Полное затмение (гет)

It's the terror of knowing what this world is about

Watching some good friends screaming, "Let me out"

Pray tomorrow gets me higher

Pressure on people, people on streets

Under Pressure — Queen, David Bowie

Когда Андромеда Блэк вышла, наперекор решению своего отца, замуж за Теда Тонкса, родители и сестры отреклись от нее. Все благороднейшее семейство Блэков дружно сделало вид, что непокорной упрямой девицы по имени Андромеда никогда среди них и не было — а глава рода, госпожа Вальбурга Блэк, собственноручно выжгла с семейного гобелена портрет бунтарки.

Андромеда, по иронии судьбы, была плотью от плоти своего рода, а потому в долгу не осталась: в семье Тонксов дружно делали вид, что ужаснейшее семейство Блэк никакого отношения к ним не имеет. Дора вполне могла понять свою мать: рассказывать всем направо и налево, что твоя старшая сестра — главная приспешница самого страшного волшебника, о котором пишут все газеты — не самая удачная идея для знакомства. Дора, в общем-то, ничего больше о Беллатрисе и не знала, потому что о сестрах матери в семье не говорили. Из нескольких случайных фраз от папы, когда он забывался, Дора выяснила только, что Беллатриса была поехавшая на чистоте крови стерва, а Нарцисса — внушаемая и зацикленная на себе девочка, смотревшая старшей сестре в рот. Об остальных ничего не знал даже папа. А может, знал, но тоже считал, что Доре вредно слушать такие рассказы.

Дору это злило — что в десять лет, когда она случайно нашла надорванную и заломанную фотографию матери с сестрами, что в двадцать, когда она пыталась среди семейного хлама найти хоть что-то о корнях. Разница была только в том, что она уже перестала быть ребенком, отучилась на, Мерлиновы кальсоны, аврора и сама по службе навидалась и наслушалась такого, от чего волосы вставали дыбом. В том числе — начиталась в архивах Аврората о преступлениях Беллатрисы Лестрейндж и ее мужа Родольфуса, которые они творили под знаком Темного Лорда. Дора искренне не понимала, чего боится мать. Хуже, чем убийство забавы ради троих маггловских детей, она вообразить себе не могла.

Было только два исключения во всем семействе, о которых можно было говорить. Первым был дядя матери Альфард — его Дора помнила плохо: в памяти остались лишь несколько раз, когда он приезжал на праздники и всегда оставлял ей огромную коробку сладостей, хотя мать и страшно ругалась и прятала коробку, чтобы Дора не съела все сразу. Зато второго человека она помнила очень хорошо. Даже слишком хорошо — и сейчас, по прошествии лет, иногда с досадой думала, что предпочла бы стереть из памяти это лицо.

Сириус был нахальным и до невозможного обаятельным придурком; мать трепала его за волосы и называла проклятьем, на что он ржал, запрокидывая голову, и называл ее своей любимой кузиной. Для маленькой Доры он был живая легенда: сбежавший из дома в шестнадцать лет и тоже выжженный с гобелена, ездивший на огромном рычащем мотоцикле, который умел летать, и состоящий в настоящем тайном обществе. Когда Сириус появлялся в доме Тонксов, от него пахло машинным маслом, крепким табаком и тяжелым одеколоном. Он привозил Доре конфеты и резиновых призраков, у которых, если их сжать, выкатывались и надувались глаза, давал ей поносить свой шлем и, когда родителей не было поблизости, называл Темного Лорда лысым старым ублюдком. Дора после этих встреч пребывала в восторге. Она хотела, когда вырастет, стать как Сириус — или хотя бы похожей на него.

А потом вдруг отовсюду стали кричать, что война кончилась, что Пожирателей Смерти судят и отправляют в Азкабан и среди них — главная рука покойного Темного Лорда, молодой шпион Сириус Блэк, убивший тринадцать человек за три минуты до своего ареста. В газетах, которые Доре не хотели показывать, были колдографии Сириуса: он ржал, запрокинув голову, и словно пытался сорвать с себя кожу, пока его оттаскивали с места авроры. В доме о нем тоже больше не говорили.

Дора училась на подготовительных курсах и готовилась к выпуску, когда газеты снова стали кричать, что опасный убийца Сириус Блэк впервые за всю историю Азкабана бежал и вероятно хочет убить юного Гарри Поттера. Но на этот раз Дора уже была взрослой, и все ее существо требовало действия. Однако ничего не происходило: стажеров никто не отпускал на серьезные дела, Хогвартс охраняли дементоры вместо авроров (Грозный Глаз при любом удобном случае называл их “выродками тьмы” и бормотал, что Фадж рехнулся, раз пускает таких чудовищ близко к детям), и все, что ей оставалось — протирать мантию в учебных аудиториях подготовительного корпуса и готовиться к экзаменам, слушая репортажи, как Министерство браво ловит и ловит, но все никак не поймает Блэка, который гулял по Хогвартсу так, словно это была его вотчина. А потом, когда его наконец поймали — умудрился каким-то образом снова бежать, и теперь Кингсли возглавлял специальную группу, которой приходилось искать следы Блэка в Тибете. Все это уже тогда заставило Дору усомниться в том, что Министерство знает, что делает. А теперь она знала, что оно ни много ни мало игнорирует возвращение самого опасного волшебника за последние пятьдесят лет — после такого было сложно всерьез относиться вообще ко всему, что оно заявляло.

Это было похоже на какой-то бредовый сон: Дора приходила на работу, смотрела на коллег, на Арчи, который показывал фотки своей сестры из Хогвартса, на Квилла, который сплетничал, гадая, кого повысят, на Долиша, который опять грозился написать на кого-то рапорт — и ей казалось, что ее окружают инопланетяне. Словно у них вокруг нормальный, спокойный мир, где все хорошо, и только для нее существует реальность, где заголовки в газетах казались фальшивкой, заявления директора Дамблдора, просочившиеся в “Пророк”, выглядели искаженными и выдранными из контекста, а слухи о Гарри Поттере, распускающим опасную крамолу — просто травлей подростка, которому никто не верит.

Дора сама не до конца понимала, почему поверила она. Наверное, потому, что слишком хорошо знала Грозного Глаза, чтобы думать, будто ей дурят голову, и Кингсли, чтобы опасаться, будто это все параноидальный бред. Кингсли был очень трезвомыслящим, и, раз уж он твердо верил, что Темный Лорд вернулся и ситуация серьезная — значит, у него на то были основания. А еще после они втроем встречались с Дамблдором, и у Доры отпали последние сомнения. Где-то в середине их разговора в кабинет явился Снейп с каким-то своим делом, но Дамблдор попросил его о чем-то. Снейп кинул на Дору неприязненный взгляд (и она сразу вспомнила все те случаи, когда ее наказывали за “непозволительное передразнивание преподавателя” — стыдно не было ни тогда, ни сейчас) и задрал рукав. Дора стояла так близко, что могла бы пощупать Темную Метку на его руке. Она была настоящая и словно пульсировала — Снейп неохотно сообщил, что Темный Лорд может его потребовать в любой момент. Тут Кингсли пришлось шепотом Доре на ухо пояснять, почему ее школьный учитель — бывший Пожиратель Смерти и его не надо хватать с криком “вы арестованы!”. У Доры от количества полученной информации натурально плавились мозги, и она боялась трясти головой, чтобы они не вытекли через уши. За какие-то несколько суток ее мир перевернулся, потеряв все привычные опоры. Она заполняла отчеты по работе и думала, что пока они здесь возятся с бумажками, где-то восставший Темный Лорд, возможно, планирует первые нападения. И она даже не могла никому об этом рассказать. Хотя, честно, ей хотелось вскочить, опрокинуть стул, встряхнуть товарищей и закричать — очнитесь, вы не видите того, что творится у вас прямо под носом! Вы все в опасности, мы можем ждать нападения в любой момент, с любой стороны, а вы спорите, кто чье перо забрал!

Теперь она как никогда хотела действовать: теперь-то она могла наконец принести пользу и сделать что-то правильное и нужное. Но снова приходилось сидеть ровно и ждать. Кингсли успокаивал ее, когда она в обеденный перерыв сердито размешивала третью ложку сахара в своем кофе — Орден было не так-то просто собрать, нужно было найти всех старых участников, а попутно искали еще и новых. А еще не было базы, где их бы не нашли ни Пожиратели, ни Министерство. Дора нетерпеливо трясла ногой и ждала дальше. И вот наконец в один из таких перерывов, когда она даже не успела выразительно посмотреть на Кингсли, он кивнул.

— Нашли отличное место. И все наконец получили свои приглашения. Сегодня вечером собираемся. Пойдем вместе.

— Наконец-то, — фыркнула Дора себе под нос, и сделала вид, что ее очень интересует горошек, потому что мимо проходил Долиш. — Хоть кто-то что-то предпринимает…

Кингсли усмехнулся. Он был намного спокойнее и, даже если сам ждал действий, умело сохранял невозмутимость.

— Да, Тонкс, возможно, тебя ждет кое-какой… сюрприз, — тут он подмигнул. Дора подняла бровь:

— Шеклболт, что это за намеки? Колись! Ну-ка колись!

Она выпытывала из него правду весь перерыв и даже после, но Кингсли был неприступен, как скала. Дора умирала от любопытства и не могла сосредоточиться на работе. Одним глазом глядя в отчеты, она рассеянно ворошила старые газетные вырезки, которые сохранила себе на память. Аресты Пожирателей, дело Крауча-младшего — тут Дора мрачно усмехнулась, потому что тощий парень в газете вообще не походил на человека, способного запрятать Грозного Глаза в его же сундук — заявление о нападении Фенрира Сивого, бегство Блэка из Хогвартса… Ее глаза зацепились за статейку; она лениво пробежала глазами по строчкам о том, как Блэк заколдовал учеников, как они могли погибнуть, если бы не храброе вмешательство профессоров С. Снейпа и Р. Люпина, которые сумели вызволить бедных детей из-под темных заклятий… Дора бы дорого дала, чтобы знать, сколько в этой статейке правды и сколько из того, что было на самом деле, просто не пустили в печать. Теперь она даже статьям про Блэка не верила полностью.

Дождаться конца дня было непросто — вдвойне потому, что ей приходилось делать вид, будто не происходит ровным счетом ничего и ни на какое подпольное собрание она не отправляется. Собиралась домой она нарочно медленно, даже остановилась перекинуться парой слов с Арчи. Потом слилась с толпой, выскользнула в Атриум, где ее уже ждал Кингсли, и они, переговариваясь, как ни в чем не бывало, спокойно аппарировали к Кингсли на квартиру. Кингсли осмотрел все комнаты, потом — неслыханное дело! — наложил по периметру Заглушающие чары и вытащил из кармана клочок пергамента.

— Прочитай про себя, — сказал он, протягивая клочок Доре. Там, среди каллиграфических завитушек незнакомого почерка, она с трудом разобрала:

Приходите по адресу: Лондон, площадь Гриммо, дом 12.

— Запомнила?

— Ну да, — недоуменно кивнула Дора, — а просто сказать нельзя?

— Меры предосторожности, — сказал Кингсли таким тоном, что ей расхотелось с ним спорить. — Ну что, готова?

— Мое паучье чутье подсказывает мне, что нас ждет какая-то задница, — вздохнула Дора, берясь за его протянутый локоть. Кингсли усмехнулся:

— Я думаю, это твое рагу после аппарации.

— Тогда тебе стоит опасаться за мантию.

Она фыркнула, но продолжала прислушиваться к ощущениям в груди: Дора, возможно, не очень хорошо читала знаки судьбы в хрустальном шаре, зато прекрасно могла отличить обычную тошноту от того мерзкого посасывающего под ложечкой чувства, что мир приготовил тебе яму со скорпионами. Даже если оно маскировалось под тошноту с поразительной точностью.

Правда, как только они аппарировали, Дора действительно зажала рот рукой: в воздухе разлился резкий запах гнили. Аппарация привела их на тесную неуютную площадь — сначала даже трудно было понять, в какой части города они находятся. Она пригляделась к одинаковым викторианским домам, по линеечке выстроившимся вдоль чахлого сквера, и догадалась, что они на севере; более “маггловское” место сложно было себе представить. Дора довольно хмыкнула: будь она Министерством, в жизни не подумала бы искать здесь подпольное общество.

Единственная проблема заключалась в том, что дома номер номер двенадцать на площади… не было. Дора присмотрелась к облупленным фасадам, ожидая, что табличку с номером просто сорвали — дома здесь были старые, краска облетала, какие-то окна вообще были разбиты, у дверей валялись мусорные пакеты, и это от них над площадью плыл гнилостный аромат. Она нашла одиннадцатый дом, нашла тринадцатый… Двенадцатый должен был быть прямо между ними. У Доры сложилось неприятное ощущение, что ее заставляют решить загадку, а загадки она терпеть не могла, потому что решала их через раз, но никогда не просила помощи. Нарочно не глядя на Кингсли, она сверлила взглядом стену между дверями и пыталась понять, куда мог пропасть целый дом. В записке точно было сказано — площадь Гриммо, дом номер двенадцать, и вот они стоят на площади Гриммо, как раз напротив того места, где должен быть этот проклятый дом, а он решил уйти погулять!

И стоило ей об этом подумать, как соседние дома раздвинулись в стороны, как картинки в детской книжке-раскладушке, а между ними появился еще один, с коваными решетками на окнах и дверным молотком в виде змеи. У Доры отвисла челюсть.

— Ладно… это было впечатляюще, — признала она, когда они поднимались по вытертым ступенькам к двери. — Фиделиус?

— Плюс еще десятка три защитных чар, — кивнул Кингсли. — Часть, вероятно, очень старые и темные, но они все давно спутались в клубок…

— Ага, прямо как эти змеи, — Дора постучала костяшками по дверному молотку. — А что это за место?

Едва эти слова вырвались у нее изо рта, она пожалела, что спросила: от дома веяло чем-то знакомым и далеко не в приятном смысле. За дверью с глухим шорохом звякали цепочки и отодвигались щеколды. Изнутри просачивался запах пыли и запустения. Она приглашающе махнула рукой:

— Не хочу запнуться о свою ногу и напороться на какое-нибудь охранное заклинание, от которого мы умрем долгой мучительной смертью.

— Предлагаешь мне умереть первым? — Кингсли распахнул дверь и смело шагнул внутрь. Дора заглянул следом. В нос ей моментально набилась пыль, и она звонко расчихалась.

— Ты очень… апчхи! — очень плохо обо мне думаешь, — возмутилась она. — Я что, похожа на того, кто отправит приятеля на смерть?

— Зато те, кто тут жил, были, — раздался из пыльного полумрака хриплый голос.

От его звука у Доры по спине пробежали мурашки. Она выдернула палочку из кобуры и нацелила в темноту. Потом обернулась на Кингсли — голос был настолько знакомым, что она почти решила, что ей померещилось. Но Кингсли взмахнул палочкой, зажигая свет в газовых рожках. Тусклая желтизна залила длинный коридор и фигуру в дальнем ее конце, и все резко стало на свои места: куча защитных заклинаний, змеи, север Лондона, заброшенный дом, и беглый убийца Сириус Блэк, который медленно приближался к Доре, игнорируя ее поднятую палочку.

— Тонкс… — начал он, но Дора махнула рукой:

— Нет-нет-нет, ничего не говори. Я точно знаю, что ты должен быть в Тибете, потому что ты самый страшный убийца за последние тридцать лет сразу после Волдеморта, — ей показалось, что от последнего слова по стенам побежал возмущенный шепот. — И если ты здесь, то я вижу только два выхода. Либо, — тут она повернулась к Кингсли, — вы все в сговоре и решили меня убить, хотя я понятия не имею, за что, либо ты недоговорил мне самую интересную часть истории, где объясняется, какого черта мой дядя, которого ищет весь Аврорат, стоит прямо перед нами и не пытается никого прикончить.

Кингсли переглянулся с Сириусом. Сириус запрокинул голову и надтреснуто расхохотался.

— Клянусь, ты стала просто потрясающей, — заметил он между приступами хохота. — Кингсли, ты не рассказал ей?

— Вам просто повезло, что я сегодня добрая и не прибегла к особо страшным аврорским пыткам, — закатила глаза Дора, переводя взгляд с одного на другого. — Я могу, в конце концов, узнать правду?

Поскольку она отказалась сдвигаться с места, Кингсли пришлось прямо в коридоре объяснять ситуацию. Сириус в основном отпускал ехидные комментарии и посмеивался — изредка только добавлял деталей. Из этого странного рассказа Дора выяснила, что Сириуса на самом деле подставили двенадцать лет назад, что никого он не убивал и во всем виноват незарегистрированный анимаг Питер Петтигрю, а сам Сириус вместе с Кингсли дружно делают вид, что искать его надо в Тибете, не задаваясь вопросом, что вообще Сириус там забыл. А еще — что Сириус очень рад ее видеть.

— Ладно, я тоже рада, — согласилась Дора, когда рассказ кончился и она с облегчением опустила палочку. — Особенно, если ты не маньяк и убийца. Кстати, для беглого преступника ты выглядишь преступно хорошо.

— Это ненадолго, — Сириус откинул за спину длинные черные волосы, блестевшие совсем как в молодости. — Я здесь трое суток, посмотри на мои круги под глазами. Фамильный склеп жрет меня заживо.

Он драматично оттянул веки, скорчив унылую физиономию, и Дора захихикала. Где-то наверху послышался сдавленный грохот и глухая ругань, от которой пара портретов, висевших на стене, недовольно зашушукались.

— Ужас, что творится в доме, — послышалось мрачное ворчание, и Дора чуть не подпрыгнула, когда из темноты под лестницей прямо ей под ноги выполз старый лысый домовик, — дом моей бедной госпожи, никто о нем не позаботится, а хозяин, чтоб ему провалиться, только и тащит своих поганых дружков…

Сириус скривился и громко бросил:

— Кикимер, ты, может быть, оглох на старости лет, но я велел тебе не сметь так говорить! Все свои сожаления и вздохи по моей дражайшей матушке оставь при себе.

Домовик бросил на него взгляд, в котором странным образом отвращение переплеталось с покорностью.

— Как хозяин прикажет, — прошамкал он и процедил под нос еле слышно: — Неблагодарный щенок, если бы только госпожа знала, что он себе позволяет…

Шаркая ногами, Кикимер убрался вверх по лестнице, не переставая ворчать и проклинать всех и вся. Сириус со вздохом пожал плечами.

— Мне кажется, он охотнее слушает портрет мой мамаши, чем меня. Старик за те десять лет, что жил здесь один, совершенно выжил из ума — поэтому дом в таком состоянии. Сомневаюсь, что матери понравилось бы, как он справляется со своей работой, — добавил он с мрачным смешком.

— Отпустить его ты не думал? — поинтересовалась Дора, перескакивая через складки на древнем ковре.

— Нельзя. Он слишком много знает, если что — сбежит прямо к Нарциссе и сдаст нас всех с потрохами.

— А Люциус, конечно же, снова вернулся облизывать ботинки Волдеморту…

Сириус посмотрел на нее с теплом:

— Черт возьми, Дора, из тебя получилась чертовски отличная волшебница.

— Я училась у лучших, — она подтолкнула его в бок, и мрачное лицо Сириуса наконец стало похоже на то, которое помнилось ей из детства.

Они спустились до самого конца лестницы и оказались в кухне. Окон там не было, но очаг горел ярко, а газовые рожки рассеивали мрак по углам. И все-таки даже этот свет словно бы не грел; от всего дома сквозило ощущением, что здесь кто-то медленно умирает. Сириус невесело махнул рукой:

— Дом благороднейшего и древнейшего семейства Блэков! Он же — новый штаб Ордена Феникса. Мы посовещались с Дамблдором и решили, что это место сойдет. Тут, правда, пыльно… Но, в целом, жить можно.

— Тут очень мило, — ухмыльнулась Дора и смахнула паучка, пытающегося забраться ей на воротник.

— Мило для склепа. Вы сговорились, что ли, ты уже вторая!

— Очень интересно, а кто же первый?

Сириус ткнул пальцем в потолок; сверху как по заказу опять что-то загремело.

— Один мой хороший друг, — произнес он так, что неясно было, сарказм это или нет. — Уверен, вы поладите.

— Твой друг — упырь, Сириус? Наш на чердаке, я помню, те же звуки обычно издавал.

В дверном проеме возникла высокая фигура, и свет рожка блеснул на причудливой серьге. Дора завизжала от восторга, подпрыгнула — и минуту спустя уже висела у фигуры на шее:

— Билл! Да ладно, это ты?! За загаром даже не узнать! — она схватила его за щеки и завертела лицо в разные стороны. Билл Уизли, Дорин старый школьный друг, подхватив ее, хохотал.

— Привет, кроха! Все еще сшибаешь стулья?

— Эй! — возмутилась Дора и ударила его по плечу. — Вообще-то теперь даже столы!

Билл поставил ее на пол, где выяснилось, что Дора, прямо как в школе, все еще сердито дышит ему в ключицы.

— Ну ты вымахал, — высказалась она, когда Билл наконец отсмеялся. — Девчонки в восторге, а? — Он только озорно подмигнул и приложил палец к губам. — О-о-о, да ладно, неужели ты наконец решил остепениться? Не говори мне, что это ради нее ты вернулся в Англию!

— От любопытства кошка сдохла, — хохотнул Билл. Дора закатила глаза и постучала себя по аврорскому значку на груди:

— Не хочу хвастаться, но ты страшно неуважительно относишься к стражам порядка, мистер Уизли. Кстати, а где Чарли? Его даже надвигающийся Апокалипсис не сможет оторвать от драконов?

Как выяснилось, не сможет — Чарли, тоже старый школьный друг Доры, остался в Румынии налаживать контакты с иностранными волшебниками. Зато почти вся остальная семья Уизли явилась сразу вслед за Биллом. С Артуром Дора виделась пару раз на работе, но они не общались, Молли помнила ее еще девочкой и теперь ахала и охала, как та выросла, а близнецы Фред и Джордж, шокированные до глубины души, не могли оторвать от Сириуса восхищенных взглядов. Только долговязый и младший Рон здоровался с Сириусом так, словно они давно были знакомы, и что-то говорил ему про сов. В кухне мгновенно стало шумно и людно — а народ продолжал прибывать. Сириус выцепил Дору за локоть и пытался перезнакомить ее со всеми. Она с удивлением пожала руку Эммелине Вэнс из Отдела по обеспечению магического правопорядка, чуть не задохнулась от потрясения, когда ее выловила в толпе профессор Макгонагалл и, смерив ее серьезным взглядом, заметила, что Дора “отлично выглядит”. Дора зарделась и поправила мантию. Где-то раздался подозрительный голос, и мимо проскользнул Наземникус Флетчер.

— Серьезно, — прошептала Дора, — он тоже? Его только на прошлой неделе опять оштрафовали за незаконную торговлю жабами…

— Он предан Дамблдору, — заметил Сириус, — я точно не знаю, но у них какие-то свои связи… А, Стерджис, здорово!

Он обменялся рукопожатием с крепким волшебником с квадратной челюстью, с которым Дора познакомилась несколько минут назад. Толпа стала такой, что на кухне было уже почти не протолкнуться, Молли то тут, то там вскрикивала, пытаясь собрать детей и выдворить их из кухни подальше от взрослых ушей — Дора несколько раз поймала себя на том, что ждет, когда очередь дойдет и до нее. А очередь не доходила: на нее смотрели спокойно, кто-то продолжал здороваться, представляться, хотя от количества имен у нее все уже слегка перемешалось в голове. Стараясь выбраться из центра, где она вот-вот должна была кого-то задеть и либо опрокинуть, либо рухнуть сама, Дора лавировала между знакомящимися друг с другом членами Ордена и уже мысленно поздравила себя с успехом, но… Всегда было это маленькое “но”.

Она даже не видела, обо что споткнулась — шнурки, чужой ботинок, край собственной мантии. Вот минуту назад она твердо стояла на земле, а затем раз, и она уже летела носом прямо в пол, зажмурясь.

Удара не произошло. Точнее, он произошел, но был какой-то неправильный, очень легкий и очень мягкий, и ударилась она только животом обо что-то теплое. И это-то что сейчас двигалось, пытаясь поставить ее на ноги. У Доры возникло ощущение, будто это уже происходило с ней буквально на днях.

— Вы в порядке? — пробился сквозь гул взволнованный голос. Нечто теплое на животе оказалось мужской рукой; Дора ухватилась за нее и благополучно выпрямилась.

— Простите, — рассмеялась она, — а я надеялась, что сегодня обойдется… Я вас не ударила?

— Нет, все нормально — а вы?

Отряхивая мантию, она вскинула голову и увидела высокого бледного мужчину в сером, смотревшего на нее, нахмурив брови. Дора замахала руками:

— Все хорошо, я в полном порядке! Мы, кажется, еще не знакомы — я Тонкс! — она протянула ладонь. Мужчина выдохнул и пожал ее, пальцы у него были очень тонкие, шершавые.

— Тонкс, и?.. — он приподнял бровь, рассеченную старым шрамом.

— Просто Тонкс, у меня ужасное имя, не хочу позориться в первую же минуту знакомства, — рассмеялась она. — А ты?

— Ремус, — по его узкому лицу скользнула легкая улыбка. — Просто Ремус. У меня страшная фамилия, не хочу позориться в первую же минуту знакомства.

— Туше, — Дора развела руками. — Кажется, у нас обоих есть скелеты в шкафах.

Рядом из ниоткуда возник Грозный Глаз и смерил их взглядом:

— А, ты уже познакомился с Нимфадорой…

— Не зови меня Нимфадорой! — шикнула она, но Грозный Глаз пропустил мимо ушей и тоже протянул руку. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Кажется, Грозный Глаз, теперь мы товарищи по проклятью?

— Все еще сам поверить не могу, что этот паршивец Крауч-младший такое провернул… Ладно, пойду проверю, где Альбус.

Он скрылся обратно в толпу, а Ремус обернулся к Доре:

— Прости, ты сказала, что тебе не нравится “Нимфадора” — почему?

— А ты был бы рад, если бы тебя так обозвали? — она глянула на него снизу вверх так, чтобы он как можно быстрее осознал, какую сморозил глупость. Он не осознал — и не отмахнулся, как она ожидала. Этот чудак вдруг вздрогнул, как подавился, и, несмотря на все его старания, сквозь плотно сжатые губы вырвался смешок, затем второй, и спустя секунду он тихо рассмеялся. — Так, что смешного, делись!

— Действительно, что такого смешного ты нашел перед лицом надвигающейся войны, Люпин? — раздался голос, от которого они оба чуть не подпрыгнули, и смех застрял в горле. Позади них стоял Снейп с таким лицом, словно только что унюхал гору драконьего навоза.

— Здравствуй, Северус, — Люпин совершенно не изменился в лице, только, наверное, побледнел сильнее. — А профессор Дамблдор уже здесь?

— Скучаешь без хозяйской руки, волчонок? — губы Снейпа зазмеились в противной усмешке. — Боишься, что хозяин забыл про своего ручного оборотня? Директор задерживается. Да, держи, это тебе. Надеюсь в этот раз ты обойдешься без напоминаний.

Он почти швырнул Люпину большую непрозрачную бутыль, и тот поспешно прижал ее к груди, чтобы не выскользнула.

— Спасибо, Северус.

— Этого должно хватить на неделю, но я проверю, — предупреждающе процедил Снейп. — Не хочется, знаешь ли, чтобы половина Ордена повадилась выть на луну каждый месяц. — Тут он обернулся и наконец заметил Дору, которая в непонимании таращилась на обоих. Мерзкая ухмылка Снейпа стала еще шире. — О, наш стыдливый оборотень постеснялся тебе рассказать свой маленький секрет? На твоем месте, Тонкс, я не стоял бы так близко, еще цапнет.

Вдоволь насладившись их лицами, Снейп бесшумно удалился. Люпин придерживал бутыль и смотрел на Дору с тем же спокойствием. Дора переводила взгляд с бутыли, на худое, какое-то серовато-болезненное, словно покрытое пылью лицо Люпина, и пыталась поймать за хвост мысль, которая должна была напрашиваться после слов Снейпа.

— Так ты… оборотень? — наконец спросила она — и это слово, показалось ей, прозвучало в теплой шумной комнате странно и неестественно.

Дора почти никогда не видела оборотней. Она встречала несколько раз в коридорах Министерства людей, которых вели в Комиссию по регистрации оборотней в сопровождении Охотников из Отдела по отлову. Эти люди были дикие на вид, в грязной и драной одежде, с озлобленными или напуганными лицами и больше походили на бродяг. Дора не знала, были ли они настоящими оборотнями — никогда не встречалась с ними после. В газетах печатали фотографии Фенрира Сивого, которого в Аврорате безуспешно пытались поймать еще с тех времен, когда родители Доры учились в Хогвартсе — на фотографиях он выглядел, как последний головорез, но так выглядели все фотографии к статьям, если Рита Скитер бралась за скандалы и сплетни. В школе, когда они проходили Темных существ на уроках защиты, профессор показывал им гравюры оборотней, где те даже в человеческом облике казались неприятными и страшными. И, хотя Дора вычитала в учебнике Ньюта Скамандера, что оборотни не лучше и не хуже, а ровно такие же, как люди, во все время, когда луна не полная, мало кто был с ним согласен. Оборотни жили отдельно от людей, сбивались в стаи или “коммуны”, как они сами их называли, они ни с кем не общались, не пускали к себе чужих, их часто ловили на воровстве и грабеже, и иногда — даже на убийствах. Их боялись, презирали и не любили. Дора не знала, как к ним относиться, потому что сама с некоторых пор не доверяла почти ничему кроме того, в чем убедилась лично.

Ей, наверное, следовало бы обеспокоиться. Или поразиться. Но она чувствовала только… недоумение. Перед ней, бережно придерживая бутылку с зельем, стоял болезненный парень с одновременно неловким и смеющимся лицом, словно он знал, что все так будет, но не мог этого предотвратить и теперь просил прощения, что Доре пришлось наблюдать всю эту сцену. Он был нездорово худым и бледным, и, только сейчас, присмотревшись внимательно, она увидела несколько старых тонких шрамов, протянувшихся через его лицо — но, не считая этого, он ничем не отличался от всех, кто стоял в комнате. Дора подумала, что если бы она встретила его на улице, то ей в жизни не пришло бы в голову подозревать его. И громкое и страшное слово “оборотень” совсем с ним не вязалось.

— Не буду отрицать, — отозвался Люпин, пожав плечами. Он улыбнулся так, как улыбаются, говоря о старой, надоевшей, но привычной аллергии или насморке. Ни страха, ни смущения — легкая досада и шутливость. Люди, которых Дора видела в Министерстве, рыдали, отрицая свою ликантропию. Реакция Люпина сбила ее с толку, и она окончательно запуталась.

— Ты неправильно знакомишься, — усмехнулась она, поддернув к локтям сползающие рукава форменной мантии. Это было глупо, но ничего больше ей в голову не шло, и она пыталась хоть как-то сдвинуть разговор с точки, где они неловко топтались. — С этого надо начинать, и тогда шок-эффект тебе обеспечен.

Люпин слабо улыбнулся:

— К сожалению, после такой новости обычно приходится полчаса убеждать всех, что ты не ешь ничьих бабушек и внучек в красных шапочках, поэтому я предпочитаю беречь чужое и свое время.

Он еще раз пожал плечами и слегка потряс бутыль:

— Прости, мне нужно отнести это в комнату.

— А, ничего страшного, — махнула рукой Дора, и ей тут же пришла в голову идея: — Можно я пойду с тобой? Хочу посмотреть дом.

Люпин улыбнулся и, лавируя среди членов Ордена, повел Дору к лестнице. Она порадовалась про себя, что высокому Люпину все давали пройти, а ей благодаря ему не приходилось следить, чтобы не отдавить чью-нибудь ногу. Они дошли до первого этажа, Люпин повернул на следующий пролет, Дора шагнула за ним, и… У нее в животе что-то свернулось и попросилось обратно. Вдоль лестницы на больших пластинах висели головы — как в старых домах раньше вешали чучела из голов животных. Но это были не головы животных: она узнала большие развесистые уши и глаза, похожие на теннисные мячики. На Дору мертвыми зрачками смотрели домовые эльфы. Люпин, заметив, что она отстала, обернулся:

— Все в порядке?

— Да… — Дора продолжала разглядывать голову особенно старого эльфа, с тупо-покорным выражением на лице, будто к своей смерти он отнесся как к обычному распоряжению хозяев. — Да, просто… Я много слышала про этот дом, но не ожидала…

Слова вырвались у нее случайно, и она рассердилась сама на себя, потому что Люпин мог решить, что она струсила. С усилием Дора смогла отвернуться от голов и посмотреть на лестницу перед собой. Она была здесь не при чем, и она это знала — не она придумала украшать дом головами эльфов, не она пыталась протащить через Министерство анти-маггловские законы, и не ее была вина, что Блэки веками зарабатывали себе славу самой страшной семьи в стране. Но отрекаться от Блэков было легко, сидя в Аврорате и подтрунивая с Арчи — а в этом доме вся тяжесть фамильных грехов словно навалилась ей на плечи. Дора резко поняла, почему Сириусу так не хотелось здесь находиться.

— Милое местечко, да? — выдавила она из себя, натянув усмешку.

— Я тоже так сказал Сириусу, — мрачно ответил Люпин, с неодобрением косясь на ближайшую к нему голову. — Он выразился предельно ясно, что думает обо мне.

— А, так это ты тот самый друг Сириуса, с которым он обещал меня познакомить? — обрадовавшись, Дора ухватилась за возможность соскочить с неприятной темы. Поведя плечами, словно тяжесть, давившая на них, была осязаема, она торопливо поднялась к нему и следом за ним выбралась в коридор. Люпин поднял брови:

— Он обещал? Не думал, что успел стать знаменитостью — даже не знаю, радоваться или огорчаться.

— Забавно, что у меня такое чувство, будто я тебя уже знаю.

Дора огляделась. Они шли по узкому коридору, где зеленые обои с серебристым узором медленно выцветали и отслаивались от стен клочьями. Двери, выходившие в него, были все одинаковые, темные, с литыми ручками в виде змей. Зацикленность Блэков на Слизерине уже напоминала Доре сумасшествие, когда на пятом курсе ее соседки по спальне завешивали весь свой угол плакатами “Вещих Сестричек” и даже красились, как их солист. Она хихикнула — и испытала неожиданное облегчение. Словно боггарта лопнула.

Хмурясь и явно считая про себя двери, Люпин остановился возле одной из них и только в этот момент ответил:

— Знаешь, вполне возможно. Ты же дочка Андромеды? Я был у вас, когда все это происходило в первый раз — Андромеда и Тед попросили нас усилить охранные чары на доме.

Дора удивленно уставилась на него — она никого похожего припомнить не могла, но ей подумалось, что Люпин, наверное, был одной из тех темных фигур, которые она видела тогда. Она попыталась вызвать их в памяти, но фигуры все были в темном, лица смазанные, и она вообще не была уверена, что это были члены Ордена. Люпин мог приходить в другое время, а она просто его не заметила.

— В этот момент меня должно осенить случайны воспоминанием, где я, восхищенная, наблюдаю за тобой и думаю: “Ух ты, какие крутые взрослые маги!” — но задери меня мантикора, если я хоть-то такое помню, — рассмеялась она, и Люпин тоже фыркнул от смеха:

— Что ж, зато мне не придется мучиться от того, что мой героический образ из прошлого теперь разрушится у тебя на глазах. — Он толкнул дверь и вопросительно глянул на Дору: — Хочешь чаю? Судя по форме, ты прямо с работы — аврорат?

— Он самый, и если у тебя есть чай, я тебя расцелую, потому что наш кофе скоро полезет у меня из ушей.

— Должен предупредить, у меня только в пакетиках.

— Люпин, я пью аврорский кофе вместо завтрака, тебя не удастся меня напугать, — отмахнулась Дора. Она с любопытством заглянула в комнату.

Это была тесная спальня, запущенная, как весь дом — но было видно, что ее пытались хоть как-то облагородить: пыль протерли, окно было приоткрыто, и тяжелые занавески шевелились от сквозняка, на полках стояли книги с закладками, затертые, подклеенные, ими очевидно часто пользовались, по столу были разбросаны свежие листы пергамента. Других вещей почти не было видно, но на стуле стоял распахнутый чемоданчик, из которого что-то торчало. Люпин поспешно сунул бутыль на тумбочку у кровати, закрыл собой от Доры чемодан и, покопавшись там, вытащил пару надколотых кружек, а помятый чайник снял с тумбочки.

— Присаживайся, — он подтолкнул к ней стул; чемодан уже был закрыт и задвинут в угол. Дора с облегчением опустилась, радостная, что больше ничего не собьет.

— И давно вы тут? — спросила она, потому что в комнате повисала та самая неловкая пауза в разговоре двух малознакомых людей. Люпин качнул головой:

— Три дня. Сириус сказал, что, цитирую, один он в этом склепе торчать не будет, а я не смог ему отказать. Ну, ты знаешь, — он усмехнулся, — зачем нужны друзья, если с ними нельзя коротать заключение в фамильном склепе твоей матушки… Осторожно, горячий.

Люпин протянул ей щербатую кружку, а сам сел на узкую кровать, уперевшись локтями в колени и перекатывая свою чашку в ладонях.

— Как дела в аврорате? — спросил он, и Дора почувствовала, что он тоже ощущает эту неловкость.

— Бумажки, бумажки, сплошные бумажки — я скоро превращусь в мадам Пинс и нацеплю на нос очки, потому что у меня в глазах уже троится.

Скорчив недовольную мину, Дора заставила свой нос расплыться и собраться в крючок, которым мадам Пинс неодобрительно дергала всегда, когда находила следы пальцев на страницах. И тоже дернула. Произведенный ею эффект превзошел все ожидания: Люпин вздрогнул, расплескал чай на пол, заморгал так, словно восставшего из мертвых увидел, и потрясенно пробормотал:

— Ты метаморф?

— А ты наблюдательный! — хихикнула довольная Дора и потрясла головой, чтобы нос вернулся в норму. Люпин все еще не сводил с нее распахнутых глаз.

— Поразительно, что ты еще не довела Грозного Глаза до сердечного приступа…

— О, он был в ярости, — отхлебывая чай, она оперлась на спинку стула. Несмотря на душный вечер за окном, в доме стояла сырая затхлость, и по телу заструилось тепло. — “Постоянная бдительность, Нимфадора, если будешь щелкать клювом, тебя прикончат раньше, чем ты достанешь палочку!” — и Дора, снова напрягшись, вытянула губы в утиный клюв. — Посто-кря-нная! Бдитель-кря-сть!

Изо рта Люпина вылетел странный сдавленный звук; он чуть не выронил кружку, безуспешно пытаясь остановить рвущийся наружу хохот, но проиграл, махнул рукой и расхохотался:

— Боже, если бы он тебя услышал! — простонал он между смешками. — Он бы, пожалуй, убил нас с тобой даже не раздумывая!

Дора засмеялась, и чай закапал ей на колени.

— Еще сказал бы: вот что бывает с теми, кто недостаточно серьезно относится к работе! — подхватила она, и они захохотали еще сильней. Громкий, несдержанный смех казался чужеродным в стенах мрачного дома, она услышала, как за дверью что-то негодующе прошамкал Кикимер. — Ладно, это еще ничего — видел бы ты лицо Снейпа…

Пытавшийся вытереть с глаз слезы Люпин так и замер.

— Ты же не имеешь в виду, что…

— Мы даже не знали, что он умеет так орать.

— Прости мне мою нескромность, но как ты закончила Хогвартс?

— Люпин, я задаю себе тот же вопрос уже пять лет. Кстати о Хогвартсе — чем ты так насолил Снейпу?

Улыбка Люпина поблекла и стала слегка натянутой. Он коротко поморщился и сказал:

— У нас с ним… долгая история — еще со школьных времен. И, думаю, он немного раздосадован, что Сириус в итоге не оказался жестоким убийцей, а я — его сообщником.

— Сообщником? — удивилась Дора. — Про тебя же писали в газетах, что ты помогал защищать учеников от Сириуса — храбрый профессор Хогвартса и все такое…

— О, нет, я не профессор, больше нет, — Люпин явно не хотел рассказывать подробности, он даже запнулся, подыскивая слова. — Там была… сложная ситуация, и история с Сириусом тоже сыграла свою роль — я как раз тогда ушел в отставку.

— А…

За дверью раздалось бесцеремонное покашливание, и Кикимер просунул свой длинный нос в комнату.

— Хозяин просил передать, что ждет господина и молодую госпожу в кухне, все уже собрались. — Он неохотно наклонил голову, едва не упираясь носом в ковер, и тихо, но очень четко проворчал: — Мерзкий оборотень, топчется своими грязными лапами по дому моей бедной госпожи, если бы только она знала, каких животных теперь пускают в дом…

Люпин никак не отреагировал на эту уничижительную тираду: спокойно допил чай, поставил кружку на стол и поднялся.

— Спасибо, Кикимер, — сказал он вежливо. — Передай, пожалуйста, Сириусу, что мы сейчас спустимся.

— Кикимер передаст, — шамкнул эльф, и поплелся вниз, шипя на все лады, — бедная моя госпожа, еще и грязнокровку, поганую девчонку предательницы сюда притащили, словно ей тут место…

— Бедняга, — сказал Люпин, одергивая свой серый джемпер. — Сириус говорит, что он провел десять лет в одиночестве — в таком месте легко было лишиться рассудка.

— А мне кажется, он прекрасно понимает, что и кому говорит, — заметила Дора. Она тоже встала, оставив кружку на столе. — Зная мою семейку, ничего удивительного. Но мне его все-таки жаль.

Они уже вышли в коридор и ступили на лестницу, а свет рожков снова задрожал в слепых глазах эльфийских голов. Дора не могла не думать, что, не скончайся госпожа Вальбурга раньше своего эльфа, его голова, вероятно, тоже оказалась бы на этой стене.

— Да, незавидная судьба, — кивнул Люпин, торопливо спускаясь. — Эльфам и так живется несладко, но в его случае… Смерть уже не так пугает. О чем ты говорила, когда он появился?

— Хотела спросить, чем ты занялся после Хогвартса, — у Доры было ощущение, что это не самый удачный вопрос, но соврать убедительно у нее не было времени. К счастью, Люпин отнесся к нему намного спокойнее, чем к предыдущему. Сворачивая вниз к кухне, он сделал неопределенный жест рукой:

— Отправился в свободное плавание, беру частные уроки. А теперь еще Орден, так что дел хватает.

В кухне все уже устроились вдоль длинного стола — во главе сидел Дамблдор. Сириус, увидев их, похлопал по оставленным стульям; Люпин сел справа от него, возле Дамблдора, Дора слева. Она заметила краем глаза, что близнецов уже не было в комнате — хотя не сомневалась, что они где-то поблизости. На секунду повисла оглушительная тишина, и все взгляды устремились на директора, который протирал платком свои очки-полумесяцы. У Доры в животе взволнованно и предвкушающе екнуло: ей казалось, что происходило что-то из тех событий, которые вовсю эксплуатируются плохими авторами, чтобы драматично вписать в свой роман как жизнь разделилась на До и После. Их До все еще тянулось по мере того, как спокойно Дамблдор протирал уже блестящие стекла. И вдруг он убрал платок в складки своей лиловой мантии, водрузил очки на нос, и его внимательный взгляд скользнул по всем членам Ордена. Теперь не было слышно даже, как возится где-то наверху Кикимер.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас всех, что добрались сюда, — сказал Дамблдор таким же тоном, каким он повторял правила каждый год на приветственном пиру. — Я знаю, что для многих из вас это было непросто, и я рад, что могу видеть вас сегодня. Вдвойне я рад приветствовать наших новых участников, потому что прийти сюда — означало поверить нам без каких-либо доказательств. И все же вы поверили.

На другом конце стола черноволосая колдунья отвела взгляд и одернула мантию с таким лицом, будто сама не верила, где находится. Сириус шепнул Доре:

— Это Гестия Джонс, мы вместе учились. Не думал, что ее уговорят — хотя учитывая, как она лупила слизеринцев своей метлой…

Люпин шикнул на него, и Сириус закатил глаза. Дамблдор продолжал:

— Для начала, я полагаю, нам нужно разобраться в том, что уже произошло. Двадцать третьего июня, во время последнего испытания Турнира Трех Волшебников, Гарри Поттер был перенесен кубком, который, как мы выяснили, оказался порталом, в неизвестное место. Там его ожидали Пожиратели Смерти…

Дора пропускала часть слов мимо ушей: всю эту историю ей уже рассказывали дважды, и она знала, как Барти-младший в облике Грюма превратил кубок в портал и сознался в этом, прежде чем его поцеловали дементоры, Гарри заманили на кладбище, где Питер Петтигрю (тот самый крысеныш, подставивший Сириуса) проводил ритуал, как ему удалось сотворить для Волдеморта новое тело, как тот едва не убил Гарри, но их палочки отказались воевать, как Гарри бежал оттуда, и как по роковой случайности из-за этого погиб второй чемпион Хогвартса, Седрик Диггори. Она не очень хорошо помнила Седрика — он поступил на первый курс, когда она перешла на выпускной, но он был милым и прилежным мальчуганом и в гостиной его постоянно видели в окружении друзей из таких же первокурсников. Абсолютно солнечный ребенок, никому не желавший зла; его смерть была бессмысленной и жестокой, он просто оказался не в то время не в том месте, лишь из-за того, что хотел, чтобы его факультет хоть раз где-то оказался лучшим и получил хоть немного славы. То ли Грюм и Кингсли говорили о его смерти очень кратко, не задерживаясь на ней, то ли в словах Дамблдора была какая-то особенная сила, но Дора только сейчас ясно осознала их. Зло не просто возродилось. Оно уже убило человека — и это только в тот вечер. Кто знает, сколько умерло до того, как Волдеморт оказался в ту ночь на кладбище? В груди стало холодно и сдавило, словно ее легкие сжимала ледяная рука.

— …Министерство отрицает положение дел таким, какое оно есть. Однако сейчас, когда лорд Волдеморт снова вернул себе физическое тело и перестал зависеть от своих слуг так, как прежде, он, скорее всего, постарается вернуть себе прежнюю мощь.

— Вы имеете в виду, профессор, — уточнила Гестия Джонс, — он постарается собрать вокруг себя бывших сторонников?

— Прежде всего, — мрачно каркнул Грюм.

— Даже тех, кто сидит в Азкабане?

— Когда мы говорим о лорде Волдеморте, я не исключаю ни один из вариантов событий, — кивнул Дамблдор. — Поэтому нашей главной задачей должно стать наблюдение за всеми прежними сторонниками Волдеморта — учитывая то, что случилось на финале Чемпионата, нам стоит ожидать, что теперь их действия станут более решительными. И есть еще одна вещь, за которой нам придется следить.

Дамблдор достал палочку, сделал несколько сложных взмахов, и дым, выступивший из кончика, сложился в очертания массивной двери. Дора чуть не подпрыгнула:

— Это же вход в Отдел Тайн.

— Верно, мисс Тонкс, — Дамблдор чуть улыбнулся. — За этой дверью находится один предмет, ради которого лорд Волдеморт, по моим предположениям, на многое может пойти. Видите ли, когда-то давно было сделано пророчество о самом Волдеморте и мальчике, который способен победить его. К нашему счастью, ему известна только первая половина пророчества…

— А мы не можем позволить ему узнать вторую, — прорычал Грюм. — Поэтому нам придется следить за тем, чтобы никто, кому не положено, и близко к этой двери не подошел.

Члены Ордена зашевелились, зашушукались, чего не позволяли себе, пока Дамблдор говорил. Люпин подался к нему, наклонившись вперед, так что растрепанные, неаккуратно подрезанные волосы упали на лицо.

— Профессор, а что насчет других сообществ? В прошлый раз…

Дамблдор ответил ему что-то очень тихо, и Дора не расслышала. Снейп со своего места напротив них презрительно фыркнул, но ей уже было не до того. Она смотрела то на дверь Отдела Тайн, призраком все еще висевшую в воздухе, то на Артура Уизли, тревожно переглядывавшегося со своей женой, то на Кингсли, который выглядел спокойным, как всегда, и невозможно было догадаться, о чем он думает на самом деле. Впрочем, в этот раз она подозревала, что все они думают об одном: попасться у двери в Отдел Тайн и вызвать подозрения — почти все равно, что покуситься на государственную тайну. Им ничего не стоило бы потерять работу, а ведь она только год, как прошла аккредитацию — поработала всего ничего…

Когда закончилась война, ей было восемь. Дору как могли, старались защитить от тех ужасов, которые происходили вокруг. Она помнила, как мать всегда волновалась, если они с соседскими детьми заигрывались и отходили слишком далеко, помнила, каким бледным и злым становилось всегда доброе лицо папы, когда он раскрывал газету — Дора много позже поняла, что он боялся в списках убитых магглов найти своих родственников или друзей. Она помнила, как те смутные фигуры в капюшонах и темных мантиях ходили по дому из комнаты в комнату, проверяя и перепроверяя все раз за разом. Родители на ее памяти никогда не выглядели счастливее, чем в то утро, когда по всей стране разлетелась новость, что маленький мальчик по имени Гарри Поттер выжил после нападения Темного Лорда, а сам Темный Лорд сгинул без следа. Через три года ей пришло письмо из Хогвартса, и когда папа в шутку спрашивал, решила ли она уже, кем собирается стать, Дора, тогда еще не избавившаяся от детской картавости, очень серьезно посмотрела на него и сказала:

— Ав’го’гом.

Ей не поверили — во всяком случае мать. Не верили до последнего, пока она не подала бумаги в подготовительный аврорский корпус, а через две недели получила письмо с поздравлением о зачислении. Но Дора никогда даже не рассматривала других вариантов. Она очень хорошо помнила, какими счастливыми были ее родители, когда темный волшебник, мучивший их страну, наконец исчез. Она не могла позволить, чтобы их страх вернулся — не для этого были мучительные часы уроков у Снейпа, придиравшегося к ней по любому поводу и без, чтобы сдать ЖАБА для поступления, не для этого были тренировки по тринадцать часов в сутки и долгие, едва не заваленные аккредитационные экзамены. Дора знала, чего хочет, и добилась этого. Она отколола от мантии значок аврора с выбитым на нем именем и номером и повертела в руках. Внушительный блеск стали показался ей тусклым и дешевым. Как много было гордости от него в день выпуска, так же мало было ее сейчас, когда она вспоминала своих коллег с такими же значками, закрывших уши и глаза и слепо идущих за Министром.

— Ты выглядишь так, словно у тебя разбилась мечта, — шепнул Сириус. Дора усмехнулась.

— Мечта на месте, просто вот это, — она потрясла значком, — как оказалось, просто блестяшка. Кстати, я после собрания загляну к родителям, хочу их предупредить. Маме передать от тебя привет?

— Ты еще спрашиваешь, — Сириус ухмыльнулся во весь рот.