Монстр и Красотка (гет)

Комната тонула в предвечерних сумерках, и лишь пыльный луч света падал на плакат с мотоциклом, оставшийся единственным острым углом в этом вылизанном до стерильности пространстве. Когда-то Гарри затеял ремонт с мыслями о Джинни, о будущем, о нормальной жизни. Эти планы рассыпались в прах, когда стало понятно, что перед смертью Волдеморт поразил его неизвестным проклятием. Пока он медленно угасал в «Мунго», Гермиона, с присущим ей фанатичным упорством, довела ремонт до конца, командуя эльфами и чиновниками, словно генерал на поле боя. Она пыталась вовлечь его, таская в больницу кипы журналов по дизайну, но он полностью отдал ей всё на откуп, попросив лишь одно: оставить в спальне этот дурацкий плакат — молчаливый памятник другому пленнику, его крестному.

Шаги в коридоре заставили его насторожиться. Он узнал поступь Гермионы — быструю, решительную, но сейчас в ней слышалась неуверенность. Опять. Опять она пришла с каким-то своим планом, со своей надеждой, которую он уже не мог разделять.

Он пересел в кресло — не хотел, чтобы она застала его лежащим в кровати после очередного приступа. Заклинанием раздвинул шторы, заправить постель не успел — скрипнула дверь.

— Я уезжаю послезавтра. И пока меня не будет, с тобой будет сиделка.

Он фыркнул, и звук вышел хриплым, гортанным. Вот так. Очередная нянька. Очередная пара глаз, которая будет смотреть на него с ужасом и брезгливостью. Он повернул голову — с трудом: позвонки хрустели.

— Мне не нужна нянька. Я сам справлюсь.

Их старый избитый спор. Пока он борется, пока он не сдаётся, не позволяет себя обслуживать — он ещё человек. Как только он примет свою беспомощность, проклятие победит окончательно.

— Ты не можешь даже читать, Гарри. Что ты будешь делать? Пялиться в потолок? Скоро ты не сможешь держать даже ложку. Как ты будешь есть?

— Я буду есть руками! И вообще, к чёрту ваши супчики, овощи! Я хочу мясо!

— У тебя диета! Колдомедики считают, что эта диета замедлит твоё превращение.

— Но это не точно, они не могут определить проклятие и не могут знать, что мне полезно, что — нет.

— А как ты будешь мыться? Вести порядок в доме?

— Волшебством, — прошипел он.

Он встал и взмахом палочки заправил постель.

— Видишь? Не… калека. Я волшебник.

— Но твоя магия не работает во время приступов. Что, если проклятие уничтожит её совсем? — её голос дрогнул.

Он не хотел её жалости. Ничьей жалости.

— А с сиделкой проклятие остановится? — прошипел он, вкладывая в слова всю свою ненависть к этому телу, к этой комнате, к своей судьбе. — Нет. Так какая разница? Оставьте меня в покое. Все вы.

— Я же буду всё время представлять, как ты лежишь беспомощный в грязи и разрухе, если останешься один и без магии. Я не смогу уехать.

Вот так. Просто и ясно. Её самый большой страх и последний аргумент. Он отвернулся, глядя в размытое пятно окна.

— Ладно. Пусть… приходят. Всё равно… сбегут.

— Почему? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Почему ты так себя ведёшь? Почему всех отталкиваешь? Они же пытаются помочь!

Гарри издал гортанный звук, похожий на смех.

— Хотят… помочь? — Он медленно поднял свою руку ладонью вверх. Розовую, с толстыми волосатыми пальцами, заканчивающимися острыми, как шипы, ногтями. Руку, которая не могла удержать чашку. — Им… противно. Как… и всем. И… тебе.

Это была ложь. Гнусная отравленная ложь, которую он выплеснул, чтобы ранить её, чтобы оттолкнуть. Чтобы она наконец оставила его гнить в одиночестве.

Он видел, как она побледнела. Но не отступила.

— Не говори так. Никогда.

А вот Джинни отступила… Но ведь этого он и хотел, чтобы она ушла, была свободна, жила в радости, дышала свободно. Он ни о чём не сожалеет, зная, что она счастлива. А вот Рону было стыдно за сестру, и он почти перестал бывать здесь, пряча виноватые глаза.

— Я не отступлю, Гарри. Я буду искать способ тебя излечить, даже если ты уйдёшь в лес зверем. Я верну тебя. Но для этого мне нужно ехать. В Австралию, потом в Европу… Потерпи.

— Хорошо. Я не против.

— Ты только не кричи. Это Паркинсон.

Мир замер. Паркинсон? Паркинсон! Высокомерная ядовитая особа, которая семь лет смотрела на него как на грязь. Которая хотела его выдать Волдеморту. И теперь эта… эта будет видеть его вот таким? Уродом? Калекой? Он видел уже мысленную картину: Панси Паркинсон, склонившаяся над ним с тем же выражением брезгливого превосходства, что и в школьные годы.

— Ты… ты сошла с ума, — он с трудом выжал из себя слова. — Чтобы она что — фотографии для «Пророка» делала? Она же сдаст меня газетчикам! Представляю заголовки: «Истинное лицо Поттера».

— Она не знает, что это ты, и не узнает — ты сильно изменился. Для неё ты Джеймс Смит. Ходить будет через камин, я ей дам пароль, чтобы по адресу она не догадалась. И я возьму с неё обет молчания.

— Но почему она?

— Как и у нас, у неё нет выбора. Её лишили всего. Она будет работать, потому что иначе ей не на что жить.

— Нет. Ни за что! — он ударил кулаком по спинке кресла.

Она настаивала. Он рычал отказ. И тогда она применила запрещённый приём.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тихим и страшным. — Я остаюсь.

Что?!

— Что «хорошо»? — его собственный голос прозвучал сипло и потерянно.

— Я остаюсь. Отменяю поездку. Никакой Австралии. Никаких архивов в Европе. Никаких поисков.

— Ты понимаешь, что это нечестно? Это шантаж…

— Да. Но у меня нет другого выхода. Я остаюсь здесь, чтобы лично подавать тебе суп и помогать принимать ванну.

Гарри смотрел на Гермиону. Он хорошо знал её, знал её суть — упрямство, граничащее с безумием, и бесконечную, изматывающую преданность. Она не уедет. Она откажется от поездки к родителям, которых едва вернула, от своего исследования в Европейских библиотеках — его последней надежды на то, что кто-то где-то знает ответ. Она останется здесь, в этой затхлой комнате, и будет смотреть, как он медленно превращается в животное.

Она жертвовала всем. Родителями. Его последним шансом на спасение. Ради его гордыни. Ради его глупого, бесполезного упрямства.

Он не мог этого допустить.

— Ладно.

Слово сорвалось с его губ само по себе как тихий выдох капитуляции.

Она подняла на него глаза, а он не мог смотреть на неё. Он уставился на свои руки, превращающиеся в лапы, на эти уродливые нечеловеческие пальцы.

— Ладно. Пусть приходит… Паркинсон.

Он видел, как с её плеч свалилась тяжесть.

— Спасибо, — прошептала она.

Но он не мог сдаться без боя. Не полностью. В нём закипела новая ярость — ярость загнанного в угол зверя, который решил отыграться на том, кого приведут к нему в клетку.

— Но предупреди её… — он поднял на Гермиону взгляд, — что я не буду с ней церемониться. Если она думает, что предыдущим было плохо… она ещё не знает, насколько я могу быть мерзким, когда стараюсь.

Пусть приходит. Пусть попробует. Он сделает так, что её работа станет для неё адом. Это была последняя территория, которую он мог защитить. Его право быть монстром.

— Она упрямая. И у неё нет выхода. Она… приспособится. Но, пожалуйста, всё-таки постарайся не доводить ситуацию до крайней стадии, — попросила Гермиона.

— Кровопролития не будет, обещаю. Всё будет в рамках закона.

Она вздохнула, но в её глазах читалось облегчение.

— Ты шутишь — значит, всё будет хорошо. Я тебе верю.

— Убирайся, — мягко сказал он, отворачиваясь обратно к своему окну. — Готовься… к поездке.

— На кухне ужин. Пойдём, я помогу тебе поесть суп.

— Спасибо. У меня ещё не совсем лапы, и рука крепко держит ложку. Вот с кофейной чашкой беда — палец не пролазит в ручку.

— Всё равно тебе кофе нельзя.

— Спасибо. Утешила, — ответил Гарри.

Гермиона лишь кивнула. Спорить было не о чем. Затем она шагнула вперёд, на мгновение прижалась щекой к его перекошенной спине и быстро вышла, словно боялась, что если задержится ещё на секунду, то никогда не уедет.

Гарри сел в кресло. Он только что подписал себе очередной приговор. Но ради того, чтобы она уехала, чтобы у неё был шанс найти спасение, которого он для себя уже не ждал, он был готов терпеть даже Панси Паркинсон. Даже её. Он снова будет играть роль монстра. Для него это теперь было так же естественно, как дышать.

На кухне его ждал ужин — что-то протёртое и зелёное. Он поднял бульонницу двумя руками, отпил из неё и тут же выплюнул в раковину — как всегда, недосоленная противная жижа. Он вылил всё до капли, чувствуя детскую удовлетворённость от этого маленького акта вандализма. Съел хлеб с сыром, запив чаем со сливками, и схрумкал яблоко вместе с косточками. Он не мог выходить в таком виде, не мог купить себе нормальную еду. Диета. Кормят его бурдой, а потом удивляются, почему он такой раздражительный.