День после Рождества (гет)

Входная дверь была заперта, но Гарри открыл её палочкой. Внутри всё было так же, как когда они выходили из дома — ёлка в углу мерцала огоньками, на полу лежали обёртки от подарков, какао остывало на столе.

Джинни встала из кресла, когда они вошли.

— Где вы были? — спросила она, и в её голосе слышалось раздражение. — Дети спрашивали о папе. Рон тоже тебя искал, Гермиона. Было неловко объяснять, где вы оба...

Гарри посмотрел на Джинни и внезапно понял, что он был полным дураком всё это время. Она не была виновата в том, что он не мог её полюбить так, как ей полагалось быть любимой. Она не виновата в том, что его сердце уже давно принадлежало другому человеку.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

Джинни побледнела.

— Гарри, что случилось?

Он посмотрел на Гермиону, которая стояла позади него, и он видел в её выражении лица ту же ужасающую решимость, которую он сам чувствовал.

— Может быть, сначала позовём Рона? — сказала Гермиона тихо. — Им обоим нужно услышать это одновременно.

Пять минут спустя они все четверо сидели в гостиной. Дети были отправлены в комнату с телевизором и строгим указанием не спускаться вниз, несмотря ни на что.

Рон был озадачен, Джинни напугана, Гермиона была бледна как смерть.

Гарри начал говорить.

— Я не буду врать вам и не буду облекать это в красивые слова, — сказал он. — Потому что вы оба заслуживаете правды. Гермиона и я… мы… во время войны произошло кое-что. Что-то, что мы оба пытались забыть, но не смогли. И сегодня утром, мы оба признались друг другу, что…

— Что вы в друг друга влюблены, — закончил Рон холодным голосом.

Гарри был потрясён.

— Ты знал? — спросил он.

— Я не идиот, Гарри, несмотря на то, что я хорошо притворялся, — сказал Рон, поднимаясь с кресла. — Я знал это с того момента, когда вернулся к вам. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Я видел, как ты произносил её имя. Я видел...

Он остановился, и его голос сломался.

— Я видел, что я потерял её, прежде чем вообще понял, что имею её.

Джинни плакала тихо.

— Почему? — спросила она Гарри. — Почему ты вообще был со мной? Если ты её любил, почему ты согласился жениться на мне?

Гарри не смог ответить достойно, потому что не было достойного ответа.

— Потому что я был трусом, — сказал он наконец. — Потому что было проще следовать по пути, который был передо мною, чем сделать сложный выбор. Потому что я боялся потерять Рона, потерять вашу семью, потерять единственное, что казалось мне стабильным после войны. Потому что я эгоист, Джинни. И мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Рон засмеялся, но это прозвучало так, как будто внутри него что-то сломалось.

— Ты знаешь, что самое забавное? — сказал он, обращаясь к Гермионе. — Я любил тебя. Я действительно любил тебя. И я постоянно чувствовал, что я не достоин, что ты ждёшь чего-то большего. И теперь я понимаю, что ты ждала именно его.

Гермиона вздрогнула.

— Рон, это не...

— Не что? Несправедливо? Нечестно? — Рон рассмеялся снова. — Честно, честно. Да, это справедливо. Это справедливо, что я потратил годы на девушку, которая никогда не смотрела на меня так, как смотрит на него. Это справедливо, что я играл роль, пока вы двое строили свои планы.

— Мы не строили планы, — сказал Гарри, его голос был как лезвие. — Это произошло. Это просто произошло, и мы оба пытались это остановить.

— Ну, вы явно не очень старались, раз сегодня утром целовались в общественном месте, — процедил Рон.

Джинни вскрикнула.

— Это правда? Вы целовались?

Гарри и Гермиона не ответили, потому что ответ был очевиден.

Джинни встала и вышла из комнаты. Звук захлопнувшейся двери был громче, чем крик.

Рон посмотрел на Гермиону с выражением боли на лице, и Гарри почувствовал, как его сердце буквально разрывается.

— Я отвезу детей в родительский дом на выходных, — сказал Рон. — Я скажу им, что… что папа уезжает в командировку. Потом, когда всё это будет закончено, мы обсудим, как объяснить им правду.

Он вышел, не дождавшись ответа.

Гарри и Гермиона остались одни.

Ни один из них не мог произнести ни слова. Да и что тут можно было сказать? Они разрушили две семьи в течение одного утра. Они разбили сердца двух людей, которые их любили. Они нарушили клятвы, предали доверие.

И всё же Гарри не мог сказать, что сожалеет.

Гермиона встала и подошла к окну, смотря на снег.

— Мы были хорошими людьми когда-то, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то такое, как будто она хотела закончить всё происходящее, как если бы она закрывала книгу, которую больше никогда не будет открывать. — Мы боролись с тьмой, мы спасали людей. А теперь мы разрушаем чьи-то жизни.

— Может быть, это одно и то же, — сказал Гарри горько. — Может быть, в этом мире нельзя спасать себя, не разрушая что-то ещё.

Гермиона повернулась к нему с болью на лице, и он инстинктивно сделал шаг к ней.

— Не трогай меня, — сказала она. — Пожалуйста. Если ты сейчас коснёшься меня, я не смогу… я не смогу сделать то, что должна.

— Что ты имеешь в виду?

Гермиона села обратно в кресло.

— Я имею в виду, что я не могу быть с тобой, Гарри. Не так. Не после этого.

Слова почти физически ударили его.

— Что?

— Я люблю тебя, — сказала Гермиона, и её голос был совершенно спокоен. — Я люблю тебя больше, чем когда-либо любила кого-либо. Но я не могу жить в согласии с собой, если я дам этому произойти. Я не могу смотреть на наших детей и знать, что я разрушила их мир ради своего счастья. Я не могу смотреть на Рона и видеть боль, которую я ему причинила.

— Но мы можем быть вместе, — сказал Гарри отчаянно. — Может быть, не сразу, но когда пыль осядет, когда все привыкнут к новому порядку вещей...

— Нет, Гарри, — прервала его Гермиона. — Я знаю тебя. Ты начнёшь чувствовать вину. Ты начнёшь воспринимать себя как причину их страданий. И со временем эта вина отравит всё, что мы чувствуем. Мы не сможем быть счастливы на основе их боли. Это просто не сработает.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Гарри, и его голос был жалким, беззащитным. — Мы оба просто… прощаемся? Возвращаемся в свои жизни, делаем вид, что ничего не произошло?

— Нет, — сказала Гермиона. — Я предлагаю, чтобы ты остался с Джинни. Ты работаешь над вашим браком. Может быть, со временем вы построите что-то реальное. Она хорошая женщина, Гарри. Она заслуживает лучшего, чем притворство.

— И как я должен это сделать? — спросил Гарри, голос его почти сорвался на крик. — Как я должен смотреть на её лицо каждый день и не думать о тебе? Как я должен спать в нашей кровати, зная, что я люблю другую женщину?

— Так же, как я буду жить со своей болью каждый день, зная, что я люблю другого мужчину, — ответила Гермиона, и её голос был холодным. — Мы страдали раньше, Гарри. Мы знаем, как это делается. Мы знаем, как носить маску. Мы знаем, как жить с тем, что нам нельзя иметь.

— Это невыносимо, — прошептал Гарри.

— Да, — согласилась Гермиона. — Это невыносимо. Но это правильно.

Гарри повернулся и ударил кулаком по стене. Боль пронзила его руку, но это было ничто по сравнению с болью в его груди.

— Я не понимаю, — сказал он. — Если ты меня любишь, если я тебя люблю, почему мы не можем быть вместе? Почему любовь не может быть достаточной причиной? Почему она должна считаться неправильной?

Гермиона встала и подошла к нему. На этот раз она позволила себе коснуться его лица, её пальцы едва скользили по его щеке.

— Потому что любовь никогда не бывает достаточной причиной, если она причиняет боль невинным, — сказала Гермиона. — Потому что некоторые выборы имеют цену слишком высокую, даже если цена — наше собственное счастье. Потому что мы давали обещания, Гарри. Мы поклялись перед Богом и магией, что будем верны другим людям. И я не могу нарушить эти клятвы, даже ради тебя.

Она отстранила руку.

— Я люблю тебя, — сказала она ещё раз. — Но я люблю себя и свою совесть ещё больше. И я не могу быть с человеком, который каждый день будет напоминать мне о том, что я разрушила.

Гарри сел на диван, чувствуя себя совершенно опустошённым.

— Когда ты это решила? — спросил он. — Когда ты решила, что нельзя быть со мной?

— Когда мы целовались этим утром, — ответила Гермиона. — Я почувствовала, как идеально это было, но в то же время поняла, что это неправильно. Потому что это счастье было построено на лжи. На предательстве. На разломанных судьбах.

Она подошла к окну и открыла его, холодный воздух заполнил комнату.

— Я уезжаю, — сказала она. — После того, как все немного придут в себя, я расскажу Рону правду. Скажу ему, что хочу развода. Мне нужно начать заново, подальше отсюда. Может быть, в другой стране. Может быть, где-то, где никто не знает мою историю.

— Гермиона, — произнёс Гарри, поднимаясь. — Не делай этого. Пожалуйста.

— Мне нужно так сделать, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне нужно уйти. Потому что если я останусь, я буду смотреть на тебя каждый раз, когда мы будем встречаться на разных мероприятиях, каждый раз, когда мы будем в одной комнате, и я буду помнить этот день, утро, этот поцелуй. И боль этого воспоминания… она никогда не заживёт.

Гарри встал, но не подошёл к ней.

— Значит, это конец? — спросил он.

— Да, — ответила Гермиона. — Это конец. Рождество после войны, день после Рождества. День, когда мы наконец признались себе и друг другу, что любим. И день, когда мы поняли, что это означает потерю каждого из нас друг для друга.

Она закрыла окно и подошла к двери.

— Я скажу Рону, что мне нужно уйти. Скажу, что пойду прогуляться, чтобы всё обдумать. Ты будешь утешать Джинни. Ты будешь хорошим папой для своих детей. Ты будешь жить жизнью, которая тебе суждена, а не жизнью, которой ты желал.

— Это несправедливо, — сказал Гарри.

Гермиона улыбнулась грустной, горькой улыбкой.

— Жизнь редко бывает справедлива. Помнишь? Это первый урок, который тебе преподал магический мир.

Рон вернулся через час, когда Джинни уже заперлась в спальне, не разговаривая с Гарри. Он не сказал ничего, просто прошёл мимо, и Гарри услышал, как его голос доносится из гостиной, где Гермиона ждала его.

Гарри не услышал слов, но он услышал тон — боль, гнев, отчаяние. Потом дверь хлопнула, и Гермиона вышла, одетая в пальто и шарф.

— Я ухожу, — сказала она Гарри, проходя мимо него.

— Гермиона, подожди...

Но она уже была на улице, и снег опять начал падать, закрывая её взгляд, как призрак, который растворяется в холодном воздухе.

Гарри стоял в дверях и смотрел, как она исчезает в этой белизне.

Позади него Джинни плакала в спальне. В другой стороне дома Рон сидел в гостиной, уставившись в пустоту. А где-то в снегу, в холодном английском декабре, Гермиона шла в никуда, опять одна, опять потерянная.