Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Паника охватила его с головой. Он попытался отдернуть цвату, разорвать связь — но было поздно. Контакт установился глубже физического уровня. Он метался в потоках чужой памяти, отчаянно пытаясь нащупать что-то знакомое.

Тире'тан... я Тире'тан...

Возвращение было подобно медленному всплытию из чёрных, бездонных глубин океана, где время теряет смысл, а самость растворяется в первозданном ничто. Первым к Иллидану вернулось ощущение ритма — медленного, тяжёлого, глубокого, отдававшегося гулким эхом где-то в центре груди. Сердце билось с непривычной, почти ленивой регулярностью, и каждый удар казался ему странным подарком после долгих веков дрейфа в пустоте. Затем пришло чувство массы — собственного тела, раскинувшегося на чём-то мягком и упругом, его веса, распределённого по длинным, странно лёгким конечностям. И наконец — запах: слабый, но устойчивый аромат древесного дыма, смешанный с сухой сладостью сена, терпкой нотой лекарственных трав и тонким духом чужого пота. Простые, бытовые, живые запахи, в которых не было ни серы, ни гари, ни озона магии, ни сладковатой вони разложения.

Он не спешил открывать глаза, позволяя своему разуму — этому вечному стражу — нести привычную вахту, сканируя окружающую реальность с холодной эффективностью, выработанной за время выживания в мирах, где сама ткань бытия стремилась тебя уничтожить. Оценка угрозы показала полную тишину, нарушаемую лишь далёким, приглушённым гулом жизни за пределами помещения — ни шагов, ни дыхания рядом, ни звона оружия. Диагностика состояния выявила отсутствие боли, если не считать лёгкого фонового недомогания, похожего на крепатуру после долгого перехода. Голова была ясной, удивительно ясной, без привычного выматывающего фонового шума магических потоков и демонических шёпотов, которые преследовали его столько тысячелетий.

Только после этого, установив относительную безопасность, он позволил векам медленно приподняться.

Над ним был не потолок в привычном понимании, а сложное, живое переплетение изогнутых ветвей, образующих сводчатый купол. Между ними были натянуты большие высушенные листья какого-то гигантского растения, пропускавшие мягкий, зеленовато-янтарный свет. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели и тонкую органическую мембрану, рисовали на земляном полу причудливые, медленно движущиеся узоры — пятна света, колеблющиеся от малейшего дуновения ветра снаружи. Он лежал на широком ложе из прочных гибких прутьев, переплетённых в плотную решётку и застеленных толстыми слоями сухого ароматного папоротника и невероятно мягкого, похожего на шёлк мха. Помещение было небольшим и круглым — его стены образовывали живые, сросшиеся стволы молодых деревьев, между которыми были искусно вплетены панели из тростника и расщеплённой коры.

Иллидан медленно, с величайшей осторожностью повернул голову на подушке из плотно скрученных трав, и шея подчинилась без протеста — мышцы откликнулись плавно, без зажимов и боли. Его новые глаза, эти драгоценные датчики ясного, неомрачённого зрения, начали методичный обзор помещения. Напротив ложа стоял низкий столик, грубо сработанный из цельного древесного спила, на котором покоилась глиняная чаша с остатками какой-то мутной жидкости, испускавшей слабый горьковатый запах, и несколько причудливых пурпурных плодов с бугристой кожурой. У стены, на деревянных крюках, висело оружие: длинный лук из тёмного лакированного дерева с тетивой из скрученных волокон, колчан из выделанной кожи, туго набитый стрелами с оперением из ярко-синих и алых перьев, и короткое лёгкое копьё с наконечником из чёрного, отполированного до блеска обсидиана. Примитивный арсенал, но в своей простоте — смертоносный, как и всё, что прошло проверку тысячелетиями охоты. Дальше, в углу, стояли глиняные кувшины, плетёные корзины, свёртки из мягкой дублёной шкуры — ничего лишнего, ничего роскошного. Жилище воина-подростка, ещё не доказавшего своего права на что-то большее.

Он поднял руку — свою новую, длинную, изящную руку цвета ночного неба между звёзд — и уставился на неё, как на сложный, неизученный инструмент. Кожа была гладкой, почти бархатистой на ощупь, лишённой шероховатостей, шрамов или чешуи, которыми была испещрена его прежняя плоть. По её поверхности тянулись причудливые, светящиеся изнутри узоры — линии и точки более светлого, бирюзового оттенка, образующие сложные асимметричные созвездия. Сейчас, при дневном свете, они лишь слабо мерцали, подобно фосфоресцирующим глубоководным существам, но Иллидан помнил их ночное сияние у подножия Нейралини. Камуфляж в лесу? Сигнальная система? Биологические проводники для того потока энергии, что они называют «Эйвой»? Вопросы множились, не находя ответов, но это было привычное состояние для того, кто привык действовать в условиях неполной информации. Он сжал кулак, наблюдая, как под кожей играют длинные тонкие мышцы предплечья — сила была незначительной, детской по меркам того, кем он был, но потенциал чувствовался в гибкости суставов, в ловкости пальцев, в отзывчивости мускулатуры. Это тело можно было тренировать, закалять, превращать в оружие.

Он сел, и движение оказалось на удивление естественным, хотя центр тяжести по-прежнему ощущался иначе, чем в его прежнем обличье. Хвост, лежавший рядом, автоматически извился, помогая удержать баланс и посылая в мозг поток дополнительной кинестетической информации — странное, но полезное ощущение, к которому он уже начинал привыкать. Иллидан опустил ноги с ложа, и его широкие гибкие стопы с противопоставленными большими пальцами коснулись прохладной утоптанной земли пола. Он встал во весь свой новый рост — высокий, даже по меркам ночных эльфов, его макушка едва не касалась нижних ветвей купола — и сделал несколько пробных шагов по хижине, изучая механику движений: как работают мышцы бёдер и икр, как стопа отталкивается от земли, как хвост компенсирует инерцию, позволяя двигаться с почти кошачьей грацией. Это была чужая хореография, но его разум уже начинал её осваивать, вносить поправки, искать оптимальные закономерности.

Его внимание привлекло тусклое отражение в полированной поверхности деревянного таза с водой, стоявшего в углу рядом с кувшинами. Он подошёл и наклонился, и в тёмной воде на него смотрело лицо Тире'тана — молодое, с высокими резкими скулами, прямым тонким носом, полными мягко очерченными губами. Из-под чёрных прямых волос, собранных в несколько простых хвостов у висков, торчали длинные заострённые уши, а глаза — большие, миндалевидные, с вертикальными зрачками, цвета жидкого золота — смотрели на него с невероятной, почти пугающей детализацией. Он различал каждую пору на своей коже в отражении, каждую ресницу, мельчайшие гранулы пигмента в радужной оболочке. Он видел, как на поверхности воды плавает микроскопическая пыльца, как в глубине медленно извивается крошечный полупрозрачный червь. Этот дар, эта чистота восприятия, лишённая магических искажений и астральных помех, была одновременно благословением и вызовом — его мозг, столетиями интерпретировавший мир через иные спектры, теперь должен был заново учиться обрабатывать триллионы чистых визуальных данных.

Отвернувшись от отражения, он начал более тщательный осмотр хижины, перемещаясь бесшумно, несмотря на непривычность тела. Его пальцы скользнули по поверхности лука, оценивая качество древесины и натяжение тетивы — добротная работа, хотя и примитивная по меркам эльфийских мастеров Кель'Таласа. Он вынул одну стрелу из колчана, взвесил её на ладони, проверил остроту обсидианового наконечника лезвием большого пальца — острый, хрупкий, требующий точного попадания в мягкие ткани. Он открыл одну из корзин, обнаружив запас сушёных ягод и странных, похожих на клубни корнеплодов. Всё говорило о простом, самодостаточном быте, ориентированном на выживание и охоту.

И тут, словно в ответ на его тактильную разведку, из глубин чужой памяти начали всплывать не связные воспоминания, а смутные эмоциональные эхо, привязанные к предметам. Лук вызвал чувство гордости и трепета — момент, когда отец, Ней'тем, вручал его в день первых серьёзных тренировок, и мальчишка едва не выронил его от волнения. Колчан напомнил о терпеливых руках матери, Лала'ти, показывавшей, как плести крепкие узелки, о её тихом ободряющем голосе, когда очередной узел расползался под неумелыми пальцами. Пучок засушенных синих цветов, висевший рядом с оружием, принёс вспышку смущения и робкой радости — девушка по имени Си'ра из соседней семьи подарила их «на удачу», и Тире'тан три дня после этого не мог смотреть ей в глаза. Каждый образ был окрашен в тёплые, простые тона, но за каждым, как тень, маячило одно и то же чувство — давление ожиданий, страх не соответствовать, желание доказать свою ценность тем, кто значил для него всё.

Иллидан воспринимал эти чужие эмоции как отдалённый несвязный шум, как сцену из пьесы, которую он наблюдал из дальнего угла зрительного зала. Они не трогали его, не вызывали отклика в его собственной душе — слишком много веков прошло с тех пор, как он сам был способен на такую простую, незамутнённую привязанность. Но они были бесценным источником разведданных: имена, социальные связи, мотивации, слабости, которые можно использовать для поддержания маскировки.

Его цвату, лежавшая за спиной инертной массой, внезапно дёрнулась, потянувшись к чему-то невидимому. Он повернул голову и увидел в большом глиняном горшке у стены невзрачное растение с мясистыми сочными листьями, которое светилось слабым, но неоспоримым розоватым свечением, будто в его сердцевине тлел крошечный уголёк. Биолюминесценция была, очевидно, естественным явлением на этой планете, но цвату явно реагировала на него особым образом. Иллидан медленно протянул руку, позволив кончикам своих нейронных щупалец коснуться гладкой поверхности листа.

Ощущение было похоже на мягкий тёплый электрический разряд — не болезненный, а информационный. В его сознание хлынул простой, примитивный поток ощущений: СВЕТ. ТЕПЛО. ВОДА. ПОКОЙ. Это не были слова или мысли в привычном понимании, это был чистый сенсорный пакет, эмоциональная суть растения, переданная напрямую в его разум. Иллидан отдёрнул цвату, внутренне поражённый этим открытием, хотя его лицо осталось неподвижным. Примитивный телепатический интерфейс, биологический коммуникационный протокол, связывающий всё живое в единую сеть — так они «разговаривали» с Эйвой, так они чувствовали мир вокруг себя. Его аналитический ум, отбросив удивление как непозволительную роскошь, мгновенно начал строить модели по привычной ему терминологии опытного мага: диапазон частот, пропускная способность канала, уровень абстракции передаваемых данных, уязвимости для перехвата, возможность создания помех или ложных сигналов.

Внезапно за пределами хижины раздались звуки — быстрые лёгкие шаги, приближающиеся по мягкой земле, не один разумный, а двое, и тихий встревоженный говор.

Иллидан мгновенно отпрыгнул от растения и принял позу, в которой, по его расчётам, его должны были оставить: сидя на краю ложа, с опущенной головой, с пустым отрешённым выражением лица, изображая слабость и растерянность. Маска Тире'тана, жертвы шока и перегрузки, опустилась на него так же естественно, как когда-то в далекой молодости опускалось забрало боевого шлема на тренировках.

Занавес из бусин и высушенных листьев отодвинулся, и внутрь вошли двое. Первым был молодой на'ви, чуть старше Тире'тана на вид, с живым выразительным лицом и широкой улыбкой, которая сейчас казалась напряжённой, и беспокойным взглядом — память подсказала имя Ка'нин, друг детства, товарищ по тренировкам, тот самый, кто нашёл его на рассвете у Нейралини и на своих плечах притащил домой полумёртвого и бездыханного, когда он отключился. За ним следовала женщина, Лала'ти, мать, чьё обычно спокойное и доброе лицо сейчас было бледным от бессонной ночи и нервного напряжения, а руки, сложенные перед собой, слегка дрожали.

— Тире'тан! Ты очнулся! — выдохнул Ка'нин, и в его голосе звучало искреннее облегчение, от которого что-то шевельнулось даже в холодном сознании Иллидана. Юноша сделал шаг вперёд, но тут же замедлился, словно боясь спугнуть. — Эйва-Матушка, как ты нас напугал! Я думал, ты... — он не договорил, махнув рукой.

Лала'ти молча подошла, и её глаза, полные немого вопроса и боли, скользнули по его фигуре, будто ища видимых повреждений.

— Сын мой... — прошептала она, и её голос сорвался. — Что с тобой случилось? Ка'нин рассказал... у Нейралини... до исихат ми... — в её словах висело непроизнесённое осуждение, смешанное с материнским ужасом.

Иллидан поднял на них глаза, стараясь сохранить в своём взгляде туманную пустоту разумного, только что вернувшегося из забытья.

— Ка'нин... мать... — произнёс он тихо, голосом, который звучал хрипло от неиспользования и нарочито слабым. — Я... плохо помню. Был свет... потом темнота... и холод. — Он сделал паузу, изобразив усилие вспомнить. — Ты... ты принёс меня сюда?

— Да! — живо откликнулся Ка'нин, и его слова полились быстрым потоком. — Я пошёл искать тебя, а ты... ты что то бормотал, а затем упал замертво там, у корней, бледный как лунный свет, не дышишь почти. Я думал, тебя змея-молния ударила или дух леса коснулся! Еле дотащил, ты весь был холодный, а цвату... она дёргалась, как в лихорадке.

Лала'ти, не в силах сдержаться, опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои. Её ладони были тёплыми, шершавыми от постоянной работы, но нежность в их прикосновении была неподдельной.

— Зачем, Тире'тан? Зачем ты пошёл к Древу? Ты знал, что нельзя! Теперь... теперь что будет? Испытание сегодня, на закате! Все готовятся, а ты... — она смотрела на него, и в её глазах читалась не только тревога, но и разочарование, которого, судя по обрывкам памяти, Тире'тан боялся больше всего на свете.

Иллидан позволил своему телу слегка обмякнуть, дал голове бессильно склониться, играя роль измождённого юноши.

— Голова... тяжёлая. Всё плывёт. Испытание... — он замолчал, делая вид, что собирается с мыслями, хотя внутри его разум работал с бешеной скоростью, анализируя полученную информацию. Испытание сегодня вечером — значит, с момента его пробуждения в теле прошло не более нескольких часов. Времени на подготовку, на изучение тела, на восстановление сил было критически мало. Риск велик, но и возможность тоже: публичная демонстрация — это шанс сразу задать тон, отсечь ненужные вопросы силой, заставить принять его в новом качестве. Или окончательно сломать хрупкую легенду, если он провалится.

— Он не в состоянии, — твёрдо сказала Лала'ти, поднимаясь. — Я пойду к Олоэйктину, к Цахик. Испытание нужно отложить.

— Нет!

Голос прозвучал резко, и оба — и Ка'нин, и Лала'ти — вздрогнули, уставившись на него с удивлением. Иллидан заставил себя ослабить хватку, в которую непроизвольно вцепились его пальцы в руках матери.

— Нет... — повторил он тише, но с той же непоколебимой интонацией, которую не мог полностью скрыть. — Нельзя откладывать. Позор... будет ещё больше. — Он использовал их же аргументы, их страх перед общественным мнением, потому что это был язык, который они понимали.

Ка'нин переглянулся с Лала'ти, его лицо выражало сомнение, но и понимание.

— Он прав, тётя Лала. Если он не выйдет сегодня... все зашепчутся. Скажут, что дух его оставил, что он не достоин.

— Но посмотри на него, Ка'нин! Он едва сидит!

Иллидан медленно, с преувеличенным усилием поднялся на ноги, позволив себе немного пошатнуться и сделать вид, что хватается за край стола для опоры.

— Я могу. Должен. — Он посмотрел на Ка'нина. — Поможешь мне подготовиться? Проверить лук, стрелы?

В глазах друга вспыхнул огонёк решимости.

— Конечно! Мы всё подготовим. Ты просто отдохни, наберись сил. Я принесу тебе свежей воды и ма'тони — это придаст бодрости. — Он уже поворачивался к выходу, полный энтузиазма, которым так легко было управлять.

Лала'ти смотрела на сына, и в её взгляде шла борьба — материнский инстинкт против суровых законов племени. В конце концов она тяжело вздохнула, и её плечи опустились в знак поражения.

— Хорошо. Но если к вечеру тебе не станет лучше...

— Станет, — перебил её Иллидан, и в его голосе, сквозь нарочитую слабость, прозвучала такая непоколебимая уверенность, что она на мгновение замерла, глядя на него с новым, незнакомым выражением, будто видела перед собой не своего сына, а кого-то совсем другого. — Я обещаю.

Занавес из бусин у входа снова отодвинулся, и внутрь вошла женщина, при виде которой Лала'ти и Ка'нин почтительно склонили головы. Она была невысокой, с лицом, на котором мудрость и усталость высекли глубокие морщины, но её глаза — большие и пронзительно-жёлтые — сохраняли живой, всё замечающий блеск. Цахик, шаманка-хранительница традиций клана, чья цвату, седая и густая, была украшена крошечными костяными бусинами и перьями, означавшими её статус.

Цахик подошла ближе, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре Иллидана, остановился на его лице, затем на цвату, которая лежала безжизненно на плече.

— Ты вернулся к нам, — произнесла она, и её голос был низким, хрипловатым, как шелест старых листьев. — Я заходила утром вместе с твоим отцом. Ты был холоден, как камень, и дышал так тихо, что мы думали, Эйва забрала тебя к себе.

Иллидан поднял на неё глаза, стараясь сохранить в своём взгляде пустоту и растерянность.

— Я... я не помню, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и неуверенно. — Был свет... много света... и голоса... — он сделал паузу, изображая усилие вспомнить. — Потом... темнота. Голова... болит. Всё как в тумане.

Цахик внимательно наблюдала за ним, и что-то в её взгляде подсказывало Иллидану, что эта старуха видит больше, чем остальные, что её глаза привыкли заглядывать за пределы очевидного.

— Твой дух, — медленно проговорила она, — он поёт иначе. Там, где была лёгкая, трепетная мелодия юности, теперь звучит... тяжёлый, глухой гул. Как далёкий гром за горами.

Она приблизилась и, не спрашивая разрешения, подняла руку, собираясь прикоснуться пальцами к его лбу, к центру, где у на'ви, по-видимому, находился некий духовный центр.

Иллидан едва сдержал инстинктивную реакцию — отбить руку, схватить за запястье, вывернуть сустав, как делал это тысячи раз в бесчисленных схватках. Но он подавил этот порыв, позволив её сухим тёплым пальцам коснуться его кожи. В тот же миг он почувствовал толчок — не физический, а ментальный. Слабый, осторожный, но безошибочно направленный зонд, попытка проникнуть, ощупать его сознание. Это не было агрессией — это было похоже на то, как целитель проверяет пульс или как слепой ощупывает незнакомую дорогу.

Реакция Иллидана была мгновенной и рефлекторной, рождённой в тысячах битв против магов, демонов и псиоников, которые пытались проникнуть в его разум с куда более враждебными намерениями. Его сознание, этот неприступный бастион, выстроенный за десять тысяч лет одиночества, предательства и войны, сомкнулось. Он не оттолкнул зонд силой — он просто исчез, стал чёрным, гладким, абсолютно непроницаемым камнем в океане возможного контакта. Техника мысленного щита, которой он научился ещё в юности у наставников Лунной Стражи и совершенствовал в схватках с магами и демонами, сработала безупречно — даже без капли магии, на чистой силе воли и дисциплине.

Цахик ахнула и отдёрнула руку, как от огня. Её глаза расширились от шока, а по лицу пробежала судорога, какая бывает у разумного, ожидавшего ступить на мягкую землю и наткнувшегося на камень. Она отступила на шаг, глядя на него теперь с совершенно иным выражением — не с тревогой целителя, а с настороженным изумлением, смешанным с оттенком почти суеверного страха.

— Что? Что случилось? — встревожилась Лала'ти, переводя взгляд с сына на шаманку.

Цахик несколько секунд молчала, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

— Его дух... — наконец выдохнула она, и её голос дрожал. — Он не ранен. Он не сломан. Он... закрыт. Запечатан. Как скала, на которую не действуют ни дождь, ни ветер. Я пыталась услышать его песню, его боль... но там лишь тишина. Тишина и... — она искала слово, — ...и твёрдость. Никогда я не чувствовала ничего подобного ни у кого из нашего народа.

— Что это значит? — с беспокойством спросила Лала'ти, и в её голосе слышался страх, который она пыталась скрыть.

— Это значит, — Цахик не отводила взгляда от Иллидана, изучая его с интенсивностью учёного, столкнувшегося с невиданным явлением, — что твой сын, Лала'ти, вернулся из-под сени Нейралини не тем, кем ушёл. Его тело здесь. Его память, кажется, тоже. Но дух... дух принадлежит кому-то другому. Или чему-то другому.

В хижине повисла тяжёлая, гробовая тишина. Лала'ти с ужасом смотрела на Иллидана, её рука сама собой поднялась ко рту. Ка'нин стиснул челюсти, и его взгляд стал холодным и подозрительным, в нём уже читался вопрос — друг ли перед ним или нечто, притворяющееся другом.

Иллидан понимал, что стоит на краю пропасти. Его маска треснула при первом же серьёзном испытании, и теперь от его следующих слов зависело всё. Он мог попытаться усилить притворство — заговорить, заплакать, изобразить полную потерю памяти. Но он видел глаза Цахик, и в них не было сомнения. Она не обманывалась, она знала, что перед ней не тот, кем он притворяется. И тогда он принял другое решение — не врать открыто, но и не раскрываться полностью. Сохранить загадку, создать пространство для манёвра, превратить свою странность в преимущество.

Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Цахик. В его жёлтых глазах теперь не было ни растерянности, ни страха — там была спокойная, бездонная глубина, не соответствующая лицу юноши, глубина существа, которое видело слишком много, чтобы бояться взгляда старой шаманки.

— Я не знаю, кто я, — сказал он тихо, но чётко, и в его голосе зазвучали новые, низкие обертоны, которых раньше не было в голосе Тире'тана. — Я помню имя. Помню ваши лица. Но внутри... внутри пустота. И тишина. И камень. — Он повторил её же слово, сделав его своим, превратив её диагноз в свою историю. — Может быть, Эйва забрала что-то. Или... дала что-то новое.

Цахик долго смотрела на него, и постепенно из её глаз ушёл страх, сменившись интенсивным, почти научным интересом, который Иллидан находил куда более удобным, чем суеверный ужас.

— Возможно, — медленно проговорила она. — Нейралини — проводник, но не источник. Через него говорит сама Великая Мать. Кто знает, какие дары или испытания она посылает тем, кто приходит к ней не по правилам, какие уроки преподаёт тем, кто ищет лёгких путей.

Когда они ушли, оставив его в одиночестве с чашей свежей воды и обещанием скоро вернуться с едой, Иллидан позволил маске упасть. Он стоял посреди хижины, прямой и недвижимый, как колонна, и его глаза, теперь ясные и холодные, обводили стены, оружие, выход, просчитывая варианты и возможности.

Он подошёл к луку, снял его со стены и привычным движением, почерпнутым из мышечной памяти тела, проверил тетиву — она отозвалась упругим звоном, готовая к работе. Затем взял колчан, пересчитал стрелы — двенадцать штук, все в хорошем состоянии — и проверил каждое оперение. Он двигался уже с меньшей осторожностью, позволяя себе исследовать пределы новой ловкости, тестируя силу хвата, скорость реакции, координацию между глазом и рукой.

Вечернее испытание означало охоту — первый бой в этом мире, первый тест для нового оружия, которым было его собственное тело. Он чувствовал слабость мышц, непривычную лёгкость костей, странное ощущение воздуха в лёгких. Но он также чувствовал нечто иное, нечто, чего у него не было уже очень, очень давно — тишину в голове. Отсутствие вечной боли, которая стала его спутницей с того момента, как он выжег себе глаза и принял в себя силу Черепа Гул'дана. Ясность мыслей, неомрачённую шёпотом демонов или рёвом магических бурь. И эти глаза, эти прекрасные, всевидящие глаза, возвращённые ему этим странным миром.

Он подошёл к входу и раздвинул занавес из бусин ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Его взору открылась часть деревни «Лесного Покрова» — сложная многоуровневая структура из хижин-гнёзд, построенных на могучих ветвях гигантских деревьев и соединённых висячими мостами из лиан и плетёных канатов. Воздух был наполнен звуками жизни: голосами взрослых, смехом детей, стуком инструментов, криками птиц. Солнце, видимое фрагментарно сквозь плотный полог, клонилось к закату, окрашивая всё в тёплые золотисто-багряные тона.

Иллидан отпустил занавес и вернулся в центр хижины. Он сел на ложе, скрестив ноги, и закрыл глаза — но не для сна, а для медитации иного рода, той, что предшествует бою. Он начал мысленно прокручивать возможные сценарии охоты, основываясь на обрывках знаний о местной фауне из памяти Тире'тана. Пал-лоран — крупное травоядное, похожее на помесь оленя и тапира, осторожное, с острым слухом и обонянием, но слабым зрением. Охотник должен был выследить его в одиночку, подобраться на расстояние выстрела и поразить стрелой в жизненно важный орган — сердце или лёгкие. Он представлял движения — свои движения — в густом подлеске, на мягкой почве, среди гигантских корней. Он рассчитывал траектории стрел с учётом слабой гравитации и плотного воздуха, делая поправки на непривычную силу натяжения и вес древка.

А глубоко внутри, в самом ядре его существа, там, где веками горело неугасимое пламя ярости и боли, сейчас тлели лишь угли. Они были холодны и спокойны, потому что гнев и отчаяние — плохие советчики перед битвой. А он, Иллидан Ярость Бури, всегда, всегда готовился к битве, даже если эта битва была всего лишь охотой на оленя в чужом, слишком ярком и слишком живом лесу.

Где-то в глубине сознания всплыло последнее воспоминание Тире'тана — тот самый миг перед тем, как его личность была поглощена. Образ матери, склонившейся над колыбелью. Запах дома. Мечта о первой охоте, о признании, о том, чтобы наконец-то стать кем-то значимым.

Иллидан позволил этому образу растаять, как тает утренний туман под лучами солнца.

Он не был Тире'таном. Он никогда не станет Тире'таном. Но он мог использовать его жизнь, его связи, его место в этом мире — как плацдарм, как точку опоры, как первый шаг на пути, конечная цель которого была ему пока неизвестна.

Сначала — выжить. Потом — понять. И когда придёт время — действовать.

Лес, остывая от дневного зноя, выдыхал влажное пряное дыхание, смешивая ароматы распустившихся ночных цветов, преющей листвы и далёкой, едва уловимой грозы. Сумерки на Пандоре не были просто угасанием света — это был сложный переход в иное состояние бытия, когда биолюминесценция миллиардов организмов заступала на вахту, превращая чащу в фантасмагорический собор из синих, фиолетовых и изумрудных огней. Для Иллидана, чьи новые глаза видели эту метаморфозу с болезненной чёткостью, зрелище напоминало не священные рощи Калимдора, а скорее Запределье в те времена, когда оно ещё было Дренором — живым миром, где сами ландшафты дышали магией, дикой и необузданной. Довелось ему как-то завладеть воспоминаниями престарелого дренея.

Он стоял на краю ритуальной поляны, ощущая на себе тяжесть сотни взглядов. Племя «Лесного Покрова» собралось в полном составе: воины с копьями и луками, женщины с детьми на руках, старейшины с лицами, похожими на высохшую кору древних деревьев. Они образовали широкий неровный круг, в центре которого стояли Олоэйктин и Цахик, а за ними угадывались фигуры родителей Тире'тана — молчаливый Ней'тем и бледная от волнения Лала'ти.

Иллидан анализировал собравшихся так же, как когда-то анализировал ряды новобранцев или дислокацию вражеских войск перед битвой: хорошая естественная физическая форма, врождённая грация хищников, но полное отсутствие военной дисциплины в привычном ему понимании. Их позы были расслабленными, эмоциональными — они перешёптывались, жестикулировали, их внимание легко переключалось с одного на другое. Индивидуально каждый из них мог быть грозным противником, но как толпа они были предсказуемы и управляемы.

— Тире'тан, сын Ней'тема! — голос Олоэйктина, низкий и густой, как рёв далёкого зверя, разрезал гул голосов.

Вождь был подобен старому замшелому валуну — неподвижному, прочному, излучающему грубую силу, которая не нуждалась в демонстрации. Его взгляд остановился на Иллидане, и в нём читалось сложное переплетение эмоций: недовольство нарушением закона, любопытство к тому, что произошло у Нейралини, и осторожная надежда на то, что испытание расставит всё по местам.

— Ты нарушил закон, подойдя к Древу до времени. Эйва коснулась тебя, и никто из нас не знает, благословением это было или предупреждением. Теперь ты должен доказать, что её прикосновение дало тебе силу, а не отняло разум. Твоё испытание — исихат ми. Ты должен выследить и добыть взрослого пал-лорана, и сделать это чисто, без лишних страданий для зверя. Ты понимаешь, что от тебя требуется?

Иллидан кивнул — один раз, коротко.

— Понимаю.

Его голос прозвучал ровно, без дрожи и неуверенности, которые были бы естественны для юноши перед первым серьёзным испытанием, и это вызвало новый взрыв шёпота среди собравшихся. Он позволил себе проигнорировать его, сосредоточившись на задаче. Охота — примитивная проверка навыков выживания, которую в его прошлой жизни могли поручить разве что юнцу, впервые взявшему в руки оружие. Но здесь это был сакральный ритуал, врата во взрослую жизнь, и он должен был играть по их правилам, по крайней мере до тех пор, пока не разберётся в устройстве этого мира.

— Тогда иди, — Олоэйктин указал рукой в сторону леса. — Солнце садится. Вернись с добычей до того, как Поли’фем полностью откроет свой глаз ночи.

Иллидан повернулся к лесу и шагнул вперёд, не оглядываясь на родителей, на тревожное лицо Ка'нина в толпе, на пронзительный взгляд Цахик, который он чувствовал спиной даже сквозь расстояние. Густая, звучная тишина леса поглотила его, отсекая шум племени, как занавес отделяет сцену от зрительного зала.

Он не стал сразу углубляться в чащу, а остановился, прислонившись к стволу ближайшего хеликтора, и дал своим чувствам время настроиться на новую среду. Зрение уже работало безупречно, выхватывая малейшее движение в калейдоскопе света и тени — порхание светящихся насекомых, медленное колыхание листьев, далёкий силуэт какого-то зверя, мелькнувший между стволами. Слух отделял стрекот цикад от шелеста листвы, от далёкого плеска воды, от едва слышного потрескивания, с которым росли ночные грибы. Обоняние же оказалось самым полезным инструментом в этой ситуации — оно разлагало воздух на составляющие: влажная глина, грибная сладость, терпкость чего-то похожего на хвою, и там, едва уловимая, тонкая нота мускуса и травы, которую память Тире'тана безошибочно определила как запах пал-лорана.

Его выслеживание не было тем шаманским слиянием с лесом, о котором говорила Цахик в своих наставлениях молодым охотникам. Скорее, это была демонстрация навыков следопыта высочайшего уровня, отточенным не в медитациях у священных деревьев, а на бесчисленных тропах Азерота — от заснеженных склонов Дун Морога, где каждый след на снегу мог означать засаду, до ядовитых болот Тернистой долины, кишащих троллями и хищниками. Он искал не «дух» зверя, а физические свидетельства его присутствия: свежий помёт с непереваренными стеблями, отпечатки широких раздвоенных копыт на мягком грунте у ручья, обломанные на определённой высоте ветки, где животное объедало молодые побеги. Каждая такая находка была звеном в цепи логических умозаключений, позволявших восстановить маршрут и поведение стада.

Он двигался бесшумно, используя естественные укрытия — валуны, оплетённые светящимися лианами, заросли гигантских папоротников с листьями размером с щит, полые корни, под которыми мог бы укрыться взрослый на’ви. Его синяя кожа с мерцающими узорами подсвечивалась в такт окружающей биолюминесценции, создавая почти идеальный камуфляж, который напомнил ему магические чары маскировки ночных эльфов — но здесь не было ни йоты магии, лишь биологическая адаптация, отточенная миллионами лет эволюции и столь же эффективная, как любое заклинание.

Через полчаса методичного преследования он вышел на окраину небольшой заболоченной низины, которую пересекал извилистый ручей с тёмной, торфяной водой. И там, в пятнистой тени огромных листьев, похожих на раскрытые зонты, он увидел их — стадо пал-лоранов, шесть особей, мирно пасущихся у воды.

Они были размером с тапира, но более изящного сложения, с гладкой синей кожей, испещрённой бледными светящимися полосами вдоль хребта, которые пульсировали в такт дыханию. Их длинные гибкие хоботки рылись в мягкой грязи, выискивая корешки и клубни, а короткие уши время от времени поворачивались, улавливая звуки леса. Один из них, более крупный самец с потемневшими от возраста полосами, стоял чуть в стороне от остальных, выполняя роль часового — его уши-локаторы медленно вращались, а маленькие глаза настороженно поблёскивали в полутьме.

Иллидан замер за стволом дерева, позволяя своему силуэту слиться с игрой теней. Его разум, привыкший просчитывать траектории заклинаний и перемещения демонических легионов, сузил фокус до одной задачи — выбора цели. Не ближайшая особь, которая могла испугаться и поднять тревогу раньше времени. Его внимание привлекла взрослая самка, стоявшая чуть в стороне от основной группы: её бок был развёрнут к нему под идеальным углом, а между двумя передними лопатками чётко просматривалась цель — место, где сходились ключицы, уязвимое для смертельного удара.

Он оценил параметры: дистанция около семидесяти шагов, ветер слабый и боковой, дующий от стада к нему, что было идеально для маскировки запаха. Освещение сложное, пятнистое от игры биолюминесценции, но его глаза видели нужную точку с ясностью, которой позавидовал бы любой снайпер.

Он медленно, плавным движением снял лук со спины, и дерево казалось тёплым, почти живым в его руках, отзываясь на прикосновение едва заметной вибрацией. Он вынул стрелу из колчана, почувствовав под пальцами жёсткость оперения из каких-то местных перьев и холодную, бритвенную остроту обсидианового наконечника. На мгновение перед его мысленным взором возник другой лук — из чёрного драконьего дерева, который он временами носил в эпоху Войны Древних, оружие, способное пронзать магические барьеры и поражать цели на расстоянии, немыслимом для обычного стрелка. Сейчас у него был лишь кусок обработанного дерева и заточенный камень, но ирония этого сравнения была бесполезна, и он отбросил её.

Он вложил стрелу и поднял лук, позволяя мышцам спины и плеча напрячься в знакомом, но обновлённом движении, которое это тело выполняло сотни раз на тренировках. Но Иллидан не просто прицелился — он словно предвидел выстрел, как когда-то складывал в голове сложные заклинания. Его сознание учло всё: ослабленную гравитацию Пандоры, которую он оценивал примерно в четыре пятых от привычной, плотность влажного воздуха, создававшего дополнительное сопротивление, едва заметный изгиб древка стрелы под её собственным весом. Он делал подобные расчёты инстинктивно, когда метал сгустки хаотической энергии в демонов, но здесь требовалась абсолютная физическая точность — как у легендарных лучников Кель'Таласа, которые, по слухам, могли попасть в глаз врагу с пятисот шагов.

Тетива запела тихим высоким звуком, похожим на вздох.

Стрела сорвалась с места и пронеслась над болотом почти невидимой тенью в полутьме. Она вонзилась в выбранную точку на шее самки с глухим влажным звуком, похожим на удар топора по сырому полену. Пал-лоран издал короткий удивлённый выдох — не крик боли, а скорее хриплый вздох существа, которое не успело понять, что произошло. Животное пошатнулось на месте, его ноги подломились, и оно рухнуло на бок, лишь раз судорожно дёрнувшись перед тем, как затихнуть навсегда. Остальное стадо, застигнутое врасплох этой внезапной смертью одного из своих, метнулось в чащу с треском ломающихся веток и паническим фырканьем.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием ручья и далёким криком какой-то ночной птицы. Иллидан опустил лук, позволив напряжению в мышцах медленно рассеяться. Выстрел был чист, смерть мгновенна, условие испытания выполнено с той точностью, которую он привык требовать от себя в любом деле.

Он выждал несколько мгновений, давая лесу успокоиться после потрясения, а затем вышел из укрытия и направился к добыче. Подойдя к телу пал-лорана, он наклонился и положил руку на ещё тёплый бок, чувствуя под ладонью последние отголоски тепла уходящей жизни. Зверь был мёртв — его маленькие глаза уже начали стекленеть, а тёмная, почти фиолетовая кровь медленно сочилась из аккуратной, почти хирургической раны вокруг древка стрелы. Ни затяжной агонии, ни паники, ни мучительного бегства с торчащей из бока стрелой, как это бывало у неопытных охотников.

Он выпрямился и, не оборачиваясь, поднял руку в условленном жесте — раскрытую ладонь к небу. Из темноты леса, с того направления, откуда, как он знал из инструкций перед испытанием, за ним наблюдал назначенный свидетель — опытный охотник по имени Ней'рок — донёсся негромкий модулированный свист, похожий на крик ночной птицы. Сигнал подтверждения.

Иллидан не стал ждать, пока свидетель доберётся до него. Он достал свой каменный нож и начал предварительную разделку туши, действуя с той же безэмоциональной эффективностью, с какой выполнял любую необходимую работу. Память Тире'тана подсказывала нужные движения — где сделать первый надрез, как отделить шкуру от мяса, какие части следует сохранить для ритуала. Он не чувствовал ни триумфа победителя, ни той благодарности духу зверя, о которой говорили старейшины в своих наставлениях. Была задача, и задача была выполнена — всё остальное было лишь декорациями, которые он пока не научился ценить.

Шум приближающихся шагов — нескольких пар ног, двигавшихся быстро, но не бегом — заставил его на секунду замереть с ножом в руке. Из леса на поляну вышла группа на'ви: первым шёл Ней'рок, за ним несколько охотников из числа тех, кого Иллидан видел на ритуальной поляне, включая самого Олоэйктина и Ней'тема, лицо которого было непроницаемой маской. Замыкала процессию Цахик, двигавшаяся неспешной величавой поступью, словно она не торопилась к месту испытания, а совершала вечернюю прогулку.

Их глаза сразу же нашли добычу, лежавшую у ног Иллидана.

Ней'рок, не говоря ни слова, подошёл и наклонился над убитым пал-лораном, изучая рану с профессиональным вниманием охотника, повидавшего сотни подобных сцен. Он дотронулся до стрелы, всё ещё торчавшей из шеи, затем осмотрел края раны и то, как легла туша. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило лёгкое, почти профессиональное уважение — так мастер оценивает работу подмастерья, которая превзошла ожидания.

— Чистый выстрел, — произнёс он, обращаясь к вождю. — В самое уязвимое место, под правильным углом. Зверь не успел понять, что произошло, не успел испугаться или почувствовать боль. Я наблюдал за всем процессом — выслеживание было методичным, подход безупречным.

Олоэйктин кивнул, и его взгляд скользнул с туши на Иллидана, который невозмутимо вытирал нож о пучок мха.

— Ты сделал это, Тире'тан. Испытание пройдено, и пройдено хорошо. Ты...

Он не договорил, потому что земля под ногами содрогнулась.

Сначала это был один удар — отдалённый, но тяжёлый, как будто где-то в глубине леса упало огромное дерево. Затем второй, ближе. И третий. Ритмичные удары, похожие на шаги гигантского существа или на биение огромного сердца, выбиваемое о саму землю. К ним добавился треск ломающихся веток, хруст раздавленного подлеска, и из чащи на противоположном краю поляны, словно живое воплощение самой ночи, вышло оно.

Палулукан.

Иллидан никогда не видел этого зверя раньше — ни глазами, ни в памяти Тире'тана, который знал о палулуканах лишь по рассказам старших охотников и детским страшилкам. Но ему не нужно было никаких воспоминаний, чтобы понять: перед ним хищник высшего порядка, вершина местной пищевой цепи.

Зверь был шедевром эволюционной жестокости, отточенным миллионами лет естественного отбора. Размером он не уступал саблезубым тиграм из древних легенд Азерота, но его сложение было куда более изящным и стремительным — это была машина для убийства, в которой каждая линия тела служила скорости и смертоносности. Гладкая кожа цвета ночного неба была покрыта сложными мерцающими узорами, похожими на отражение звёзд в тёмной воде. Шесть конечностей делали его похожим на какое-то демоническое создание: четыре мощные пружинистые лапы для бега и прыжков, и две передние, более короткие, с длинными серповидными когтями, свисающими подобно изогнутым клинкам. Голова, вытянутая и хищная, несла тройную пасть, усеянную иглами-зубами, и шесть холодных фосфоресцирующих зелёным глаз, расположенных по бокам черепа таким образом, чтобы давать почти круговой обзор.

От его присутствия веяло тем особым ощущением, которое Иллидан безошибочно распознавал даже в новом теле — леденящим хищным интеллектом, помноженным на голод. Это был не просто зверь, действующий на инстинктах. Это был мыслящий охотник.

— Палулукан! — крикнул один из молодых охотников, и в его голосе звучал чистый, нескрываемый ужас. — Все назад! Отходим! Оставляем добычу!

— Тире'тан, назад! — рявкнул Олоэйктин, уже отступая к краю поляны, его рука инстинктивно сжала рукоять копья, хотя было очевидно, что он не собирается вступать в бой. — Он пришёл на запах крови, это его территория! Отдай ему трофей, и он уйдёт! Не вздумай связываться!

Но Иллидан не отходил.

Он стоял рядом со своей добычей, и его глаза, сузившиеся до щелочек, изучали нового противника с тем же холодным вниманием, с каким он когда-то изучал демонов перед битвой. Его разум, переключившийся в режим тактического анализа, работал с привычной скоростью, раскладывая угрозу на составляющие. Вес — около тонны, но распределён для скорости и манёвренности, не для грубой силы. Скорость атаки — судя по строению лап, чрезвычайно высокая, взрывная, как у гигантской кошки. Основное оружие — когти на передних вспомогательных лапах, зубы, и хвост, длинный и гибкий, с костяным шипом на конце, который мог использоваться как дополнительное жало. Зрение панорамное благодаря расположению глаз, но именно поэтому, вероятно, с мёртвой зоной прямо перед мордой. Слабые места — глаза, основание черепа под бронёй из плотной кожи, суставы лап, где кожа должна быть тоньше для обеспечения подвижности.

Палулукан, игнорируя группу отступающих охотников, как несущественную помеху, медленно обходил поляну с кошачьей грацией существа, которое знает, что ему некого бояться. Его зелёные глаза были прикованы к туше пал-лорана и к неподвижной синей фигуре рядом с ней — единственному существу, которое не бежало при его появлении. Он фыркнул, и облако пара вырвалось из его тройных ноздрей. Это был не вопрос, не предупреждение — это было заявление о праве собственности на всё, что лежало на этой поляне.

— Тире'тан, я приказываю тебе как вождь твоего клана! — голос Олоэйктина гремел, но в нём уже слышалась беспомощная ярость того, чьи приказы игнорируются. — Отойди немедленно! Это безумие!

Иллидан не слушал, потому что внутри него что-то изменилось в тот момент, когда он увидел, как охотники отступают. Отступить? Оставить свою добычу, свой законный трофей, добытый по всем их же правилам, перед лицом этого хищника только потому, что тот больше и страшнее? Это было бы слабостью, а слабость была единственным грехом, которого он никогда не мог простить — ни себе, ни другим — его переклинило на этой мысли.

Он слишком много отступал в прошлой жизни. Отступал по воле брата, когда Малфурион требовал от него отказаться от магии. Отступал по приказу жриц Элуны, когда они запрещали ему изучать запретные искусства. Отступал из тактических соображений, когда Тиранда выбрала не его. И каждое отступление оставляло шрам на его гордости, каждое разъедало его изнутри, как кислота. Сейчас тактика тоже кричала об отходе — враг превосходил его размерами, силой, смертоносностью. Но его ярость, его гордыня, сама его израненная, закалённая тысячелетиями войны сущность кричала громче. Перед ним был вызов — прямой, примитивный, животный вызов. И на такие вызовы он всегда отвечал одинаково.

Он сделал шаг навстречу палулукану.

Рёв зверя обрушился на поляну, как физическая сила — пронзительный многослойный визг, смешанный с низким рычанием, звук, от которого закладывало уши и по спине пробегал озноб. Иллидан, слышавший рёв Пылающего Легиона, сотрясавший небеса над полем битвы, и леденящий душу вопль Повелителя Ужаса, парализующий волю, оценил этот звук как примитивный, но признал, что для неподготовленного разума он мог быть парализующим.

Палулукан, увидев, что добыча не только не бежит, но и бросает вызов, мгновенно преобразился из неторопливого уверенного хищника в размытую чёрную молнию. Он рванул вперёд не по прямой, а зигзагом, и его шесть конечностей позволяли менять направление почти без потери скорости — так двигались демоны-разрушители в атаке, непредсказуемые и смертоносные.

Иллидан не пытался убежать — это было бы бессмысленно против существа, явно превосходящего его в скорости. Вместо этого он отскочил в сторону в последний возможный миг, полагаясь на рефлексы нового тела и на тот поток информации, который хлынул от хвоста, помогавшего предугадать направление рывка. Он почувствовал, как ветер от проносящегося тела ударил ему в лицо, а серповидный коготь чиркнул по его боку, оставляя на коже длинную неглубокую царапину, которая тут же вспыхнула острой, чистой болью.

Знакомая боль. Честная боль. Боль, которая говорила, что он жив и что противник реален.

Иллидан позволил своим губам растянуться в оскале, который сторонний наблюдатель мог бы принять за улыбку. Это был его первый настоящий бой в этом теле, и кровь — его собственная кровь — делала его реальным.

Он не побежал прочь, но начал отступать, заманивая зверя не к группе охотников, застывших на краю поляны, а к центру, к месту, где из земли торчали массивные переплетённые корни древнего дерева, создавая естественный лабиринт из укрытий и препятствий. Он использовал каждое укрытие, каждую неровность почвы, каждый выступ, за который можно было зацепиться. Его новая ловкость поражала даже его самого — он прыгал с корня на корень, скользил под низко нависающими ветвями, его хвост помогал сохранять баланс в пируэтах, которые были бы невозможны для его прежнего, более тяжёлого тела. Это напоминало ему давние сражения с сатирами в лесах Фераласа — те тоже были быстры и ловки, но предсказуемы в своей звериной ярости.

Однако палулукан оказался умнее любого сатира, которого Иллидан когда-либо встречал. Зверь не лез напролом, не тратил силы на бессмысленные рывки. Он пытался зайти с фланга, отрезать пути к отступлению, использовал свою пару вспомогательных лап, чтобы хвататься за корни и менять угол атаки в прыжке. Его зелёные глаза, горящие холодным расчётливым светом, следили за каждым движением Иллидана с тем пугающим вниманием, которое говорило о том, что зверь не просто охотился — он учился, вычисляя схему движения своей жертвы.

Один из таких манёвров едва не стал роковым. Палулукан сделал вид, что атакует спереди, заставив Иллидана отпрыгнуть влево, а затем внезапно оттолкнулся задними лапами от ствола дерева и, перевернувшись в воздухе с невероятной для такой массы грацией, нанёс удар хвостом сверху. Костяной шип, который Иллидан недооценил, пробил ему плечо насквозь, зацепившись за мышцу и на мгновение пригвоздив его к месту.

Боль — острая, жгучая, ослепляющая — пронзила его от плеча до кончиков пальцев. Он сжал зубы, подавляя крик, и рванулся в сторону, оставляя клочья собственной плоти на шипе. Кровь, тёплая и липкая, хлынула по его синей коже, заливая грудь и руку.

На краю поляны кто-то вскрикнул — судя по голосу, Лала'ти, — и этот крик был полон того материнского ужаса, который не знает ни разума, ни осторожности. Олоэйктин что-то кричал, возможно, приказы, возможно, призывы к другим охотникам вмешаться, но Иллидан уже не слышал слов. Весь мир сузился до него и зверя, до двух хищников на поляне, один из которых должен был проиграть.

Боль не была его врагом — она была старым знакомым, спутником тысячелетий, топливом, которое он научился использовать вместо того, чтобы позволять ему себя ослаблять. Он заставил себя подняться на ноги, игнорируя пульсацию в плече, и оценил ситуацию заново: подвижность руки снижена процентов на сорок, кровопотеря умеренная, но со временем станет проблемой, времени на долгую схватку нет. Нужно было заканчивать — быстро и решительно.

Палулукан, ободрённый видом крови и успехом своей атаки, снова пошёл в наступление. На этот раз он выбрал прямую атаку, рассчитывая на скорость и массу, чтобы смять раненую жертву одним ударом.

Иллидан стоял неподвижно, как заворожённый, позволяя зверю набрать разгон. Он видел, как чёрная туша несётся на него, как мелькают мощные лапы, как раскрывается тройная пасть в торжествующем рёве. Визг наполнял мир, становился всем миром. В последнее мгновение он не отпрыгнул в сторону, как делал раньше, — вместо этого он упал назад, на спину, и пропустил зверя над собой, чувствуя, как горячее вонючее дыхание опаляет лицо, как массивное тело пролетает в считанных сантиметрах.

В тот миг, когда брюхо палулукана — единственная часть тела, которую тот не мог защитить в атаке — оказалось над ним, Иллидан ударил. Не ножом, который остался где-то у туши пал-лорана, не стрелой, которую было некогда доставать. Он вонзил пальцы здоровой руки в мягкую ткань на сгибе одной из задних лап, там, где кожа была тоньше для обеспечения подвижности сустава, и изо всех сил дёрнул в сторону, одновременно упираясь ногами в землю, чтобы использовать инерцию зверя против него самого.

Это не было попыткой нанести урон — Иллидан прекрасно понимал, что его нынешней силы не хватит, чтобы серьёзно ранить существо такого размера голыми руками. Это был тактический манёвр, сбой в системе, песчинка в механизме. Палулукан, не ожидавший сопротивления снизу и потерявший на долю секунды контроль над одной из конечностей, приземлился неуклюже, его лапы спутались, и он покатился по земле, сминая подлесок.

Иллидан уже был на ногах, прежде чем зверь успел подняться. Его глаза лихорадочно искали оружие, и он нашёл его — прочную полузасохшую ветвь толщиной в руку, отломанную, вероятно, в какой-то предыдущей схватке или упавшую с дерева во время бури. Он схватил её и развернулся к противнику.

Палулукан, приходя в себя от неожиданного падения, поднялся и развернулся к нему с яростным шипением. Зверь раскрыл свою тройную пасть, демонстрируя ряды игольчатых зубов, и Иллидан увидел то, что искал — на мгновение, когда пасть была максимально раскрыта, внутренняя поверхность горла и сочленение челюстей оставались беззащитными.

Он шагнул навстречу атакующему зверю, вместо того чтобы отступать, и этот манёвр застал палулукана врасплох — хищник ожидал, что раненая жертва будет убегать, а не идти на сближение. В момент, когда зверь рванулся вперёд с раскрытой пастью, Иллидан проскользнул под ударом когтистой вспомогательной лапы и всадил конец ветви глубоко в разинутую пасть, упирая другой конец в землю под углом.

Палулукан попытался сомкнуть челюсти, но наткнулся на прочную преграду, которая не позволяла ему ни укусить, ни выплюнуть посторонний предмет. Он дёрнул головой, пытаясь освободиться, но Иллидан уже был у него на спине, его ноги обхватили бока зверя, впиваясь в скользкую кожу, а здоровая рука обвила шею ниже головы. Он не пытался задушить — мускулы палулукана были слишком мощны для этого, а его трахея наверняка защищена хрящевыми кольцами. Он искал другое.

Его пальцы скользили по чужой анатомии, пока не нащупали то, что нужно — сочленение позвонков под кожей, то место, где голова крепилась к позвоночнику. У каждого существа, каким бы могучим оно ни было, есть такая точка уязвимости. У демонов, у драконов, у гигантов — везде. Он вспомнил, как ломал хребты инферналам во время осады Архимондом Мирового Древа, когда магия иссякла и приходилось полагаться только на грубую силу и знание анатомии врага.

Палулукан, почуяв смертельную угрозу, обезумел от ярости и страха. Он катался по земле, бился о корни и стволы деревьев, пытаясь сбросить наездника, который вцепился в него, как клещ. Иллидана мотало из стороны в сторону, его раненое плечо взрывалось болью при каждом ударе, кровь заливала грудь и капала на чёрную кожу зверя, смешиваясь с его собственным потом. Но хватка не ослабевала — он вцепился с той отчаянной силой, которая приходит, когда знаешь, что ослабить хватку означает умереть.

Он собрал все силы своего нового тела — каждую каплю выносливости, каждое волокно мышц, которые Тире'тан никогда не использовал в полную силу. Он призвал ярость десяти тысяч лет, всё накопленное разочарование и ненависть к миру, который снова и снова отбирал у него всё, что он ценил. Он сконцентрировал холодную решимость стратега, который знает, что иногда победа требует готовности заплатить любую цену. И с мощным коротким движением — не ударом, а направленным давлением, использующим рычаг из ветви, всё ещё торчавшей в пасти, и вес собственного тела — он приложил всё это к шее зверя.

Звук, который последовал, был негромким, но отчётливым — сухой костяной хруст, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Палулукан замер. Его яростные движения прекратились в одно мгновение, как будто кто-то выдернул нить из марионетки. Зелёный свет в шести глазах померк, сменившись пустым стеклянным блеском, в котором отражались лишь звёзды и биолюминесцентное сияние леса. Огромное тело обмякло и осело на землю, ещё подёргиваясь в последних нервных конвульсиях.

Иллидан сполз со спины мёртвого зверя и с трудом поднялся на ноги. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась от усилия, а из раны на плече и царапины на боку всё ещё сочилась кровь, смешиваясь на его коже с чёрной маслянистой кровью палулукана. Он посмотрел на свои руки — синие, дрожащие от напряжения и кровопотери, покрытые чужой кровью до локтей. Он сделал это. Без магии, без демонической силы, без легиона за спиной — только умом, телом и той яростью, которая была единственным наследием, которое он сохранил.

Горькое, дикое удовлетворение поднималось в его груди, знакомое и сладкое, как вкус первой победы после долгой череды поражений. Последний раз он чувствовал нечто подобное, когда поверг Тихондруса, когда доказал всем, кто сомневался в нём, что Иллидан Ярость Бури — не пешка в чужих играх.

Он поднял глаза.

На краю поляны стояло племя «Лесного Покрова», и тишина, окутавшая их, была такой плотной, что казалась почти осязаемой. Никто не двигался. Никто не говорил. Они смотрели на него, и в их взглядах Иллидан не увидел того, что ожидал — восхищения героем, одолевшим ужасного зверя, или радости за соплеменника, совершившего невозможное.

В их глазах был страх. Первобытный, животный ужас существ, столкнувшихся с чем-то, что не укладывалось в их понимание мира.

Они смотрели на молодое тело Тире'тана и видели не охотника, победившего в честном бою с превосходящим противником. Они видели существо, которое вступило в схватку с высшим хищником леса не из необходимости защитить племя, не из отчаянной храбрости загнанной жертвы, а из чего-то другого — из вызова, из гордыни, из той холодной готовности убивать, которой не должно было быть в семнадцатилетнем юноше, только что прошедшем своё первое испытание. Они видели существо, которое убило палулукана не копьём или стрелой, сохраняя безопасную дистанцию, а голыми руками, сломав шею, как ломают сухую ветку. Они видели, как это существо сейчас стоит, залитое кровью — своей и чужой, — и в его золотых глазах нет ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения от победы. Только холодная пустая расчётливость существа, которое оценивает ситуацию и решает, что делать дальше.

Цахик стояла чуть впереди остальных, и её лицо было маской из чистого, сосредоточенного осознания — ни страха, ни восхищения, ни осуждения. Она смотрела на Иллидана так, как учёный смотрит на невиданное явление природы, пытаясь понять его законы. Она видела то, чего не видели или не хотели видеть другие: не просто убийство зверя, а демонстрацию принципа. Она видела древний чужеродный дух, который смотрел на мир не как на дом, полный родственных существ, а как на поле боя, где всё живое было либо оружием, либо препятствием, либо ресурсом. Она видела рождение чего-то нового под сенью своего леса — и это что-то не было ни добрым, ни злым в привычном понимании. Оно было просто другим, настолько другим, что у неё не было слов, чтобы это описать.

Иллидан вытер ладонью кровь с лица, размазав её по щеке тёмным неровным мазком. Он повернулся, подошёл к своей первоначальной добыче — пал-лорану, всё ещё лежавшему там, где он его оставил, — и, превозмогая боль в изувеченном плече, взвалил тушу на здоровое плечо. Вес был ощутимым, но терпимым. Затем он направился к группе охотников, к огням деревни, которые уже начинали мерцать вдали сквозь переплетение ветвей.

Они молча расступились, давая ему пройти.

Их взгляды скользили по нему быстро, испуганно, избегая прямого контакта, как будто встретиться с ним глазами означало привлечь внимание чего-то опасного. Даже Олоэйктин, вождь клана, отступил на шаг, когда Иллидан проходил мимо, и в его лице читалась борьба между долгом признать совершённый подвиг и инстинктивным желанием держаться подальше от того, кто его совершил.

Иллидан прошёл сквозь расступившуюся толпу, неся свой трофей, и не оглянулся ни разу. Позади него, на залитой кровью поляне, осталось тело палулукана — чёрная гора мёртвой плоти, всё ещё излучавшая тепло, — и разумные, которые только что стали свидетелями того, как в их маленький уютный мир вошло нечто, чему они не могли дать имени.

Что-то бесконечно более древнее, чем их леса.

Что-то бесконечно более опасное, чем любой хищник.

Что-то, что смотрело на них из знакомых золотых глаз — и в этом взгляде не было ничего, что они могли бы назвать привычным.

* * *

Больше глав — на https://boosty.to/stonegriffin. Графика выхода новых глав здесь это не коснется — прода будет регулярной, а книга будет загружена в полном объеме, не беспокойтесь :)

Мир возвращался к Иллидану осколками — острыми, несвязными, как отражения в разбитом зеркале.

Сначала был звук: ритмичное покачивание, скрип чего-то плетёного, голоса, которые то приближались, то уплывали, будто он погружался и всплывал из чёрной воды. Потом пришёл запах — травы, горькие и сладковатые одновременно, дым костра, пот чужих тел. И наконец боль: тупая, пульсирующая тяжесть в плече, которая с каждым ударом сердца напоминала о себе раскалённой иглой.

Его несли. Он понял это раньше, чем открыл глаза — по тому, как его тело покачивалось в такт чужим шагам, по напряжённому дыханию носильщиков, по обрывкам слов, которые долетали до него сквозь туман сознания.

«...столько крови...»

«...Цахик сказала, что он выживет, но...»

«...видел, как он сломал ему шею? Голыми руками...»

«...это не Тире'тан. Это не может быть он...»

Иллидан позволил себе остаться в этом пограничном состоянии — достаточно сознательным, чтобы анализировать, но не настолько, чтобы реагировать. Старая привычка: раненый зверь, который притворяется мёртвым, пока не оценит обстановку. Он собирал информацию по крупицам.

Его несли на носилках из переплетённых лиан — четверо, судя по количеству пар ног. Вокруг двигалось ещё больше разумных, их шаги были неровными, нервными. Биолюминесцентные растения отбрасывали пляшущие отсветы сквозь его закрытые веки. Воздух постепенно менялся — запах болотной сырости уступал место более сухим, древесным ноткам. Они возвращались в деревню.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки и обнаружил, что они отзываются — медленно, неохотно, но отзываются. Левая рука была хуже: тупое онемение от плеча до локтя, которое обещало превратиться в настоящую агонию, когда действие каких-то местных обезболивающих трав закончится. Он помнил шип палулукана, пробивший мышцу насквозь, помнил, как рванулся в сторону, оставляя на нём клочья собственной плоти.

Нужно было оценить ущерб, но для этого требовалось открыть глаза, а открыть глаза означало начать взаимодействовать с этими разумными. Он ещё не был к этому готов.

Поэтому он продолжал слушать.

«...Олоэйктин сказал, принести тело палулукана тоже. Шкура...»

«...вторая группа осталась. Не знаю, как они его дотащат, он огромный...»

«...мать его ждёт у хижины целителей. Она...» — голос сорвался. — «...она не перестаёт плакать».

Мать. Лала'ти. Иллидан почувствовал, как что-то неприятно шевельнулось в груди — не физическая боль, а нечто иное. Он отогнал это чувство как несущественное.

Носилки качнулись особенно сильно — они поднимались по какой-то наклонной поверхности, возможно, по мосту из лиан или корней. Один из носильщиков оступился, и Иллидана встряхнуло. Боль в плече вспыхнула так, что он едва сдержал стон, и красные круги поплыли под веками.

«Осторожнее!» — голос Ка'нина, узнаваемый даже сквозь туман. — «Смотри, куда ставишь ноги!»

«Я смотрю, — огрызнулся кто-то. — Он тяжелее, чем выглядит».

Они вошли в какое-то помещение — воздух стал теплее, запахи изменились. Теперь пахло сушёными травами, дымом благовоний и чем-то металлическим, похожим на кровь. Его опустили на мягкую поверхность — то же плетёное ложе с подстилкой из мха и папоротника, к которому он уже начал привыкать.

«Все выйдите, — женский голос, низкий и хрипловатый. Цахик. — Мне нужно осмотреть его раны. Ка'нин, приведи его мать. Она должна быть здесь».

«Но...»

«Приведи. Сейчас».

Шаги. Шелест отодвигаемого занавеса. Тишина.

Иллидан почувствовал, как сухие, тёплые пальцы коснулись его лба — лёгкое прикосновение, почти невесомое. Он удержался от того, чтобы дёрнуться, но его мышцы непроизвольно напряглись.

— Я знаю, что ты не спишь, — голос Цахик был тихим, предназначенным только для него. — Твоё дыхание изменилось, когда мы вошли в хижину. Ты можешь притворяться перед другими, но не передо мной.

Он открыл глаза.

Лицо шаманки было совсем близко — изрезанное морщинами, как кора старого дерева, с глазами, которые блестели в свете маленького костра слишком ярко, слишком проницательно. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её выражение было таким, какое бывает у целителя, осматривающего сложный случай: сосредоточенным, оценивающим, лишённым эмоций.

— Как долго? — спросил он, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню.

— Два часа пути от поляны. Ты терял сознание дважды по дороге. Потеря крови значительная, но не смертельная. Рана на плече глубокая — шип прошёл насквозь, задел мышцу, но кость цела. Царапина на боку поверхностная.

Она говорила как воин, докладывающий о потерях после битвы. Иллидан оценил это.

—Я буду в состоянии двигаться?

— Через несколько дней — ходить. Через луну — владеть рукой как прежде, если будешь слушаться и не делать глупостей, — Она наклонилась ближе, и её голос стал ещё тише, — Но сейчас меня беспокоит не твоё тело, дух-воин. Меня беспокоит то, что я видела на поляне.

Он встретил её взгляд прямо, не отводя глаз. — И что же ты видела?

— Я видела существо, которое убило высшего хищника этих лесов голыми руками. Не из страха, не из отчаяния — ты мог отступить, мог оставить добычу, палулукан не стал бы преследовать. Ты убил его потому, что не мог позволить ему забрать то, что ты считал своим, — Она помолчала. — Я видела воина, который сражается не ради выживания, а ради... чего? Гордости? Принципа?

— Ради того, чтобы не быть слабым, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал показывать. — Слабость убивает вернее любого хищника.

Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не его лично, но чего-то в нём.

— Я знаю воинов, — сказала она наконец. — Наши охотники, воины других кланов. Они сражаются, когда нужно. Они убивают, чтобы жить. Но в тебе я вижу другое. В тебе я вижу существо, для которого война — не необходимость, а... состояние. Как дыхание. Как биение сердца.

Иллидан не ответил. Ответа не требовалось — она не спрашивала.

— Когда ты лежал без сознания на носилках, — продолжила Цахик, — я положила руку тебе на лоб. Не для того, чтобы проверить жар — для того, чтобы услышать. Твой разум был приоткрыт, как дверь, которую забыли закрыть.

Он напрягся. Его ментальные щиты — техника, которую он оттачивал тысячелетиями — должны были работать даже в бессознательном состоянии.

— Я не смогла войти, — успокоила его Цахик, заметив его реакцию. — Даже в беспамятстве твой разум — крепость. Но сквозь щели... я видела отблески. Образы.

— Какие образы? — его голос стал острым, опасным.

Цахик не отступила, не испугалась. Она просто описала то, что видела, тем же ровным, бесстрастным тоном:

— Огонь. Не обычный — зелёный, как гниющая древесина, но ярче, злее. Он пожирал небо. Существа с рогами и крыльями, похожие на самые страшные кошмары детей, но огромные, реальные. Лёд — бесконечный, мёртвый, под небом без звёзд. И фигура на троне из этого льда, с мечом, который пел песню смерти...

Она замолчала. Иллидан не двигался, не дышал.

— Я не знаю, что это было, — сказала Цахик. — Сны? Воспоминания? Видения того, что будет? Но я знаю одно: это не принадлежит нашему миру. Этого не было в памяти Тире'тана, которого я знала с рождения. Это принадлежит тебе. Чем бы ты ни был.

Тишина между ними была тяжёлой, как камень на дне реки.

— Ты расскажешь другим? — спросил он наконец.

— Что я им скажу? Что наш юный охотник носит в голове воспоминания о мирах, которых не существует? Они уже боятся тебя. Если я расскажу им это — они попытаются тебя убить.

— Попытаются, — повторил он с еле заметной улыбкой.

— И ты убьёшь их. Я видела достаточно, чтобы понимать: никто в нашем племени не сможет тебя остановить. Может быть, никто во всём лесу». Она выпрямилась, и её суставы хрустнули. «Но я не буду рассказывать, потому что хочу понять. Я слишком стара, чтобы просто бояться. Страх — для молодых, у которых ещё есть время убегать. Мне осталось не так много рассветов. Я хочу провести их, узнавая, а не прячась.

Прежде чем он успел ответить, занавес у входа отодвинулся. В хижину вошла Лала'ти.

Она выглядела так, словно не спала несколько ночей подряд — хотя с момента его ухода на испытание прошло меньше суток. Её глаза были красными, припухшими, биолюминесцентные узоры на коже потускнели, как у тяжелобольных. Она двигалась неуверенно, будто земля под ногами качалась, и Ка'нин, вошедший следом, поддерживал её за локоть.

Увидев Иллидана — живого, с открытыми глазами — она издала звук, который был одновременно всхлипом и вздохом облегчения. Она бросилась к нему, упала на колени рядом с ложем и схватила его за руку — здоровую, правую — с такой силой, что её когти впились в кожу.

— Тире'тан... мой мальчик... Эйва-Матушка, ты жив...

Иллидан смотрел на неё сверху вниз, и что-то странное происходило в его груди. Это была не его мать. Он знал это с абсолютной уверенностью. Лилиана Ярость Бури умерла десять тысяч лет назад, ещё до Войны Древних, ещё до того, как он и Малфурион стали тем, кем стали. Он едва помнил её лицо — время стёрло его, как волны стирают надпись на песке.

Но эта женщина — Лала'ти — смотрела на него так, как, наверное, смотрела его настоящая мать когда-то давно. С любовью, которая не требовала объяснений, не нуждалась в причинах. С ужасом потери, которая едва не случилась. С облегчением, от которого текли слёзы.

И в памяти Тире'тана, которая всё ещё жила в этом теле обрывками и осколками, эта женщина была центром мира. Её голос, поющий колыбельные. Её руки, перевязывающие детские царапины. Её терпение, когда он в сотый раз путал узлы на сетях. Её разочарование, которого он боялся больше смерти.

Иллидан не был Тире'таном. Он украл его тело, поглотил его личность, занял его место. Эта женщина плакала над тем, кого больше не существовало — и не знала об этом.

И почему-то — он не мог объяснить почему — это причиняло боль. Не физическую, не в плече или боку. Другую боль, которую он не испытывал очень, очень давно.

— Я... в порядке, — сказал он, и его голос прозвучал странно даже для него самого. Менее жёстко. Менее контролируемо. — Раны заживут.

— Раны, — повторила Лала'ти, и в её голосе появилась новая нота. Она подняла голову, и её глаза — золотистые, как у всех на'ви, но сейчас потемневшие от слёз — встретились с его. — Тебя едва не убил палулукан. Палулукан, Тире'тан. Взрослый, в расцвете сил. А ты... ты...

Она не договорила. Её взгляд скользнул по его телу — по повязкам на плече, по царапине на боку, которую Цахик уже обработала какой-то пахучей мазью. Потом она посмотрела на его руки. На кожу под ногтями, которую не успели полностью отмыть от засохшей крови — его собственной и палулукана.

— Ка'нин рассказал, — прошептала она. — Я не могла смотреть в тот момент. Он рассказал, как ты... как ты убил его. Голыми руками. Сломал ему шею. Мой мальчик, который не мог подстрелить неподвижную мишень с двадцати шагов...

— Лала'ти... — начал Ка'нин от входа, но она подняла руку, останавливая его.

— Я видела твоё рождение, — продолжала она, и её голос стал тихим, почти неслышным. — Я держала тебя, когда ты сделал первый вдох. Я кормила тебя, когда ты не мог есть сам. Я знаю каждый шрам на твоём теле, каждую родинку. Я знаю, как ты дышишь во сне, как хмуришься, когда думаешь, как поджимаешь губы, когда врёшь.

Она подняла его руку — ту, которую держала — и поднесла к своему лицу. Её губы коснулись костяшек его пальцев, влажные от слёз.

— Это рука моего сына, — сказала она. — Эти пальцы, эти ногти, эта кожа. Я вырезала на этой руке охотничьи метки, когда тебе исполнилось десять. Вот они — видишь? Три линии у запястья. Мой узор. Моя работа.

Иллидан посмотрел. Действительно, три тонких, едва заметных шрама на внутренней стороне запястья. Он не обращал на них внимания раньше.

— Но тот, кто смотрит на меня этими глазами, — продолжала Лала'ти, и её голос не дрогнул, хотя слёзы продолжали течь, — тот, кто вчера вступил в бой с палулуканом и победил... это не мой сын. Мой сын был добрым. Испуганным. Неуверенным. Он плакал от злости на себя, когда у него что-то не получалось. Он боялся меня разочаровать больше, чем умереть.

Она выпустила его руку. Медленно, осторожно, как будто это было что-то хрупкое.

— Кто ты?

Тишина.

Ка'нин у входа замер, боясь пошевелиться. Цахик стояла в стороне, наблюдая, и её лицо не выражало ничего.

Иллидан смотрел на Лала'ти, и в его голове сталкивались две силы. Одна — холодная, расчётливая — требовала соврать. Придумать объяснение. Сказать, что прикосновение Эйвы изменило его, что духи предков дали ему силу. Что-нибудь, что она сможет принять, во что захочет поверить.

Другая сила была старше и тише. Она помнила лицо другой женщины, стёртое временем почти до неузнаваемости. Помнила, как это — когда мать смотрит на тебя с любовью. Помнила, как это — потерять эту любовь. Не потому, что тебя разлюбили — а потому что ты стал кем-то, кого невозможно любить.

Он не мог сказать ей правду. Правда уничтожила бы её — или уничтожила бы его, если бы племя узнало. Но соврать этой женщине, прямо в её залитое слезами лицо, глядя в глаза, которые так отчаянно искали в нём хоть что-то знакомое...

— Я не знаю, кто я теперь, — сказал он, и это была правда. Часть правды. — «Что-то произошло у Нейралини той ночью. Что-то... изменилось. Во мне.

Лала'ти слушала, не перебивая.

— Я помню... вещи. Твоё лицо. Голос отца. Запах этой хижины. Как ты пела мне, когда я болел в детстве — песню про рыбу, которая хотела летать. Я помню страх перед испытанием. Помню, как я... — он запнулся, выуживая обрывки из чужой памяти, — ...как я плакал в лесу за день до этого, потому что был уверен, что опозорюсь.

Её глаза расширились. Она не знала об этом. Тире'тан не рассказывал никому.

— Но внутри, — продолжил он, — там, где должен быть... страх, неуверенность, то, что делало меня тем, кем я был... там теперь что-то другое. Что-то твёрдое. Холодное. Старое.

Он замолчал. Он сказал больше, чем планировал. Гораздо больше.

Лала'ти долго смотрела на него. Её слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Потом она протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по лбу. Так, как, наверное, касалась его тысячу раз, когда он был маленьким.

— Моего сына больше нет, — сказала она, и это был не вопрос. — Того мальчика, которого я родила и растила... его больше нет.

Иллидан не ответил. Ответ был не нужен.

— Но ты... ты носишь его лицо. Его тело. Его память — пусть не всю, но часть». Её рука опустилась. — Ты спас свою жизнь на той поляне. Ту жизнь, которая выросла в моём чреве, которую я кормила своим молоком.

Она поднялась с колен. Движение было медленным, тяжёлым, как будто каждая мышца в её теле сопротивлялась.

— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что поселилось в теле моего сына. Но...» — она запнулась, и её голос сорвался, —...но мне больше некого называть сыном. И пока ты носишь это лицо... пока ты помнишь хоть что-то из того, что было... я буду рядом.

Она повернулась и вышла из хижины. Занавес качнулся за ней и замер.

Ка'нин бросил на Иллидана взгляд, в котором смешались растерянность, страх и что-то похожее на сочувствие, и вышел следом.

Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал думать, что она тоже уйдёт. Но она осталась. Она подошла к маленькому очагу в центре хижины, помешала угли, подбросила сушёных листьев, которые затрещали и наполнили воздух горьковатым дымом.

— Она сильнее, чем кажется, — сказала шаманка наконец. — Лала'ти. Она переживёт это. Возможно, со временем даже примет.

— Или нет.

— Или нет, — согласилась Цахик. — Но это уже не в твоей власти. Ты не можешь вернуть ей сына. Ты можешь только... быть тем, кто ты есть. И позволить ей решить, как с этим жить.

Она вернулась к его ложу и села рядом, скрестив ноги. В этой позе она напоминала древний корень, вросший в землю — неподвижная, прочная, терпеливая.

— Расскажи мне, — сказала она, — про огонь. Про лёд. Про существ с рогами.

Иллидан закрыл глаза. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что это тело всё ещё было из плоти и крови, всё ещё могло страдать и умереть.

— Это займёт очень много времени, — сказал он.

— Мне некуда спешить.

— И ты не поверишь.

— Попробуй.

Он открыл глаза и посмотрел на неё. Старая шаманка смотрела в ответ, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечное, почти пугающее любопытство.

И Иллидан, впервые за десять тысяч лет, начал рассказывать свою историю.

Он рассказывал урывками, без порядка, без логической связи — так, как всплывали воспоминания. Война Древних, когда небо разорвалось и демоны хлынули в мир. Источник Вечности, который давал его народу бессмертие и магию, и который они же едва не уничтожили. Его решение поглотить силу Черепа Гул'дана — и цена, которую он заплатил: его глаза, его прежняя сущность, само его место среди своего народа.

Он рассказывал о Тиренд — не называя её по имени, но Цахик и так поняла, что речь идёт о женщине. О любви, которая никогда не была взаимной. О брате, который получил всё, что он хотел, не прилагая усилий — любовь, уважение, место в истории.

Он рассказывал о тюрьме — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, со своей яростью и своими демонами.

Он рассказывал о Ледяной Короне, о Артасе, о мече, который пел песнь смерти. О том, как холодная сталь вошла в его грудь и начала пить его душу.

Цахик слушала молча. Она не перебивала, не задавала вопросов, не требовала пояснений. Она просто впитывала — слова, образы, эмоции, которые он не мог до конца скрыть.

Когда он замолчал, за пределами хижины уже светало. Зеленоватый сумрак ночи уступал место золотистым лучам, пробивавшимся сквозь плетёные стены.

— Десять тысяч лет, — повторила Цахик тихо. — Ты жил десять тысяч лет.

— Мой народ не стареет, как ваш. Мы живём, пока нас не убьют.

— И тебя убили. Этот... король льда. Он убил тебя.

— Да.

— Но ты не умер.

— Нет. Моя душа... — он поискал слова, — ...отказалась исчезнуть. Она дрейфовала в пустоте. Очень долго. Пока не нашла... путь. Сюда. В это тело.

Цахик кивнула медленно, и в её глазах Иллидан увидел не ужас или недоверие — а что-то похожее на скорбь.

— Тире'тан, — сказала она. — Мальчик, чьё тело ты занял. Он был слабым, неуверенным, полным страхов. Но он был добрым. У него было хорошее сердце.

Иллидан не ответил.

— Ты убил его.

— Да, — сказал он, потому что лгать не было смысла.

— И теперь ты занял его место. Его тело, его семью, его будущее.

— Да.

Цахик долго смотрела на него, и выражение её лица было нечитаемым.

— Тогда ты должен ему кое-что, — сказала она наконец. — Ты должен ему жизнь. Ту жизнь, которую украл. Ты не можешь вернуть ему его судьбу — но ты можешь дать этому телу судьбу не хуже. Достойную. Значимую.

Она поднялась, и её суставы хрустнули.

— Отдыхай. Выздоравливай. А когда будешь готов — мы поговорим о том, что дальше. О том, как существо, для которого война — это дыхание, может найти место в мире, где война — последнее средство.

Она направилась к выходу.

— Цахик».

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Почему ты помогаешь мне? Я, пусть и сам того не желая, убил мальчика, которого ты знала с рождения. Занял его место. Солгал его семье. Почему ты не выдашь меня?

Цахик обернулась. Её лицо было освещено первыми лучами солнца, и глубокие морщины казались трещинами в древней коре.

— Потому что Эйва послала тебя сюда, — сказала она. — Она не делает ничего случайно. Души не проходят через ткань миров просто так. Ты здесь по какой-то причине. И пока я не узнаю, по какой — я буду наблюдать. Учить. Направлять, если позволишь.

Она откинула занавес.

— И ещё... — она помедлила. — Я видела твои воспоминания, дух-воин. Огонь и лёд, демонов и королей. Но я видела кое-что ещё. Я видела существо, которое десять тысяч лет сражалось за свой мир. Которое отдало глаза, свободу, саму душу — ради победы над тьмой. Которое раз за разом вставало после падения.

Она посмотрела на него через плечо.

— Такое существо стоит того, чтобы дать ему шанс. Даже здесь. Даже сейчас.

Занавес опустился за ней.

Иллидан остался один.

Он лежал на ложе, глядя в сплетённый из веток потолок, и слушал, как просыпается деревня — голоса, шаги, далёкий смех детей. Жизнь продолжалась, как продолжалась всегда, независимо от его присутствия или отсутствия.

Боль в плече постепенно нарастала — действие трав заканчивалось. Скоро придётся снова звать целителя. Скоро придётся снова надевать маску, играть роль, взаимодействовать с этими разумными, которые смотрели на него со страхом и непониманием.

Мысль Цахик не давала ему покоя. «Ты должен ему жизнь». Он никогда не думал о своём захвате этого тела в таких терминах. Долг? Перед мальчиком, которого он даже не знал, которого поглотил в момент отчаяния?

Но она была права. Тире'тан не просил быть жертвой. Он пришёл к Нейралини, потому что боялся — и потому что хотел быть достойным. Он хотел жить. Хотел стать охотником, воином, может быть — мужем и отцом. У него была мать, которая его любила. Друзья, которые о нём заботились. Будущее.

Иллидан забрал всё это.

Он не испытывал вины — вина была роскошью, которую он разучился себе позволять тысячелетия назад. Но он испытывал что-то близкое к... ответственности. То чувство, которое появляется, когда берёшь в руки чужое оружие: ты обязан использовать его правильно, ты обязан оправдать его предназначение.

Это тело было его оружием теперь. Его последним, единственным оружием.

Он использует его правильно.

За пределами хижины солнце поднималось выше, заливая лес золотистым светом. Где-то далеко, за джунглями и горами, существовали другие силы — те «небесные демоны», о которых шептались торговцы. Иллидан ещё не знал о них, но он знал одно: мир никогда не оставляет воина без врагов. Рано или поздно они найдут друг друга.

А пока — нужно было выздоравливать. Учиться. Готовиться.

Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — впервые за очень долгое время не в пустоту, а в обычный, простой сон живого существа.

Последней мыслью было лицо Лала'ти — её глаза, полные любви к сыну, которого больше не существовало.

Я не верну тебе его, — подумал он. — Но я сделаю так, чтобы его смерть не была напрасной. Это всё, что я могу.