Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Возвращение было подобно медленному всплытию из чёрных, бездонных глубин океана, где время теряет смысл, а самость растворяется в первозданном ничто. Первым к Иллидану вернулось ощущение ритма — медленного, тяжёлого, глубокого, отдававшегося гулким эхом где-то в центре груди. Сердце билось с непривычной, почти ленивой регулярностью, и каждый удар казался ему странным подарком после долгих веков дрейфа в пустоте. Затем пришло чувство массы — собственного тела, раскинувшегося на чём-то мягком и упругом, его веса, распределённого по длинным, странно лёгким конечностям. И наконец — запах: слабый, но устойчивый аромат древесного дыма, смешанный с сухой сладостью сена, терпкой нотой лекарственных трав и тонким духом чужого пота. Простые, бытовые, живые запахи, в которых не было ни серы, ни гари, ни озона магии, ни сладковатой вони разложения.

Он не спешил открывать глаза, позволяя своему разуму — этому вечному стражу — нести привычную вахту, сканируя окружающую реальность с холодной эффективностью, выработанной за время выживания в мирах, где сама ткань бытия стремилась тебя уничтожить. Оценка угрозы показала полную тишину, нарушаемую лишь далёким, приглушённым гулом жизни за пределами помещения — ни шагов, ни дыхания рядом, ни звона оружия. Диагностика состояния выявила отсутствие боли, если не считать лёгкого фонового недомогания, похожего на крепатуру после долгого перехода. Голова была ясной, удивительно ясной, без привычного выматывающего фонового шума магических потоков и демонических шёпотов, которые преследовали его столько тысячелетий.

Только после этого, установив относительную безопасность, он позволил векам медленно приподняться.

Над ним был не потолок в привычном понимании, а сложное, живое переплетение изогнутых ветвей, образующих сводчатый купол. Между ними были натянуты большие высушенные листья какого-то гигантского растения, пропускавшие мягкий, зеленовато-янтарный свет. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели и тонкую органическую мембрану, рисовали на земляном полу причудливые, медленно движущиеся узоры — пятна света, колеблющиеся от малейшего дуновения ветра снаружи. Он лежал на широком ложе из прочных гибких прутьев, переплетённых в плотную решётку и застеленных толстыми слоями сухого ароматного папоротника и невероятно мягкого, похожего на шёлк мха. Помещение было небольшим и круглым — его стены образовывали живые, сросшиеся стволы молодых деревьев, между которыми были искусно вплетены панели из тростника и расщеплённой коры.

Иллидан медленно, с величайшей осторожностью повернул голову на подушке из плотно скрученных трав, и шея подчинилась без протеста — мышцы откликнулись плавно, без зажимов и боли. Его новые глаза, эти драгоценные датчики ясного, неомрачённого зрения, начали методичный обзор помещения. Напротив ложа стоял низкий столик, грубо сработанный из цельного древесного спила, на котором покоилась глиняная чаша с остатками какой-то мутной жидкости, испускавшей слабый горьковатый запах, и несколько причудливых пурпурных плодов с бугристой кожурой. У стены, на деревянных крюках, висело оружие: длинный лук из тёмного лакированного дерева с тетивой из скрученных волокон, колчан из выделанной кожи, туго набитый стрелами с оперением из ярко-синих и алых перьев, и короткое лёгкое копьё с наконечником из чёрного, отполированного до блеска обсидиана. Примитивный арсенал, но в своей простоте — смертоносный, как и всё, что прошло проверку тысячелетиями охоты. Дальше, в углу, стояли глиняные кувшины, плетёные корзины, свёртки из мягкой дублёной шкуры — ничего лишнего, ничего роскошного. Жилище воина-подростка, ещё не доказавшего своего права на что-то большее.

Он поднял руку — свою новую, длинную, изящную руку цвета ночного неба между звёзд — и уставился на неё, как на сложный, неизученный инструмент. Кожа была гладкой, почти бархатистой на ощупь, лишённой шероховатостей, шрамов или чешуи, которыми была испещрена его прежняя плоть. По её поверхности тянулись причудливые, светящиеся изнутри узоры — линии и точки более светлого, бирюзового оттенка, образующие сложные асимметричные созвездия. Сейчас, при дневном свете, они лишь слабо мерцали, подобно фосфоресцирующим глубоководным существам, но Иллидан помнил их ночное сияние у подножия Нейралини. Камуфляж в лесу? Сигнальная система? Биологические проводники для того потока энергии, что они называют «Эйвой»? Вопросы множились, не находя ответов, но это было привычное состояние для того, кто привык действовать в условиях неполной информации. Он сжал кулак, наблюдая, как под кожей играют длинные тонкие мышцы предплечья — сила была незначительной, детской по меркам того, кем он был, но потенциал чувствовался в гибкости суставов, в ловкости пальцев, в отзывчивости мускулатуры. Это тело можно было тренировать, закалять, превращать в оружие.

Он сел, и движение оказалось на удивление естественным, хотя центр тяжести по-прежнему ощущался иначе, чем в его прежнем обличье. Хвост, лежавший рядом, автоматически извился, помогая удержать баланс и посылая в мозг поток дополнительной кинестетической информации — странное, но полезное ощущение, к которому он уже начинал привыкать. Иллидан опустил ноги с ложа, и его широкие гибкие стопы с противопоставленными большими пальцами коснулись прохладной утоптанной земли пола. Он встал во весь свой новый рост — высокий, даже по меркам ночных эльфов, его макушка едва не касалась нижних ветвей купола — и сделал несколько пробных шагов по хижине, изучая механику движений: как работают мышцы бёдер и икр, как стопа отталкивается от земли, как хвост компенсирует инерцию, позволяя двигаться с почти кошачьей грацией. Это была чужая хореография, но его разум уже начинал её осваивать, вносить поправки, искать оптимальные закономерности.

Его внимание привлекло тусклое отражение в полированной поверхности деревянного таза с водой, стоявшего в углу рядом с кувшинами. Он подошёл и наклонился, и в тёмной воде на него смотрело лицо Тире'тана — молодое, с высокими резкими скулами, прямым тонким носом, полными мягко очерченными губами. Из-под чёрных прямых волос, собранных в несколько простых хвостов у висков, торчали длинные заострённые уши, а глаза — большие, миндалевидные, с вертикальными зрачками, цвета жидкого золота — смотрели на него с невероятной, почти пугающей детализацией. Он различал каждую пору на своей коже в отражении, каждую ресницу, мельчайшие гранулы пигмента в радужной оболочке. Он видел, как на поверхности воды плавает микроскопическая пыльца, как в глубине медленно извивается крошечный полупрозрачный червь. Этот дар, эта чистота восприятия, лишённая магических искажений и астральных помех, была одновременно благословением и вызовом — его мозг, столетиями интерпретировавший мир через иные спектры, теперь должен был заново учиться обрабатывать триллионы чистых визуальных данных.

Отвернувшись от отражения, он начал более тщательный осмотр хижины, перемещаясь бесшумно, несмотря на непривычность тела. Его пальцы скользнули по поверхности лука, оценивая качество древесины и натяжение тетивы — добротная работа, хотя и примитивная по меркам эльфийских мастеров Кель'Таласа. Он вынул одну стрелу из колчана, взвесил её на ладони, проверил остроту обсидианового наконечника лезвием большого пальца — острый, хрупкий, требующий точного попадания в мягкие ткани. Он открыл одну из корзин, обнаружив запас сушёных ягод и странных, похожих на клубни корнеплодов. Всё говорило о простом, самодостаточном быте, ориентированном на выживание и охоту.

И тут, словно в ответ на его тактильную разведку, из глубин чужой памяти начали всплывать не связные воспоминания, а смутные эмоциональные эхо, привязанные к предметам. Лук вызвал чувство гордости и трепета — момент, когда отец, Ней'тем, вручал его в день первых серьёзных тренировок, и мальчишка едва не выронил его от волнения. Колчан напомнил о терпеливых руках матери, Лала'ти, показывавшей, как плести крепкие узелки, о её тихом ободряющем голосе, когда очередной узел расползался под неумелыми пальцами. Пучок засушенных синих цветов, висевший рядом с оружием, принёс вспышку смущения и робкой радости — девушка по имени Си'ра из соседней семьи подарила их «на удачу», и Тире'тан три дня после этого не мог смотреть ей в глаза. Каждый образ был окрашен в тёплые, простые тона, но за каждым, как тень, маячило одно и то же чувство — давление ожиданий, страх не соответствовать, желание доказать свою ценность тем, кто значил для него всё.

Иллидан воспринимал эти чужие эмоции как отдалённый несвязный шум, как сцену из пьесы, которую он наблюдал из дальнего угла зрительного зала. Они не трогали его, не вызывали отклика в его собственной душе — слишком много веков прошло с тех пор, как он сам был способен на такую простую, незамутнённую привязанность. Но они были бесценным источником разведданных: имена, социальные связи, мотивации, слабости, которые можно использовать для поддержания маскировки.

Его цвату, лежавшая за спиной инертной массой, внезапно дёрнулась, потянувшись к чему-то невидимому. Он повернул голову и увидел в большом глиняном горшке у стены невзрачное растение с мясистыми сочными листьями, которое светилось слабым, но неоспоримым розоватым свечением, будто в его сердцевине тлел крошечный уголёк. Биолюминесценция была, очевидно, естественным явлением на этой планете, но цвату явно реагировала на него особым образом. Иллидан медленно протянул руку, позволив кончикам своих нейронных щупалец коснуться гладкой поверхности листа.

Ощущение было похоже на мягкий тёплый электрический разряд — не болезненный, а информационный. В его сознание хлынул простой, примитивный поток ощущений: СВЕТ. ТЕПЛО. ВОДА. ПОКОЙ. Это не были слова или мысли в привычном понимании, это был чистый сенсорный пакет, эмоциональная суть растения, переданная напрямую в его разум. Иллидан отдёрнул цвату, внутренне поражённый этим открытием, хотя его лицо осталось неподвижным. Примитивный телепатический интерфейс, биологический коммуникационный протокол, связывающий всё живое в единую сеть — так они «разговаривали» с Эйвой, так они чувствовали мир вокруг себя. Его аналитический ум, отбросив удивление как непозволительную роскошь, мгновенно начал строить модели по привычной ему терминологии опытного мага: диапазон частот, пропускная способность канала, уровень абстракции передаваемых данных, уязвимости для перехвата, возможность создания помех или ложных сигналов.

Внезапно за пределами хижины раздались звуки — быстрые лёгкие шаги, приближающиеся по мягкой земле, не один разумный, а двое, и тихий встревоженный говор.

Иллидан мгновенно отпрыгнул от растения и принял позу, в которой, по его расчётам, его должны были оставить: сидя на краю ложа, с опущенной головой, с пустым отрешённым выражением лица, изображая слабость и растерянность. Маска Тире'тана, жертвы шока и перегрузки, опустилась на него так же естественно, как когда-то в далекой молодости опускалось забрало боевого шлема на тренировках.

Занавес из бусин и высушенных листьев отодвинулся, и внутрь вошли двое. Первым был молодой на'ви, чуть старше Тире'тана на вид, с живым выразительным лицом и широкой улыбкой, которая сейчас казалась напряжённой, и беспокойным взглядом — память подсказала имя Ка'нин, друг детства, товарищ по тренировкам, тот самый, кто нашёл его на рассвете у Нейралини и на своих плечах притащил домой полумёртвого и бездыханного, когда он отключился. За ним следовала женщина, Лала'ти, мать, чьё обычно спокойное и доброе лицо сейчас было бледным от бессонной ночи и нервного напряжения, а руки, сложенные перед собой, слегка дрожали.

— Тире'тан! Ты очнулся! — выдохнул Ка'нин, и в его голосе звучало искреннее облегчение, от которого что-то шевельнулось даже в холодном сознании Иллидана. Юноша сделал шаг вперёд, но тут же замедлился, словно боясь спугнуть. — Эйва-Матушка, как ты нас напугал! Я думал, ты... — он не договорил, махнув рукой.

Лала'ти молча подошла, и её глаза, полные немого вопроса и боли, скользнули по его фигуре, будто ища видимых повреждений.

— Сын мой... — прошептала она, и её голос сорвался. — Что с тобой случилось? Ка'нин рассказал... у Нейралини... до исихат ми... — в её словах висело непроизнесённое осуждение, смешанное с материнским ужасом.

Иллидан поднял на них глаза, стараясь сохранить в своём взгляде туманную пустоту разумного, только что вернувшегося из забытья.

— Ка'нин... мать... — произнёс он тихо, голосом, который звучал хрипло от неиспользования и нарочито слабым. — Я... плохо помню. Был свет... потом темнота... и холод. — Он сделал паузу, изобразив усилие вспомнить. — Ты... ты принёс меня сюда?

— Да! — живо откликнулся Ка'нин, и его слова полились быстрым потоком. — Я пошёл искать тебя, а ты... ты что то бормотал, а затем упал замертво там, у корней, бледный как лунный свет, не дышишь почти. Я думал, тебя змея-молния ударила или дух леса коснулся! Еле дотащил, ты весь был холодный, а цвату... она дёргалась, как в лихорадке.

Лала'ти, не в силах сдержаться, опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми от постоянной работы, но нежность в их прикосновении была неподдельной.

— Зачем, Тире'тан? Зачем ты пошёл к Древу? Ты знал, что нельзя! Теперь... теперь что будет? Испытание сегодня, на закате! Все готовятся, а ты... — она смотрела на него, и в её глазах читалась не только тревога, но и разочарование, которого, судя по обрывкам памяти, Тире'тан боялся больше всего на свете.

Иллидан позволил своему телу слегка обмякнуть, дал голове бессильно склониться, играя роль измождённого юноши.

— Голова... тяжёлая. Всё плывёт. Испытание... — он замолчал, делая вид, что собирается с мыслями, хотя внутри его разум работал с бешеной скоростью, анализируя полученную информацию. Испытание сегодня вечером — значит, с момента его пробуждения в теле прошло не более нескольких часов. Времени на подготовку, на изучение тела, на восстановление сил было критически мало. Риск велик, но и возможность тоже: публичная демонстрация — это шанс сразу задать тон, отсечь ненужные вопросы силой, заставить принять его в новом качестве. Или окончательно сломать хрупкую легенду, если он провалится.

— Он не в состоянии, — твёрдо сказала Лала'ти, поднимаясь. — Я пойду к Олоэйктину, к Цахик. Испытание нужно отложить.

— Нет!

Голос прозвучал резко, и оба — и Ка'нин, и Лала'ти — вздрогнули, уставившись на него с удивлением. Иллидан заставил себя ослабить хватку, в которую непроизвольно вцепились его пальцы в руках матери.

— Нет... — повторил он тише, но с той же непоколебимой интонацией, которую не мог полностью скрыть. — Нельзя откладывать. Позор... будет ещё больше. — Он использовал их же аргументы, их страх перед общественным мнением, потому что это был язык, который они понимали.

Ка'нин переглянулся с Лала'ти, его лицо выражало сомнение, но и понимание.

— Он прав, тётя Лала. Если он не выйдет сегодня... все зашепчутся. Скажут, что дух его оставил, что он не достоин.

— Но посмотри на него, Ка'нин! Он едва сидит!

Иллидан медленно, с преувеличенным усилием поднялся на ноги, позволив себе немного пошатнуться и сделать вид, что хватается за край стола для опоры.

— Я могу. Должен. — Он посмотрел на Ка'нина. — Поможешь мне подготовиться? Проверить лук, стрелы?

В глазах друга вспыхнул огонёк решимости.

— Конечно! Мы всё подготовим. Ты просто отдохни, наберись сил. Я принесу тебе свежей воды и ма'тони — это придаст бодрости. — Он уже поворачивался к выходу, полный энтузиазма, которым так легко было управлять.

Лала'ти смотрела на сына, и в её взгляде шла борьба — материнский инстинкт против суровых законов племени. В конце концов она тяжело вздохнула, и её плечи опустились в знак поражения.

— Хорошо. Но если к вечеру тебе не станет лучше...

— Станет, — перебил её Иллидан, и в его голосе, сквозь нарочитую слабость, прозвучала такая непоколебимая уверенность, что она на мгновение замерла, глядя на него с новым, незнакомым выражением, будто видела перед собой не своего сына, а кого-то совсем другого. — Я обещаю.

Занавес из бусин у входа снова отодвинулся, и внутрь вошла женщина, при виде которой Лала'ти и Ка'нин почтительно склонили головы. Она была невысокой, с лицом, на котором мудрость и усталость высекли глубокие морщины, но её глаза — большие и пронзительно-жёлтые — сохраняли живой, всё замечающий блеск. Цахик, шаманка-хранительница традиций клана, чья цвату, седая и густая, была украшена крошечными костяными бусинами и перьями, означавшими её статус.

Цахик подошла ближе, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре Иллидана, остановился на его лице, затем на цвату, которая лежала безжизненно на плече.

— Ты вернулся к нам, — произнесла она, и её голос был низким, хрипловатым, как шелест старых листьев. — Я заходила утром вместе с твоим отцом. Ты был холоден, как камень, и дышал так тихо, что мы думали, Эйва забрала тебя к себе.

Иллидан поднял на неё глаза, стараясь сохранить в своём взгляде пустоту и растерянность.

— Я... я не помню, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и неуверенно. — Был свет... много света... и голоса... — он сделал паузу, изображая усилие вспомнить. — Потом... темнота. Голова... болит. Всё как в тумане.

Цахик внимательно наблюдала за ним, и что-то в её взгляде подсказывало Иллидану, что эта старуха видит больше, чем остальные, что её глаза привыкли заглядывать за пределы очевидного.

— Твой дух, — медленно проговорила она, — он поёт иначе. Там, где была лёгкая, трепетная мелодия юности, теперь звучит... тяжёлый, глухой гул. Как далёкий гром за горами.

Она приблизилась и, не спрашивая разрешения, подняла руку, собираясь прикоснуться пальцами к его лбу, к центру, где у на'ви, по-видимому, находился некий духовный центр.

Иллидан едва сдержал инстинктивную реакцию — отбить руку, схватить за запястье, вывернуть сустав, как делал это тысячи раз в бесчисленных схватках. Но он подавил этот порыв, позволив её сухим тёплым пальцам коснуться его кожи. В тот же миг он почувствовал толчок — не физический, а ментальный. Слабый, осторожный, но безошибочно направленный зонд, попытка проникнуть, ощупать его сознание. Это не было агрессией — это было похоже на то, как целитель проверяет пульс или как слепой ощупывает незнакомую дорогу.

Реакция Иллидана была мгновенной и рефлекторной, рождённой в тысячах битв против магов, демонов и псиоников, которые пытались проникнуть в его разум с куда более враждебными намерениями. Его сознание, этот неприступный бастион, выстроенный за десять тысяч лет одиночества, предательства и войны, сомкнулось. Он не оттолкнул зонд силой — он просто исчез, стал чёрным, гладким, абсолютно непроницаемым камнем в океане возможного контакта. Техника мысленного щита, которой он научился ещё в юности у наставников Лунной Стражи и совершенствовал в схватках с магами и демонами, сработала безупречно — даже без капли магии, на чистой силе воли и дисциплине.

Цахик ахнула и отдёрнула руку, как от огня. Её глаза расширились от шока, а по лицу пробежала судорога, какая бывает у разумного, ожидавшего ступить на мягкую землю и наткнувшегося на камень. Она отступила на шаг, глядя на него теперь с совершенно иным выражением — не с тревогой целителя, а с настороженным изумлением, смешанным с оттенком почти суеверного страха.

— Что? Что случилось? — встревожилась Лала'ти, переводя взгляд с сына на шаманку.

Цахик несколько секунд молчала, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

— Его дух... — наконец выдохнула она, и её голос дрожал. — Он не ранен. Он не сломан. Он... закрыт. Запечатан. Как скала, на которую не действуют ни дождь, ни ветер. Я пыталась услышать его песню, его боль... но там лишь тишина. Тишина и... — она искала слово, — ...и твёрдость. Никогда я не чувствовала ничего подобного ни у кого из нашего народа.

— Что это значит? — с беспокойством спросила Лала'ти, и в её голосе слышался страх, который она пыталась скрыть.

— Это значит, — Цахик не отводила взгляда от Иллидана, изучая его с интенсивностью учёного, столкнувшегося с невиданным явлением, — что твой сын, Лала'ти, вернулся из-под сени Нейралини не тем, кем ушёл. Его тело здесь. Его память, кажется, тоже. Но дух... дух принадлежит кому-то другому. Или чему-то другому.

В хижине повисла тяжёлая, гробовая тишина. Лала'ти с ужасом смотрела на Иллидана, её рука сама собой поднялась ко рту. Ка'нин стиснул челюсти, и его взгляд стал холодным и подозрительным, в нём уже читался вопрос — друг ли перед ним или нечто, притворяющееся другом.

Иллидан понимал, что стоит на краю пропасти. Его маска треснула при первом же серьёзном испытании, и теперь от его следующих слов зависело всё. Он мог попытаться усилить притворство — заговорить, заплакать, изобразить полную потерю памяти. Но он видел глаза Цахик, и в них не было сомнения. Она не обманывалась, она знала, что перед ней не тот, кем он притворяется. И тогда он принял другое решение — не врать открыто, но и не раскрываться полностью. Сохранить загадку, создать пространство для манёвра, превратить свою странность в преимущество.

Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Цахик. В его жёлтых глазах теперь не было ни растерянности, ни страха — там была спокойная, бездонная глубина, не соответствующая лицу юноши, глубина существа, которое видело слишком много, чтобы бояться взгляда старой шаманки.

— Я не знаю, кто я, — сказал он тихо, но чётко, и в его голосе зазвучали новые, низкие обертоны, которых раньше не было в голосе Тире'тана. — Я помню имя. Помню ваши лица. Но внутри... внутри пустота. И тишина. И камень. — Он повторил её же слово, сделав его своим, превратив её диагноз в свою историю. — Может быть, Эйва забрала что-то. Или... дала что-то новое.

Цахик долго смотрела на него, и постепенно из её глаз ушёл страх, сменившись интенсивным, почти научным интересом, который Иллидан находил куда более удобным, чем суеверный ужас.

— Возможно, — медленно проговорила она. — Нейралини — проводник, но не источник. Через него говорит сама Великая Мать. Кто знает, какие дары или испытания она посылает тем, кто приходит к ней не по правилам, какие уроки преподаёт тем, кто ищет лёгких путей.

Когда они ушли, оставив его в одиночестве с чашей свежей воды и обещанием скоро вернуться с едой, Иллидан позволил маске упасть. Он стоял посреди хижины, прямой и недвижимый, как колонна, и его глаза, теперь ясные и холодные, обводили стены, оружие, выход, просчитывая варианты и возможности.

Он подошёл к луку, снял его со стены и привычным движением, почерпнутым из мышечной памяти тела, проверил тетиву — она отозвалась упругим звоном, готовая к работе. Затем взял колчан, пересчитал стрелы — двенадцать штук, все в хорошем состоянии — и проверил каждое оперение. Он двигался уже с меньшей осторожностью, позволяя себе исследовать пределы новой ловкости, тестируя силу хвата, скорость реакции, координацию между глазом и рукой.

Вечернее испытание означало охоту — первый бой в этом мире, первый тест для нового оружия, которым было его собственное тело. Он чувствовал слабость мышц, непривычную лёгкость костей, странное ощущение воздуха в лёгких. Но он также чувствовал нечто иное, нечто, чего у него не было уже очень, очень давно — тишину в голове. Отсутствие вечной боли, которая стала его спутницей с того момента, как он выжег себе глаза и принял в себя силу Черепа Гул'дана. Ясность мыслей, неомрачённую шёпотом демонов или рёвом магических бурь. И эти глаза, эти прекрасные, всевидящие глаза, возвращённые ему этим странным миром.

Он подошёл к входу и раздвинул занавес из бусин ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Его взору открылась часть деревни «Лесного Покрова» — сложная многоуровневая структура из хижин-гнёзд, построенных на могучих ветвях гигантских деревьев и соединённых висячими мостами из лиан и плетёных канатов. Воздух был наполнен звуками жизни: голосами взрослых, смехом детей, стуком инструментов, криками птиц. Солнце, видимое фрагментарно сквозь плотный полог, клонилось к закату, окрашивая всё в тёплые золотисто-багряные тона.

Иллидан отпустил занавес и вернулся в центр хижины. Он сел на ложе, скрестив ноги, и закрыл глаза — но не для сна, а для медитации иного рода, той, что предшествует бою. Он начал мысленно прокручивать возможные сценарии охоты, основываясь на обрывках знаний о местной фауне из памяти Тире'тана. Пал-лоран — крупное травоядное, похожее на помесь оленя и тапира, осторожное, с острым слухом и обонянием, но слабым зрением. Охотник должен был выследить его в одиночку, подобраться на расстояние выстрела и поразить стрелой в жизненно важный орган — сердце или лёгкие. Он представлял движения — свои движения — в густом подлеске, на мягкой почве, среди гигантских корней. Он рассчитывал траектории стрел с учётом слабой гравитации и плотного воздуха, делая поправки на непривычную силу натяжения и вес древка.

А глубоко внутри, в самом ядре его существа, там, где веками горело неугасимое пламя ярости и боли, сейчас тлели лишь угли. Они были холодны и спокойны, потому что гнев и отчаяние — плохие советчики перед битвой. А он, Иллидан Ярость Бури, всегда, всегда готовился к битве, даже если эта битва была всего лишь охотой на оленя в чужом, слишком ярком и слишком живом лесу.

Где-то в глубине сознания всплыло последнее воспоминание Тире'тана — тот самый миг перед тем, как его личность была поглощена. Образ матери, склонившейся над колыбелью. Запах дома. Мечта о первой охоте, о признании, о том, чтобы наконец-то стать кем-то значимым.

Иллидан позволил этому образу растаять, как тает утренний туман под лучами солнца.

Он не был Тире'таном. Он никогда не станет Тире'таном. Но он мог использовать его жизнь, его связи, его место в этом мире — как плацдарм, как точку опоры, как первый шаг на пути, конечная цель которого была ему пока неизвестна.

Сначала — выжить. Потом — понять. И когда придёт время — действовать.