингредиента на буквы, сложить их значения в итоговое число и сравнить его с Сефирой, чтобы понять истинную роль этого элемента в элексире.

И он способен сделать это, потому что ему, одному из немногих ходящих по земле, доступна Гематрия — первая ступень Каббалы — которую все мальчики его квартала начинали учить ещё в четырёхлетнем возрасте, каждое утро с опущенной головой заходя в класс, со стен которого на них смотрели буквы, похожие на рыболовные крючки.

…Холод каменных полов, согнутые над длинным столом спины детей, шорохи пергамента, суровый голос учителя и его мерно кивающая в такт словам голова, тишина, которая бывает громче крика, буквы, светящиеся на страницах, ритм слов и ритм мерцаний плавающей над столом свечи. И снова буквы — выпуклые и отбрасывающие тени; буквы пустые и буквы полные; буквы, переписанные сто раз в наказание и двести раз в поощрение; тексты, которые надо прочесть сначала справа налево, потом слева направо, потом в обратном порядке букв в словах и наконец в обратном порядке их числовых значений…

Наука, вбитая в голову на всю жизнь, потому что когда-то это и было его жизнью.

И он безусловно помнит численные смыслы букв, но вот чтобы сделать полноценные расчеты нужны книги, которых у него нет. Потому что буквы не просто сопряжены с числами, а потому что эти числа взаимодействуют в зависимости от того, где находится буква в слове и какие другие буквы стоят с ней рядом. Есть таблица переходов, где указано как именно каждая буква влияет на другие, но невозможно удержать в голове все двести тридцать шесть указанных в ней сочетаний. То есть, конечно, возможно, но за прошедшие десять лет эта таблица забилась куда-то в самый тёмный и пыльный уголок его памяти.

Но и дальше, при переходе от чисел к Сефирот, идут такие сложные пути, которые даже в книгах представлены как диаграммы, напоминающие карты звёздного неба.

Он столько лет пытался отбросить и забыть тайное учение своего племени. Он его вытеснил, спрятал даже от самого себя… А ведь именно оно может сделать его на голову выше прочих, выше даже самых ученых магов этой земли. Им — со всеми их зельями, чарами и формулами — подвластна лишь поверхность мира, а он, владеющий дополнительным секретным знанием, способен постичь его структуру.

Но для этого нужны книги. Те книги, которых не найти и в самых богатых магических библиотеках. Да даже если бы они там и были — найдутся ли на свете другие ученые маги, способные не просто прочесть и понять там написанное, но и использовать это в своих исследованиях?

И он знает, где сможет взять эти книги. Они ждут его под крышкой низкого и тяжёлого сундука с тугой железной задвижкой, потемневшего от времени и постоянно обновляемых охранных чар. А рядом с сундуком — грубая лавка, на которой часами сидел с книгой на коленях его отец, мерно качая головой в такт скользящему по строчкам пальцу. Невзрачный дом в безымянном переулке квартала Каббалистов, дом, в котором он родился и вырос.

Он поднялся на две ступени, ведущих к двери — низкой, тяжёлой с выпуклой буквой Имени над косяком — и медленно поднял руку, чтобы прикоснуться к такому знакомому железному кольцу на скобе.

Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

Мать стояла в проёме — сухая, прямая, с такими же как у него резкими чертами лица и тёмными, почти сросшимися бровями. Она смотрела на него так, будто он был соседской собакой, случайно забредшей на её порог.

— Ты осмелился вернуться, — сказала она наконец. — Вернуться после того, как мы провели обряд разрыва, отрекаясь от потерянного сына. После того как, иссохнув от горя, ушёл в благословенную память твой отец.

Он не ответил. Внутри всё застыло, но он не позволил себе ни жеста, ни слова. Просто стоял, расправив плечи и глядя ей в глаза.

— Служишь им, да? — продолжила она. — Иноверцам. Простецам. Тем варварам, что поклоняются своим раскрашенным идолам. Ты, мой сын, —служишь им. Ты, которому мы дали святое имя Элиэзер. Как называют тебя твои новые хозяева? Это они позволили тебе вернуться сюда?

— У меня нет хозяев, — наконец-то смог произнести он, и горло дёрнулось, впуская в себя звуки родного языка, на котором он не говорил уже больше десяти лет. — Я пришёл для того, чтобы забрать отцовские книги, принадлежащие мне по праву. А люди называют меня Элазаром.

— Презренное имя маггла или язычника. Ты предал наши законы и живёшь по законам чужим, а у любого предателя есть хозяева, их не может не быть. А вот знают ли они, что ты Говорящий, что ты знаешь змеиный язык? Молчишь? Ты предал нас и обманываешь их. Мне стыдно, что я привела в мир такого сына.

— Но святая Книга Коэлет учит, что позволено нам отходить от Его законов ради исполнения заповедей сохранения жизни и во имя высшего познания. Да и нет великого греха в том, чтобы хитрить перед простецами и иноверцами ради сохранения и приращения магических знаний, — произнёс он, и даже сам почти поверил в то, что сказал.

Не спрашивая разрешения и осторожно обойдя стоящую на пороге мать, он прошёл внутрь. Дом встретил его всё тем же полузабытым запахом неподвижного времени — свечного воска, тушёных бобов и застоявшегося воздуха — и теми же тенями в тёмных углах.

— Мне нужны книги, — сказал он. — Отцовские.

Мать усмехнулась — коротко и безрадостно.

— Ты всё такой же, — сказала она, неотрывно глядя ему в глаза. — Холодный. Упрямый. Ты всегда был непонятен мне, Элиэзер, сын Элиэзера, мой изворотливый и двоедушный сын. Ты был рождён, чтобы стать одним из нас — носителем мудрости, хранителем знаний, источником света. Звеном в цепи, идущей через века от твоих предков к твоим потомкам. А ты разорвал эту цепь, предав законы Бога, рода и магии, ты забрал себе всё то, что получил при рождении лишь взаймы — чтобы передать потом дальше, отдать своим детям. И даже свой великий магический дар ты растратишь среди тех мошенников и разбойников, которые машут палочками направо и налево, показывают дешевые фокусы, развлекая и обманывая ничтожных мира сего.

Она наконец отвела от него взгляд и ушла в заднюю комнату, откуда вернулась с тяжелым полотняным мешком, укреплённым кожаными вставками.

— Возьми свои книги, — сказала она. — они принадлежат тебе по праву крови и всё равно никому, кроме тебя, не откроются. А я не наследница, я им только хранительница. Была. И уйди, мой лицемерный бывший сын, толкующий святые заповеди так, как это выгодно тебе. Иди откуда пришёл и живи там по чужим законам. И пусть твои потомки, если они у тебя будут, станут достойнее тебя и не предадут веры своих предков. И ещё…

Она разжала ладонь, на которой лежал медальон Говорящего. Старое красное золото, на крышке две изогнувшиеся, словно в танце, змейки. Он помнил его на отцовской груди, и помнил как отец рассказывал, что медальон запоминает всех, кто его носил, и что первая из двух змеек — это знак носителя, а вторая — знак рода.

Мать смотрела на медальон слишком долго, словно не решаясь его отдать.

— Возьми, — сказала она наконец. — Ты его сын. Хоть этого у тебя не отнять.

Он осторожно взял тяжёлую золотую полусферу, а она отдёрнула свою руку от его пальцев, словно обожглась.

— Иди, — повторила она. — Живи среди тех, кого ты выбрал. Пусть они и будут твоей семьёй. А я… я тебя похоронила. И второй раз хоронить не стану, — в её голосе не было ни боли, ни гнева — только усталость.

Он молча взял мешок с книгами и медальон, повернулся к двери, дёрнул её и вышел прочь.

И ушёл, не ускоряя шаг, но и не позволяя себе задержаться. Позади остался дом, который давно не был его домом. И мать, которую он бросил дважды.

От финального нагревания зелье в котле забурлило, задышало голубыми струйками пара и приобрело золотистый цвет лугового мёда — стало таким, как и должно было стать по его расчётам. Каменный рабочий стол был завален ступками с остатками растёртых скорлупок и корней, ножами и досками, еще липкими от сока растений. Свечи оплывали, потрескивая, а окно его хижины — проём в стене, затянутый коровьим пузырём — покрылось запотевшими каплями.

Погасив огонь под котлом, он сдвинул в сторону пузырьки и мешочки с ингредиентами и сел прямо на грязный стол, свесив ноги и откинув голову.

Он сделал это. Он создал Benedictio Fortunæ, он сварил элексир Благословения Фортуны.

Позади долгие часы раздумий и расчётов, вычислений и прохождения путей от чисел к Сефирот. А через Сефирот числа раскрыли имена и стали состоянием, перешли в значения и смыслы, объединились в единственно возможную связь и открыли Путь, записанный теперь острым и клонящимся влево почерком на листке обычного дешёвого пергамента:

1. Яйцо огневицы (пеплозмея) — כתר (Кетер) — воля и искра, высшее намерение, пробуждение удачи;

2. Хрен + медленный нагрев — גבורה (Гвура) — сила и очищение, активизация воли, разрушение препятствий;

3. Сок морского лука + энергичное перемешивание — נצח (Нецах) — движение и предвидение, поток энергии, усиление чувствительности и интуиции;

4. Щупальца растопырника + быстрый нагрев — הוד (Ход) — форма и трансформация, преображение, соединение с глубинными образами и желаниями;

5. Настойка чабреца + медленное перемешивание — חסד (Хесед) — милосердие, смягчение, благословение, раскрытие пути;

6. Скорлупа оккамия + медленное перемешивание + быстрый нагрев — תיפארת (Тиферет) — гармония и баланс, соединение противоположностей;

7. Порошок руты + энергичное перемешивание — יסוד (Йесод) — связь между желаниями и реальностью, стабилизация намерения;

8. Финальное нагревание — מלכות (Малхут) — проявление и завершение, материализация удачи, закрепление результата.

Он сделал это, но теперь само зелье должно показать ему, что оно такое на самом деле. Перед тем как самому его использовать, нужно убедиться, что оно работает так как было задумано, а не так как оно «решило само» — что магия зелья скользит по пути цели и намерений, выбирая наилучший путь и уводя от опасностей и неудач, что оно не привязывает возможную удачу к чьей-то чужой воле и не затуманивает разум, подменяя истинную, глубинную цель каким-то сиюминутным успехом. И это не трусость и не лишняя предосторожность — это необходимая проверка, на которую можно и нужно будет сослаться при представлении работы Великому Магистру.

В ближайшем орешнике он манящими чарами поймал одну из водившихся там во множестве белок — пушистого тёмно-каштанового зверька с кисточками на ушах. Слегка оглушил Конфудусом, чтоб не сбежала и не кусалась, посадил на ладонь, погладил пальцем по бархатной шёрстке и осторожно, с кончика куриного пера, капнул ей в рот одну каплю зелья. Ещё раз успокаивающе погладил, покачал в ладони — и, размахнувшись, зашвырнул на середину находящегося рядом небольшого деревенского пруда.

Не умеющая плавать белка хаотично забила лапами по воде и задрала мордочку как можно выше, но маленькое тельце неуклонно заваливалось вбок, а намокший хвост и вовсе потянул вниз. Её рывки над поверхностью становились всё реже, а движения лапками всё беспорядочнее, но в этот момент неведомо откуда подувший ветер сорвал сухую ветку со склонившейся над краем пруда ольхи и забросил её в воду, чудом не угодив несчастному зверьку прямо по голове. Тонущая белка вцепилась коготками в спасительницу и вползла на неё, подтягиваясь, как по стволу дерева. Бессильно распластавшись по ветке, она вместе с ней придрейфовала к краю пруда, спрыгнула на землю, отряхнулась облачком брызг и благополучно скрылась в траве.

А он довольно кивнул головой, потёр ладони и поспешил в свою хижину — зафиксировать результаты первого испытания.

Вторая проверка задумывалась посложнее, а подопытным стало более крупное животное — кролик. Их разводил у себя на заднем дворе хозяин местного придорожного трактира. Кролики жили там в просторном загоне, а хозяин еженедельно отбирал семерых из них и отсаживал в отдельно стоящую небольшую клетку — чтобы последние дни, перед тем как попасть в жаркое, не бегали и не растрясали накопленный жирок. И уже из этой тесной клетки мальчишка-подручный каждое утро наугад вытаскивал за уши очередного кандидата на попадание в жаровню рядом с кореньями, травами и луком-пореем.

Один из семи уже отобранных на грядущую неделю кроликов получил из тонкой камышовой трубочки две капли золотистого элексира в рот и жёлто-оранжевое пятно от сока чистотела под правой передней лапой — чтобы метка не бросалась в глаза подручному трактирщика и никак не влияла на его ежеутренний выбор жертвы кухонного ножа.

И поскольку он пока мог только предполагать, что элексир действует примерно сутки после приёма, то наведывался к клетке каждое утро, чтобы проверить своего подопытного, которому неожиданно даже для себя самого дал имя Хопп, и влить тому в рот еще одну золотистую каплю. Впрочем, кролик совсем не возражал против его визитов, спокойно шёл в руки, и, беспрестанно двигая носом, давал себя погладить и почесать за ушами. Надо ли говорить, что к концу шестого дня его Хопп остался последним и единственным обитателем клетки приговорённых.

Что ж, можно было считать, что и второе испытание прошло успешно и что его элексир уверенно выбирает из независимых равновероятных событий самое благоприятный вариант. Он в последний раз погладил кролика, дружески пихнул его на прощание в бок и ушёл, уверенный в том, что завтра его подопытный окажется на тарелках в окружении гарнира из тушёной репы. Но здесь он ошибся.

Поздним вечером в трактире разгорелась нешуточная драка между случайными посетителями — наёмниками, «волками-дороги» в латаных шерстяных плащах — и местными мужиками в грязных сапогах, потягивающими эль из гигантских глиняных кружек до самого позднего часа, чтоб только не возвращаться в тёмный дом со сварливой женой и орущими детьми. По какому-то невнятному поводу ножи людей дороги скрестились с дубинками, а то и с топорами людей земли, а бросившийся их разнимать хозяин трактира получил то ли от чужих, то ли от своих такой удар по голове, что пару дней даже не мог сам подняться, чтобы дойти до поганого ведра. Трактир больше недели простоял закрытым, а меченого кролика Хоппа вышвырнули из клетки назад в общий загон, чтобы не кормить его отдельно.

Элексир не просто работал и управлял вероятностями. Можно было предположить, что он формировал события…

И пора было переходить к проверке на людях.

Первый случай представился буквально на следующий день. Он зашёл к приютившему его деревенскому знахарю и поневоле стал свидетелем разговора этого знахаря с местным гончаром. Сын гончара — парень вспыльчивый и горячий — подрался с мужиком из соседнего двора, да не просто подрался, а сломал тому руку и пару рёбер, что уже считалось серьёзным увечьем, поскольку не позволяло какое-то время работать, а потому за это отцу драчуна полагалось выплатить соседу виру — внушительную денежную компенсацию. Призванный на суд староста деревни собрал свидетелей, выслушал обе стороны и в тот же час объявил огромную по деревенским меркам сумму штрафа. И собрать эти деньги надо было в три дня — а иначе община имела право забрать в счёт виры скот и домашний скарб, да ещё и запретить пользоваться общинным колодцем или общим выпасным полем. Денег у местных жителей не водилось, а ближайшим местом, где можно было получить серебро, оставался рынок в Личлейде, находящийся в полном дне пути вверх по Темзе. И выходило, что гончару надо срочно идти туда и вести на продажу только-только подросшего к лету ладного и крепкого жеребца — огромную ценность в деревенском хозяйстве — с которым у семьи было связано много надежд и планов, да что уж теперь попишешь… Раздражённый и подавленный гончар зашёл перед долгой дорогой к знахарю, чтобы разжиться «мазью для мягкости копыт да чтобы ещё от ссадин и трещин помогала», а еще попросить «колдунский лоскут», который вешали в дороге на шею как оберег. И пока знахарь составлял мазь из животного жира, смолы и толчённого подорожника, мужик вздыхал, мял шапку да жаловался, что сезон сейчас нерыночный, что случайный покупатель за такого коня настоящей цены не даст, что вся его жизнь — неудача за неудачей, а в придачу ещё и сын вырос здоровым оболтусом, от которого вместо помощи одно разорение.

Качая беспрестанно головой, жалуясь на судьбу и переживая за несмышлёного жеребца, которого придётся целый день вести по разбитым дорогам да еще через два брода переводить, гончар так сокрушённо поглядывал на стоящего в сторонке учёного колдуна, что тот решился — попросил подождать его возле дома и вынес маленький глиняный пузырёк со своим элексиром.

Гончару он так и сказал — мол, в пузырьке этом зелье удачи, а выпить его надо на половине пути в сторону рынка. Суеверный деревенский житель, знающий о существовании колдунов и верящий в любые приметы, знаки, заговоры и чёрных ведьм с козлиными головами, отнёсся к зелью удачи как к чему-то совершенно естественному и понятному, поблагодарил, пообещал не остаться в долгу, взял своего гнедого жеребца за недоуздок и ушёл, рассчитывая обернуться за два с половиной дня.

Но вернулся уже через день, без коня и с мешочком серебра. И рассказал, что довелось ему сделать по дороге большой крюк из-за того, что первый брод на их пути оказался затопленным, а мост, что в двух милях от того брода, той же водой снесло. Так что не осталось другого выхода как идти до совсем уж дальнего моста, и как раз по дороге встретились ему бродячие комедианты-глимены — «ну, те, что смешными голосами говорят да непристойные истории рассказывают и показывают» — а у тех как раз накануне лошадь пала, так что пришлось им самим в свою телегу впрячься, чтоб успеть на ярмарку в Уикфорд. Им гончар там же на месте и сторговал жеребца, да ещё и вышло взять с них больше, чем он на рынке получить рассчитывал.

А в подарок учёному колдуну за счастливое зелье сделал он вскоре целый набор крепких пузырьков из красной и серой глины — и плоские, и округлые, и вытянутые, и маленькие, и побольше, и совсем крошечные.

Следующая возможность испытать элексир Фортуны тоже не заставила долго ждать.

На порог его хижины пришёл ученик деревенского кузнеца — нескладный мосластый парень с лошадиным лицом и волосами, напоминающими солому после дождя. И на том пороге, застеснявшись войти внутрь, путанно и сбивчиво изложил свою просьбу, глядя при этом в землю и ковыряя цыпки на ладонях.

Уже давно ему нравится девушка из соседней деревни, но все его робкие попытки заговорить или как-то обратить на себя внимание ни к чему не приводят — она делает вид, что не видит его и не слышит, смотрит мимо, поворачивается боком, начинает или перевязывать платок или что-то там поправлять в корзине, а то и вовсе сразу придумывает повод подозвать сестру или подругу. А она ему так давно нравится, так нравится, что просто сил никаких нет о ней забыть. А завтра праздник стрижки овец, там вся округа будет, и она точно будет — станет там у реки с подругами своими шерсть мыть. Так вот на пиру, когда праздник, собственно, и начнётся после общей работы, и все они там будут жареное мясо с лепёшками есть да эль пить — он бы хотел подлить ей в кружку приворотное зелье. И готов его у учёного колдуна купить за любую плату, что тот назовёт. Он знает, что такое зелье есть, точно знает.

Он смотрел на шмыгающего носом нелепого деревенского простака, кривил губы и едва удерживался от жестоких язвительных слов. Он презирал их всех — их узкие лбы и тусклые глаза, их гогочущий смех, их растрескавшиеся ладони и убогие радости, их неопрятный быт и чудовищное невежество. Они держали скотину в более тёплых обиталищах, чем их собственные тёмные и холодные дома с почерневшими от дыма стенами и вечным удушливым запахом старой золы; почти все их дети умирали младенцами от простейших недугов и голодной слабости, а они считали это нормальным делом и относились к этому как к неизбежной смене времён года. Он — проведший всю жизнь среди книжников и магов, среди учёных бесед и в тишине библиотек — не просто не любил простецов. Они в его понимании были лишены не только магии — в них не было даже той божьей искры, которую их полуграмотный деревенский священник называл душой. Но в этом мире большинство людей были именно таковы. Таковы как этот топчущийся сейчас перед ним дремучий детина с потными ладонями и гнилым духом изо рта, желающий обманом заполучить приглянувшуюся ему девку.

Но если он откажет ему сейчас, то ведь этот дурень найдёт какого-нибудь самозванца, объявившего себя колдуном, который сдерет три шкуры за дурную бурду, а там ещё и девку ею отравит ни за что ни про что. И потом здесь можно повернуть дело так, чтобы ещё раз испытать Benedictio Fortunæ в ситуации с высокой неопределённостью вероятностей исхода события.

И потому он приказал простаку прийти к нему завтрашним утром перед уходом на пастбище, поскольку приворотное зелье можно готовить только ночью под светом луны, а потом для пущей правдоподобности выдрал у него для будущего зелья пару волосин из гнезда на голове «чтобы её к тебе тянуло, а не к кому попало». При этом волоски он постарался выдернуть как можно больнее, а после ухода парня брезгливо их испепелил.

Наутро ученик кузнеца получил своё приворотное зелье — пузырёк с чистой колодезной водой. А кроме того, учёный колдун заставил его сделать несколько глотков чего-то золотистого из небольшой кожаной фляжки, объяснив это так: «Ты это выпьешь — и её зелье возьмёт твой след, как собака берёт запах хозяина».

А следующим днём, уже ближе к полудню, сияющий от счастья парень вновь пришёл к его хижине, а когда хозяин вышел на порог — с благодарностью вернул колдуну нераспечатанный пузырёк с «приворотным зельем», и после того косноязычно и сбивчиво рассказал, что и подлить-то его той девице не успел, потому что еще до начала пира, во время стрижки шерсти познакомился совсем с другой девушкой, которая была с ним так мила и ласкова, что, прогуляв с ней по окрестным рощицам всю ночь, он уже с утра договорился с матушкой пойти к её родителям сговариваться о помолвке.

Ну что ж, можно было считать, что и четвёртое испытание прошло успешно, а значит и эта, промежуточная, глава его жизни подошла к концу. И пришло время важнейшего шага — обращения к Великому Магистру с просьбой о встрече и рекомендации.

Несколько вариантов письма были отправлены в печь: ему хотелось, чтобы письмо было кратким и достаточно формальным, но чтобы его голос звучал в нём уверенно и солидно, а просьба о рекомендации выглядела бы не мольбой, а… дипломатичным указанием на следующий очевидный шаг.

Окончательный вариант он написал высокой латынью на дорогом телячьем веллуме — пергаменте высшего сорта — самыми лучшими чёрными чернилами с добавлением меди для придания благородного оттенка, тщательно выводя каждую букву.

Epistola ad Magnum Magistrum Alchimiæ

domino Magno Magistro Alchimiæ,

discipulus Scholae Salernitanae,

humiliter salutem dicit.

Великому Магистру сообщаю следующее.

По завершении двух полных курсов обучения в Салернской школе и прохождении полного курса практической алхимии, я продолжаю исследования в области соединений, воздействующих на волю и направление человеческой судьбы. В ходе опытов, проведённых в текущем году, мною создан новый состав, которому я дал название элексир Benedictio Fortunæ.

Свойства данного состава уникальны и отличают его от известных аналогов:

— действие его не слепо и не случайно;

— элексир усиливает не высказанное желание, но истинное внутреннее стремление человека;

— он не нарушает естественных законов, но ускоряет исполнение того, что уже заложено в душе;

— действие его устойчиво, побочных эффектов не отмечено.

Формула элексира «Благословение судьбы» основана на трёх принципах:

— Сoncordia interior — согласование вещества с внутренним состоянием принимающего;

— Directio — придание направленности потоку событий.

— Moderatio — ограничение силы воздействия с целью соблюдения равновесия.

Состав проверен и испытан, результаты стабильны. Метод приготовления и описание испытаний могу представить по Вашему распоряжению.

В настоящее время нахожусь в Англии, где король Этельстан собирает при своём дворе людей учёных и искусных в ремёслах. Полагаю, что мои знания и опыт могут быть полезны в служении делу укрепления его державы, особенно в вопросах, требующих точного знания природы веществ и человеческой воли.

Если Великий Магистр сочтёт мои труды достойными внимания, его слово будет иметь вес при дворе короля. Я же, со своей стороны, готов исполнить поручения, которые Вы сочтёте нужными для дальнейшего доказательства глубины моих знаний и уровня мастерства.

С должным почтением…

И вот тут, когда осталось всего только вписать собственное имя, его перо остановилось.

Имя. Ему ли не знать, как много значит Имя. Имя — это смысл, а смысл — это влияние.

Элиэзер, сын Элиэзера — это имя мальчика, имя сына, это имя, данное семьёй, с которой он много лет не живёт. Это имя из другого мира, это имя той традиции, которая стала для него тюрьмой, и из этой тюрьмы он уже давно вырвался.

Это имя столь чужое для латинской учёной среды, что его уже многие годы называют Элазаром или Алазаром, и ему это нравится. Но если он хочет, чтобы его судьба пошла по новой траектории, то и это имя должно звучать по-новому.

Он расстегнул мантию, достал из-под неё висящий на груди медальон Говорящего и задумчиво погладил пальцем двух змеек, выгравированных на крышке — истинный знак его крови, символ его древнейшего магического рода.

Две изогнувшиеся в танце змейки, так похожие на две латинские буквы — SS. «И первый знак — символ твой, а второй знак — символ рода твоего».

А если эти символы поставить перед его именем и именем рода, то…

Он обмакнул перо в чернила и подписал письмо:

С должным почтением,

Sаlazar Sеliezere,

Аrtifex Аlchimiæ ex Schola Salernitana.

Он потратил два дня, чтобы дойти до Лондона, отправить из магического анклава сову с письмом в Абингдонский монастырь королевского графства Беркшир, где находилась резиденция Великого Магистра, и возвратиться обратно в опостылевшую деревню. К его радости нанятая в Лондоне серая сипуха вернулась уже на следующий день и принесла краткое послание, закрытое каплей тёмного воска и адресованное «Салазару, Мастеру алхимии», которое он нетерпеливо вскрыл.

«Из дома Великого Магистра алхимии Годвина сообщается: вам назначено на 12 й день Второго Лида в девятый час», — и ни подписи, ни звания писавшего. Но это понятно — когда-нибудь он сам станет тем, кому адресуют просительные письма, а его писец или помощник будет отвечать на них столь же кратко, холодно и строго. Главное, что уже через три дня он встретится с Магистром и произведёт на него должное впечатление своими знаниями и талантом, тем более что его будет вести и направлять элексир Benedictio Fortunæ.

Теперь его цель — Абингдон. Уже само слово это звучит, словно перезвон колоколов. Место, где сплетаются учёность, служение, магия и власть — сплетаются так, что ни одно не может существовать без других. Место, где заканчиваются дороги и начинаются пути, место, где всё уже случилось однажды и еще не раз случится снова. Место, куда короли приезжают за советом и поддержкой, и выходят оттуда тише, чем вошли, словно прикоснувшись к силе, что выше их власти.

В нужный день он вышел за час до рассвета, ни с кем в деревне не простившись, не имея ничего, кроме запасной мантии, связки уменьшенных чарами книг в дорожной сумке да драгоценного пузырька в потайном кармане. По идущей на запад старой дороге дошел до переправы, где молчаливый лодочник перевёз его на другой берег Темзы, а там прошёл за день почти двадцать миль пути, свернув на нужную дорогу, что широкой дугой вела на север. Провёл ночь в тишине постоялого двора, и снова вышел в путь ещё до рассвета, чтобы к нужному часу дойти до земель Абингдона.

Когда вдали показались монастырские стены, внутри которых лепились друг к другу многочисленные постройки, он свернул в ближайшую рощицу, почистил чарами запылившиеся кожаные башмаки, переоделся в свою лучшую мантию из тонкой шерсти, а поверх неё надел тяжёлую бронзовую цепь Мастера алхимии. На её нагрудной шестигранной пластине были выбиты три переплетённых круга — символы триединства вещества, а широкие звенья цепи легли вокруг шеи как воротник.

Он пригладил волосы, оглянулся, убедился, что рядом никого нет, и сунул руку в сумку.

Вынул из неё письмо о назначенной встрече, положил его в потайной карман мантии, достал оттуда маленький кожаный мешочек и развязал стягивающий его двойной узел.

На мгновение сжал флакон ладонью, словно грея его, и зубами вынул пробку— привычно, как человек, делавший это сотни раз.

Запах был едва уловим: смесь трав, дыма и чего то ещё, что трудно назвать, но легко узнать.

Он выпил элексир одним точным глотком, убрал флакон и уверенным шагом пошел к монастырским воротам, твердя про себя, что сделал всё, что должен был сделать.

К его удивлению высокие ворота с тяжёлой перекладиной в этот час оказались закрыты, а вокруг было так пусто и тихо, как будто за этими стенами находилось городское кладбище, а не двор многолюдного монастырского хозяйства. Но как только он протянул руку к огромному железному кольцу, как откуда-то из тени стены выступил страж — с внушительным крестом на груди и с тяжёлым тёмным посохом в руке. И по этому посоху из грубого дерева с глубоко врезанными рунами, да ещё и по цепкому внимательному взгляду сразу стало очевидно, что перед ним маг. И, скорее всего, маг-воин.

— Назови имя, — сказал страж после быстрого обмена взглядами.

— Мастер алхимии Салазар. Мне назначена встреча с Великим Магистром Годвином, и у меня есть письмо, в котором указано именно это время.

Страж вынул из-за пазухи дощечку с именами, провёл пальцем сверху вниз. Потом провёл второй раз, потом третий. Молча протянул руку, жестом прося письмо, развернул его и пробежал глазами строки.

— Письмо есть. Записи — нет. Значит, нет и встречи.

— Но это абсурд — здесь указано время и стоит печать.

— Это ошибка, время указано неверно, оно противоречит уставу. В этот час Магистр работает один и никого не принимает.

— Но я уверен, что письмо является достаточным основанием, чтобы вы могли пропустить меня внутрь. А там я подожду пока Магистр освободится и примет меня.

Страж чуть склонил голову, словно дивясь наивности просителя, и заговорил короткими рубленными фразами:

— На тебе нет святого креста. Ты пришёл пешком, а не на коне. Ты пришёл один без слуги или ученика. У тебя нет рекомендателя. Твоё имя не внесено в списки. Ты Мастер не нашей гильдии. И если при всём при этом тебе не назначен специальный проводник — то значит тебя и не должны были впускать.

Страж говорил это без злобы, без раздражения, без тени насмешки — равнодушно и глядя куда-то в сторону.

— Но я Мастер алхимии, и в любом случае, прийдя в эти земли, могу представиться Великому Магистру, — он заставил себя расправить плечи и сделать шаг вперёд.

Страж решительно выставил между ними посох

— Ты чужой маг без принадлежности к христианскому кругу, и поверь — это достаточная причина, чтобы не пускать тебя в эти ворота, — теперь он говорил тихо и почти вежливо. — Тебе лучше уйти, Мастер, потому что если ты сейчас не уйдёшь, мне придётся позвать братьев-наблюдателей.

Он знал кто такие братья-наблюдатели. Это боевые маги — цепные псы монастыря. Скорее всего, и сам страж был одним из них, а потому если он сказал «уйдите» — то это не просьба.

И в этот момент его покинули раздражение и недоумение, а на смену им пришло колючее и злое понимание. Впервые за долгое время он почувствовал себя не учёным, не мастером, не человеком, который идёт к цели, а чужим, которому нет места среди прочих. Он не их круга, не их веры, не их мира. Он для них не опасность, не равный, не соперник, не враг — он для них нечто, не соответствующее обычному течению вещей, досадное нечто, царапающее взгляд в привычной картине бытия. Он — человек, который пришёл не тем путём, не в тот час, не с тем символом и не с тем богом.

И тут же на смену леденящему пониманию на него обрушился обжигающий стыд. Стыд за то, что ожидал другого. Что пришёл с надеждой. Что позволил себе думать, будто его ждут. Стыд за то, что обманывал сам себя, что неправильно понимал и неверно оценивал реальность. Реальность, которая не жестока и не добра, а просто существует независимо от его желаний, потуг и надежд.

Но даже если это так — а это безусловно так — то ведь элексир свой он выпил не ради храбрости или силы, а ради того, чтобы мир чуть-чуть подвинулся в нужную сторону, чтобы любая случайность стала союзником. Ведь должно, обязано должно было что-то случиться — если не чудо, то просто совпадение, вмешательство. Случайно подошедший к воротам брат, который вызвался бы быть его сопровождающим, имя в списке, которое страж бы перепутал с его собственным, да хоть сам магистр, который увидел его из окна и заинтересовался… Но ничего этого не случилось.

Элексир ведь не должен был ломать препятствия, он должен был просто их отодвигать, но в его случае препятствие стояло каменной стеной. Он выпил его слишком рано или слишком поздно? Или… или есть такие порядки и необходимости, которых не может обойти даже его элексир? Такие необходимости, перед которыми пасует сама судьба. Ведь вполне возможно, что все результаты четырёх якобы удачных испытаний были просто игрой вероятностей, случайными совпадениями. И, судя по сегодняшнему дню, так оно и было, а он был слеп как крот. Его элексир не ошибка расчётов и формул — в них он ошибиться не мог, а просто пустышка, бесполезная жидкость в закупоренном флаконе.

А он — дважды идиот, потому что, во-первых, жил в мире, которого на самом деле не существует, а во-вторых, потому что сам смастерил подделку и сам у себя её купил по высокой цене. Улыбку Фортуны, нельзя сварить и разлить по флаконам потому, наверное, что нельзя дёргать удачу за хвост, вмешиваться в судьбу и пытаться её ускорить, замедлить или переписать по собственному желанию. Как же это он, алхимик, не понял, что и здесь работает главный закон взаимодействия — закон равновесия сил. Это означает, что ты сам — тот каков ты есть и кем на самом деле являешься — должен быть уравновешен с той реальностью, в которой тебе выпало жить. И не ему — жалкому профану, слепцу, недоучке — поднимать руку на законы мироздания и пытаться нарушить это великое равновесие…

…Это сколько уже он отшагал, идя быстрым шагом по … а по какой, собственно, дороге? Куда это он свернул, ничего от гнева и стыда перед собой не видя, желая только оказаться как можно дальше от этой монастырской стены и от заложенных огромной железной скобой ворот?

Похоже, его занесло куда-то в сторону от главной дороги, и здесь на земле виднелись тяжелые тележные следы, между которыми всё заросло травой, а тянущаяся сбоку едва протоптанная тропинка сворачивала к пятнистому лугу, за которым темнела полоска придорожного леса, а рядом с ним блестела под солнцем поверхность то ли речушки, то ли пруда. Туда он и свернул, сам не зная зачем.

Полуденное летнее солнце, отразившись от воды, ударило в глаза, тело под шерстяной мантией взмокло от пота, а цепь тяжело давила сзади на шею. Он достал из кармана пустой пузырёк и, размахнувшись, швырнул его в булькнувшую воду, рывком стащил через голову мантию и бросил её в траву, следом же полетели сумка и цепь. Только сейчас он почувствовал, что внутри всё гудит от злости, от подавленного гнева и что по кончикам пальцев пробегают голубые искры неуправляемой магии. Он с размаху пнул не к месту вылезший перед ним пучок травы, поддал ногой камень и длинно выругался на языке своего детства теми словами, что никогда не употребляются в учёных формулах. Поднял осколок камня, сжал его так, что острые края впились в ладонь, размахнулся и, не глядя, запустил в крону ближайшего дерева.

— Каррр! — укоризненно сказала ему ворона, которую он чуть не задел своим камнем, а её многочисленные товарки подхватили этот хриплый «кар» где-то там на других деревьях.

Он несколько мгновений тупо смотрел на ворону, а потом просто сел на траву и привалился к толстому стволу. Достал палочку, заставил несколько упавших листьев подняться в воздух и что-то там станцевать, а потом подпалил их быстрым огнём, развеял пепел, спрятал палочку и снова уставился на землю перед собой.

— Есть тут кто-нибудь? — спросил он на парселтанге.

Из зелени поднялась маленькая головка, тонкая, треугольная, с блестящими бусинками глазами, и метнулась к нему, оставляя в траве едва заметную извилистую дорожку.

— Говорящщий, — зашипела она, подползая, — ты большой, слишком большой, такие большие всегда топают.

— Я устал топать, — сказал он ей, протягивая руку.

— И ты говоришь, а не кричишь. Ты шипишь, а шипеть хорошо. Расскажи что-нибудь, мне нравится слушать. Расскажи, где ты был, — и она обвилась вокруг его руки, положив головку на сгиб локтя.

— Я бы рассказал, да вот только в твоём языке не найдётся слов для моего рассказа.

— Каррр! — снова донеслось с дерева. Он поднял голову и усмехнулся.

— А вот птичьего языка я не знаю, так что и тебе рассказать не смогу. Даже не проси.

Ворона спикировала вниз, а он моргнул и потряс головой.

Перед ним стояла высокая темноволосая женщина в тёмно-синем платье под лёгким плащом, края которого были так расшиты плоской серебряной нитью, что незнающий руны принял бы это за затейливый узор. Она достала из кармана серебряную застёжку для волос в виде ворона и стянула ею растрепавшиеся после превращения пряди. А он мгновенно оценил тонкое правильное лицо, внимательный оценивающий взгляд и предназначенную ему насмешливую полуулыбку.

— Вы анимагус? — удивлённо спросил он. — Редкий дар, читал про него, но никогда не видел сам.

— Это не дар, этому надо учиться, да и то не у всех получается. А вот ваш парселтанг… Можно? — спросила она, указав на место рядом с ним.

— Пока нет, леди, сначала надо убрать от вас подальше мою весьма ядовитую собеседницу, — он погладил льнущую к нему змейку и обратился к ней. — Иди к подружкам, моя хорошая, и попроси их сегодня к нам не подползать, у нас тут серьёзная беседа.

Змейка взглянула обиженно, но послушно свинтилась с руки и исчезла в траве. А женщина, не торопясь, постелила на траву свой плащ, села, достала фляжку, открыла и протянула ему.

Он вопросительно поднял бровь, втянул ноздрями знакомый запах и кивнул головой.

— Умиротворяющий бальзам, и весьма недурно сваренный. Да, спасибо, не помешает.

Зелье было прохладно-прозрачным, с травяным запахом и терпким привкусом. Оно разлилось внутри светлым мягким теплом, расслабляя напряжение за грудиной и собираясь там лёгким пушистым облачком.

Она смотрела на него и медленно водила пальцем по витиеватой букве R, выгравированной на крышке фляги.

— Меня зовут Ровена, — наконец сказала она, прерывая молчание.

— Равенна? — он удивлённо взглянул на неё. — Это имя города в Италии, города мозаик, золота, магических реликвий и скрытых крипт. Я бывал там.

— Приятно встретить знающего человека, а особенно того, кто носит на пальце кольцо салернской Schola Arcana. Я родом из Равенны, потому и назвалась здесь, в Англии, именем своего города, о котором тут никто не слышал и даже не может правильно написать его название.

— Имя слишком много значит в судьбе, чтобы менять его без причин. Что побудило вас назваться по-другому?

— Давняя история, уходящая корнями слишком глубоко. Ведь Равенна — город-епископия, часть Византии, где религиозная власть превыше светской, а церковники очень не любят и боятся магов, особенно магов из богатых и влиятельных фамилий. Моей семье грозила большая опасность, мы скрывались, и поэтому, когда заезжий знатный английский маг предложил отцу, что женится на мне и увезёт в свою страну — отец недолго раздумывал. Так я в пятнадцать лет стала женой восьмидесятилетнего мужа. И потому единственная из всей семьи осталась в живых.

— А вы всегда столь откровенны со случайным человеком, которого встретили в лесу и даже имени которого не спросили? — не удержался он.

— Не всегда, но откровенность за откровенность — вы расскажете мне что привело вас в такое состояние, в котором взрослый опытный маг плохо контролирует собственную магию и сбивает ворон с дерева камнями. А про имя — так меня учили, что про имя никогда нельзя спрашивать, человек должен назвать его сам. Имя живёт на границе между явным и скрытым, между тем, что вы показываете миру, и тем, что храните внутри. Назвать кого-то по имени — всё равно как прикоснуться к нему, а ведь прикосновение это знак интимности, близости. Имя — один из инструментов воздействия на человека, а потому его можно доверить далеко не каждому.

— Что ж, это вполне сопрягается с тем, чему учили меня, — подумав, ответил он. — В традициях Каббалы имя — это «кли», то есть сосуд, через форму которого душа проявляет себя в мире, а потому форма сосуда должна быть согласована с содержанием души. Через имя душа отзывается на мир, а мир на душу. И потому иногда, изменив в имени хоть одну букву — изменив форму своего сосуда — можно изменить судьбу. Меня назвали Элиэзером, называют Элазаром, но только на днях я увидел, что форме моего «кли» больше подойдёт имя Салазар.

— Салазар? — удивлённо переспросила она. — А вы знаете, что это старинное баскское имя? Семья моего отца родом из Иберии, и его звали именно так — Салазар Аризано.

— Аризано? — теперь пришёл через удивляться ему. — Да это же древнейший магический род, имя которого ярким следом идёт через всю историю магии!

— Именно так, хотя это уже всё в прошлом, а рода больше нет. Ну что ж, будем считать, что мы обменялись верительными грамотами, а теперь расскажите мне, Салазар, как вы оказались на этой дороге, по которой мало кто ходит, и почему ваша мастерская цепь валяется на траве? Удовлетворите женское любопытство.

— Ваше любопытство столь велико, что позволило благородной даме сесть на землю, да еще и в присутствии постороннего? — снова не удержался он.

— Бросьте, Салазар. Земля не грязна в том смысле, который многие вкладывают в это слово. Сесть на землю — это не опуститься, а оказаться ближе к основе. А благородство — это внутренняя мера, это способность оставаться собой, не разрушая мир вокруг себя, и потому крестьянин может быть благороднее короля. А причину моего любопытства вы, возможно, поймёте позже.

И он, помолчав и покусав губы, начал говорить, понимая, что ему действительно не мешало бы выговориться, так почему бы и не сейчас, когда кто-то готов слушать.

Коротко и сжато упомянул о годах, проведённых в Салерно, о своём решении вернуться в родные края, о планах стать придворным магом Этельстана, чтобы получить имя, статус, признание и возможность заниматься собственными исследованиями. Он ни словом не упомянул об элексире, твёрдо решив выкинуть его из своей жизни и своей памяти, а просто рассказал об обращении к Великому Магистру и про то унизительное фиаско, которое пережил сегодня у ворот Абингдонского монастыря.

Её смех оказался для него полной неожиданностью.

— Неужели вы действительно надеялись, что Магистр Годвин порекомендует вас Этельстану? Что вы вообще знаете о Великом Магистре, какие его научные открытия и достижения первыми приходят вам на ум?

— Магистр изучал алхимию мер и соответствий, — неуверенно начал он, пытаясь припомнить, — высчитывал точные пропорции веществ и пределы допустимого отклонения этих пропорций при преобразованиях. Точнее не скажу.

— То-то и оно, что никто не скажет точнее. Что-то, где-то и когда-то он изучал, что не помешало ему стать Великим Магистром. Но давайте я спрошу вас про другое: неужели вы не знали, что он-то и есть придворный маг короля Этельстана?

— Не знал, — коротко ответил он и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я много лет провёл в чужих землях, а по дороге в Англию ничего о том не слышал.

— Ну тогда вы наверняка не знали и о том, что их с королём соединяют особые отношения.

Он вопросительно на неё взглянул, а потом понял, и у него жаром полыхнули уши, чего не случалось с тех пор, как он в тринадцать лет увидел грубые рисунки углём на стенах известного дома в Лютном переулке.

— Я не знал того, что должен был знать, — медленно проговорил он после тяжёлой для него паузы. — Я действовал вслепую, и это непростительно. Я был уверен в себе без основания, а это и есть глупость.

— Вы не сделали ничего дурного и не произошло ничего непоправимого, — сказал она.

Он подумал, неопределённо кивнул и потёр ладонями лицо. Несколько минут прошли в молчании, которое постепенно становилось тягостным.

— Что вы изучали в Салерно? — спросила она наконец.

— Я окончил полные курсы Ars Medica и Ars Occulta.

— О-о-о, — она уважительно покачала головой. — То есть вы глубоко образованы не только в алхимии. Кроме неё вы знаете целительство, искусство рун, магию стихий, магию чисел и ритуалистику. Уж не само ли провидение привело меня сегодня именно сюда? Послушайте, Салазар, а слыхали ли вы когда-нибудь древнюю гэльскую легенду о Запретном лесе?

— Кажется, что-то и слышал, но я не из той семьи, где детям рассказывают сказки на ночь.

— Ну, если вкратце, то в этой легенде говорится, что задолго до того, как первые люди появились на этой земле, мир был толще, чем теперь. Слои яви лежали один на другом, как пласты коры на старом дубе, и между ними были щели, переходы, складки, куда не доходил ни свет солнца, ни голоса птиц. И в одной такой складке стоял наполненный магией лес, который ныне зовут Запретным. Когда мир стал тоньше, а появившихся людей становилось всё больше, лес постепенно начал «просачиваться» в наш слой, его тропы стали проявляться в оврагах, в снах, в туманах, в местах, где земля словно проваливается под взглядом. И тогда древние существа — те, кто ещё помнил старый порядок — наложили на этот лес Запрет. Сейчас это скрытая ненаходимая земля, и только званный сможет попасть туда. А в сам лес можно попасть лишь через узкую полоску входа, который древние духи оставили на тот случай, если в мире появятся те, «кто достоин». Это было еще до того, как среди людей стали рождаться маги.

— Что ж, это одна из множества существующих у каждого народа легенд. Например, у моего народа есть легенда о Запретной букве, которая не имеет ни звука, ни формы, ни числа, потому что с неё начинается истинное имя Творца.

— Эту легенду вы мне обязательно расскажете, но позже. Потому что Запретный лес действительно существует на землях бывшего гэльского королевства Дал Риада, и возле того единственного входа в него стоит замок, который я видела собственными глазами, и замок этот ничей — он принадлежит лишь этому месту и этому лесу.

— А как же вы попали туда? Кто вас «позвал»?

— Я была там вместе с мужем, который меня и провёл. Он был членом тайного магического ордена, хотя мне мало что известно об этой стороне его жизни, и потому знал много такого об этом мире, чего не знают и не могут знать другие.

— А как он отнесётся к тому, что вы раскрываете эти тайны мне? И где он сейчас, когда не знает, что его жена сидит под деревом в лесу с чужим магом?

— Я отношусь к тем женщинам, которые всегда точно знают где находится их муж. Я вдова. И нет-нет, не делайте извинительных жестов и не выражайте пустые соболезнования. Его нет уже несколько лет, и я давно привыкла к новому статусу, хотя это было нелегко. Я говорила вам, что он был вшестеро старше меня, когда я стала его женой и оказалась в чужой стране среди чужих людей. И здесь он стал мне заботливым мужем, опекающим отцом, мудрым наставником и верным другом. Он был сильным магом и глубоко учёным человеком. Я сама получила хорошее образование в семье, но все мои знания, умения и опыт — это благодаря ему, он и сам учил меня, и никогда не скупился на книги и учителей.

— И анимагии тоже научил вас муж?

— Нет, это я захотела сама, но он горячо поддержал, сказав, что это даст мне дополнительную свободу и сможет уберечь при каких-то опасных обстоятельствах. И он же нашел мне тогда учителя из норманнов — они почти все анимагусы, у них есть особое учение hamr — об облике, «смене кожи», способность менять форму — и это не просто книжные знания.

— Как же много есть на свете знаний, и какой же малой толикой из них мы способны овладеть! — медленно произнёс он, подумав при этом, что многие знания можно, пожалуй, отдать просто за счастье вот так сидеть под деревом и говорить с равным себе.

— И даже для того, чтобы овладеть этой самой малой толикой, необходимо иметь хороших учителей, вы согласны?

— Мой опыт говорит, что это именно так, — ответил он.

— Что уж говорить обо мне. Я чувствую себя в долгу перед своим учителями, которые были со мной так щедры. И знаете, я чувствую, что пришла пора отдавать долги.

— Долги? Но разве вашим учителям не платили за их работу?

— Я говорю о других долгах, Салазар. Мы с вами владеем тем, чему нас научили лучшие умы нашего времени. А теперь оглянитесь вокруг — многие ли маги имеют представление о том, что такое магия на самом деле? Многие ли могут действительно использовать свой дар? И ведь даже таких носителей знания как мы с вами становится всё меньше. И если мы уйдём — всё накопленное нами тоже уйдёт, развеется по ветру.

— Так было всегда, и я не пойму, к чему вы ведёте, — сухо ответил он. — Наш мир всегда терял знания быстрее чем накапливал, и это его обычное состояние.

— Но мы — не мир, и мы с вами могли бы стать теми, кто этот мир изменит. Я веду к тому, что мы с вами можем учить других. Не отдельных, не избранных, не тех, кто случайно оказался рядом. А всех тех, кто сможет нести магию дальше, накапливая, а не теряя. Мы можем учить юных — тех, кто ещё не испорчен всеобщим невежеством, чужими страхами или собственной глупой гордыней.

— То есть вы предлагаете собрать этакую толпу недорослей и, как говорится, класть мудрость в глухие уши? Учить искусству магии тех, кто даже читать не обучен? В лучшем случае они забудут половину, исказят треть, а остальное не поймут вообще, — и он махнул рукой в сторону дороги. — Вон где-то там наверняка сейчас найдётся пара-тройка простецов, так почему бы не пойти и не объяснить им устройство рунных цепочек?

— Вы недооцениваете простецов, Салазар.

— Я их вообще никак не оцениваю просто потому, что недостаточно с ними знаком. Я их на самом деле плохо знаю и с трудом понимаю. Но некоторые из них мне отвратительны потому, что их вообще сложно назвать людьми.

— Я не буду спорить с вами сейчас, поскольку очень надеюсь, что впереди у нас будет еще много времени для споров на самые разные темы. Вы говорите про толпу недорослей, а я говорю про юных носителей магии — про тех, кому жить после вас, про тех, кто сможет продолжить то, что начали вы, и тех, кто сможет дать вам именно то, к чему вы стремитесь.

— Вы не можете знать, к чему я на самом деле стремлюсь, а уж они не знают этого точно.

— Мне кажется, что я это знаю. Вы из тех, кто ищет чего-то большего, чем даёт ему мир. Вы хотите, чтобы ваш труд был оценен и признан. Чтобы вас знали не просто как Мастера, а как человека, который может этот мир менять, может влиять на него. И наконец вы просто хотите, чтобы ваши знания не умерли вместе с вами. Мне продолжать?

Он откинулся назад, прижавшись спиной к бугристому стволу дерева, и снова сжал кулаки до боли в ладонях, чувствуя, что сказанное задело его больше, чем ему бы хотелось. И не знал чего хотел теперь: услышать её следующие слова или не слышать их вообще.

— Так я продолжу, — сказала она после паузы, искоса поглядывая на него, — Хочу сказать, что вы достаточно умны, чтобы желать не личного величия, а наследия. Вы хотите, чтобы через сто лет кто то произнёс ваше имя — и это имя что то значило, чтобы ваши идеи жили, чтобы ваши труды помнились.

Он иронически ухмыльнулся:

— И вы хотите сказать, что всё это мне могут дать дети?

— Не дети, Салазар. Школа. Место, где ваш подход станет основой, а ваши знания станут мерилом. Где ваш след не смоется ни временем, ни завистью, ни чужой верой. Место, которое сделает вас не просто магом, который однажды жил — а тем, кто изменил и направил путь магии.

Он долго молчал, а потом привычным жестом потёр ладонями лицо и ухмыльнулся снова. Что ж, надо признать, она ловко сыграла на его стремлениях и амбициях, даже ему самому вряд ли удалось бы сыграть лучше. Но, возможно, к подобным мыслям он и сам рано или поздно пришёл бы, а сейчас семена просто угодили в уже подготовленную почву.

— Однако вы умеете давить на слабые места.

— Это не слабые места — это места вашей силы. Той силы, с которой вы верите в себя. Пойдёмте, Салазар.

И она так легко поднялась на ноги, что он даже не успел помочь ей встать. Поднялся следом сам и почувствовал, что этот еще незавершённый день вымотал его больше, чем многочасовое стояние над колбами, таблицами и горелками.

Поднял, отряхнул и надел мантию, спрятал палочку в карман и хотел уже отправить туда же следом мастерскую цепь, но его спутницу заинтересовало изображение на нагрудной пластине цепи.

— Не видела раньше такой символики, что означают эти три круга? — с любопытством спросила она.

— Это алхимический символ триединства любого вещества во Вселенной, — ответил он, затягивая завязки сумки и перекидывая её через плечо. — Тело, суть и дух. Тело — это материя — то, чем вещь есть, её форма, плотность, устойчивость, то, что можно потрогать, взвесить, растолочь. Суть — это то, чем вещь является, это её живое начало — то, что даёт ей характер, делает одну вещь не похожей на другие: горючесть, запах, цвет, нрав. А дух — то, что связывает тело и суть, позволяет вещи меняться, переходить из одного состояния в другое, это скрытая сила вещи. Этот символ очень распространён, странно, что вы его не знаете.

— Так мои умения и интересы — они совсем из других областей. В отличие от вас я сильна в чарах, арканистике, превращениях, артефакторике, магических традициях. А недавно неожиданно для себя заинтересовалась временными аспектами магии — старение чар, устойчивость магических следов, закрепление заклинаний в предметах и в пространстве. Да что говорить — магия бесконечна, никто и никогда не пройдёт её до конца ни вширь ни вглубь. Но удивительно уже то, что наши с вами совместные знания не пересекаются, а дополняют друг друга и «покрывают» почти все известные магические дисциплины.

Они неторопливо шли вперёд, в сторону, противоположную дороге, в глубь нагретого летнего леса — леса королевского графства Беркшир. Он вспомнил легенду о том, как в этих краях древний король Эдвард встретил простого дровосека и получил от него урок смирения. И другую старую легенду о хитром мошеннике Джеке-Монетчике, который обманывал путников и исчезал в здешнем лесу…

— От Беркшира до Альбы — больше месяца пути, — сказала она. А в ответ на его удивлённый и вопросительный взгляд продолжила:

— Древний замок у Запретного леса, о котором я вам неспроста рассказала. Там, в этом замке, мы и создадим нашу школу. Там вокруг горы и узкое озеро, а рядом за последние столетия образовалось замкнутое поселение, в котором живут только маги, потому что именно маги и есть те «достойные», кому дано увидеть волшебный лес и напитанную древней магией землю вокруг него. И это всё находится в Альбе, и мы соберём туда магически одарённых детей со всех земель. Этот замок и само это место совершенно недоступны для незваных гостей, а потому, помимо учёбы, мы ещё сможем их там защитить, и тем сохранить священную магическую кровь, поскольку время наше становится всё более и более опасным для магов.

— Послушайте, леди Ровена, — он резко остановился и повернулся к ней. — Вы так доступно объяснили, зачем эта затея нужна мне. А зачем всё это вам? Зачем вам, благородной леди, образованной и благополучной вдове, тащиться куда-то на край земли в дикое место, чтобы там с нуля начинать тяжёлую работу, на которую уж точно не хватит жизни?

— Я думала, что вы понимаете это, Салазар, — она тоже остановилась, вскинула голову и посмотрела ему в глаза. Её тон изменился, перестав быть мягким и рассудительным. — Мой муж оставил мне столько, что я до конца дней могу жить в покое и неге, гулять по этому лесу — он, кстати, принадлежит мне — да ещё и вороной порхать в ветки на ветку. Но покой — это роскошь для тех, кто уже сделал всё, что мог. А я пока не сделала ничего, и мне нужно дело, которое больше меня самой. Дом, земля, деньги — всё это преходяще, всё это рассыпется, всё это можно отнять, а знания — это единственное, чего у тебя никто никогда не отнимет. Если ты даёшь кому-то деньги, их становится меньше у тебя, но если ты даёшь кому-то знания — то тем самым умножаешь их вдвое. И то, что мы вложим в детей — будет лишь преумножаться в их детях и внуках. Мир меняется и темнеет, а я хочу, чтобы магия стала руками разума, а не оружием глупцов. А ещё — я хочу это сделать потому, что вряд ли это сможет сделать кто-то другой. И наконец открою вам секрет: это мой личный способ не умереть.

Он выдержал её взгляд, медленно кивнул, давая понять, что принимает сказанное, и сделал вежливый жест рукой, предлагая своей спутнице пройти вперёд.

— Мы уже пришли, — улыбнулась она. — Вы остановились именно здесь потому, что так сработали охранные чары.

Палочка выскользнула из её рукава, она сделала несколько быстрых взмахов, и перед глазами появился дубовый частокол ограды с тяжёлыми двустворчатыми воротами, окованными железом. Но она сделала шаг влево от ворот, приложила руку к ограде — и из ограды медленно проступила небольшая лёгкая калитка из просмоленного дерева.

— Мы пришли, — повторила она. — Заходите, Салазар. Нам слишком многое предстоит обсудить. Это просто невероятно — то, что я встретила вас сегодня, это просто дар судьбы. Вы — тот, без кого бы я так и не решилась бы никогда, а с вами у нас всё получится. Вы — стали тем самым недостающим и необходимым ингредиентом того зелья, что давно уже варится в моей голове.

Она засмеялась и зашла в калитку, оставив его осматриваться по сторонам.

«Дар судьбы», — горько усмехнувшись, повторил он её слова, разглядывая прибитый к воротам прямоугольный щиток герба — бронзовый ворон на тёмно-синем фоне и большая буква R.

Школа. Да, пожалуй, что из чужака-одиночки, который должен сам прорубать себе путь, она со временем сможет превратить его в фигуру совсем иного размаха. Для студиозов он будет мудрым учителем и авторитетным наставником, и никто из них никогда не забудет того, кто «знал всё ещё раньше, чем они научились думать», того, кто поднял их над землёй. И это со временем распахнёт перед ним многие двери, в которые иначе пришлось бы стучаться или ломиться. Через десять лет о нём будут знать люди, о которых он никогда не слыхал, через двадцать — его будут искать короли, маги, путешественники и учёные, а через тридцать — он может занять место в центре магического мира. Это не просто власть — это то, что стоит за властью.

В школе он сможет заниматься собственными научными исследованиями, и никто не скажет ему «так нельзя» или «так не принято» — он сам станет тем, кто определяет, что правильно и что можно.

И там он не будет чужаком. Иным. Потому что это будет то место, которое он создал сам.

И всё это — та свобода, которую не даст ни один двор, ни один покровитель, ни одна должность.

А если окажется, что это не так как представляется ему сейчас — если что-то станет на его пути, если река потечёт по иному руслу — так всегда можно повернуться и уйти, а всё своё унести с собой. Да, просто уйти в любой момент.

У него на пальце кольцо с крылатым Уроборосом и девизом Аlma mater, а значит его путь всегда будет идти вверх и дальше. Даже если ради этого придётся постоянно оставлять позади что-то важное.

Он толкнул полуоткрытую калитку и уверенным шагом пошёл по мощённой дорожке к виднеющемуся за деревьями сада каменному дому.

Он так никогда и не узнал, что за неделю до того, как его не впустили даже в ворота Абингдонского монастыря, в эти самые ворота въехал посланник торговой гильдии из портового Саутгемптона с сухим кашлем и небольшим красным пятном на ладони. Не узнал, что уже вечером того самого дня, на утро которого была назначена его встреча с Магистром, там, в скриптории монастыря, начнут умирать послушники. И еще через два дня подъездная дорога будет перекрыта наспех поваленными деревьями, внешние стены будут помечены намалёванными сажей крестами, а сам Великий Магистр будет лежать в наскоро сколоченном гробу с заплывшими глазами и лицом, покрытым струпьями чёрной оспы. А ещё через день и хоронить его станет некому.

А ещё он так никогда и не узнал, что через долгие шесть столетий некоему Зигмунту Баджу, недоучившемуся зельевару и эксцентричному гению, вместе со связкой подержанных книг случайно достанется иссохший пергаментный свиток с рецептом неизвестного зелья. И он потратит несколько месяцев на эксперименты с дозировкой ингредиентов и временем его приготовления, а в результате войдёт в историю как создатель Зелья жидкой удачи — лукавого зелья Felix Felicis.