Монстр и Красотка (гет)

Чиновница из отдела соблюдения ограничений и социальной интеграции лиц с альтернативной порядочностью (длинное название было придумано специально, чтобы его никогда не произносили целиком) перекладывала пергаменты. Казалось, в этом и заключалась вся её работа — перекладывать их с одного края стола на другой, пока у просителя не закончится терпение.

У Панси Паркинсон терпение не кончалось, оно закончилось ещё в прошлый раз. Сейчас же она ощущала лишь тяжёлую, свинцовую усталость, словно её залили бетоном.

— Вы не отработали последний месяц и бросили работу, — наконец произнесла миссис Элберт, её куратор. — Это уже четвёртое рабочее место за один год. Комиссия усматривает в этом отсутствие добросовестности.

— Когда уже успела собраться комиссия, — удивилась Панси, — я вчера только уволилась.

— Комиссия в моём лице, — строго сказала куратор. — И принимает, и увольняет наш отдел. Как вы можете сами уволиться без решения комиссии?

— Комиссия в моём лице вынесла решение — увольнение по собственному желанию по причине альтернативной порядочности племянника мистера Горинга, — съязвила Панси.

Она специально ввернула частичное название отдела — ещё неизвестно, кто тут с альтернативной порядочностью. Панси хорошо знала его название, несмотря на то что на двери в кабинет висела табличка лишь с аббревиатурой «Отдел СОиСИЛсАП». Все слизеринцы называли его «СосиЛапу» или просто «Соси» — здесь раздавали унизительные пособия и ещё более унизительные работы.

Куратор вопросительно на неё посмотрела.

— Нарушение профессиональной этики, — пояснила Панси, придав лицу выражение оскорблённой невинности. — С его стороны, разумеется.

Звучит солидно, куда лучше, чем «моральный урод ущипнул меня за зад, когда я склонилась над мистером Горингом, чтобы очистить его калоприёмник, мне пришлось выплеснуть его содержимое на мелкого пакостника». Чиновница не стала углубляться в этот вопрос и сказала:

— Факт в том, что на вас снова жалоба. Уже третья. Как и две предыдущие, она займёт почётное место в вашем деле.

— Я лишь выполняла свою работу. Слишком хорошо выполняла, видимо. — Панси почувствовала, как гнев подкатывает к горлу. — А вы знаете, каково это — ухаживать за больным, когда его родственники только и ждут, когда же он умрёт? Они видят во мне конкурента, потому что сами помешаны на наследстве. Моя вина лишь в том, что я продлевала жизнь их дядюшкам назло этим стервятникам.

— Это всё ваши слова.

— Кроме слов есть благодарность бывшего лежачего Джефсона, который перестал нуждаться в уходе благодаря мне и встал на ноги.

Куратор снова зарылась в бумаги. После минутного молчания она сказала:

— Похоже, она затерялась. Какая досада.

Панси пронзила её взглядом.

— Я начинаю думать, что зря так тщательно ухаживала за мистером Джефсоном. Будь я менее прилежна, до сих пор бы работала у него и получала зарплату.

— Мисс Паркинсон, не утрируйте, — предупредила миссис Элберт.

— Ладно, — выдохнула Панси. — Так где я могу работать дальше?

Чиновница отложила её дело в сторону.

— Увы, мисс Паркинсон. Клиентов на сегодня нет.

В случае, если отдел СОиСИЛсАП не мог обеспечить работой лиц, поставленных на учёт (тех, кого магическое общество предпочло бы забыть: жён, детей и самих Пожирателей, избежавших Азкабана), то предоставлял им мизерное пособие.

— Тогда я могу получить пособие? — спросила Панси.

— В пособии за этот месяц отказано по причине самовольного отказа от работы.

— Но я отработала две недели!

— Эти деньги идут в счёт погашения штрафа, назначенного за три жалобы.

Панси опустила голову. Это означало, что её путь лежал прямиком на улицу. Родной особняк с его высокими потолками и парком был давно конфискован. Если хозяйка не согласится подождать с оплатой жилья, ей действительно придётся «сосать лапу» или ночевать на мостовой.

— Может, есть что-то… неофициальное? — тихо спросила Панси, ненавидя себя за эту унизительную надежду.

— Неофициальное? — миссис Элберт фыркнула. — Моя должность заключается в том, чтобы следить за соблюдением ограничений, наложенных на вас, чтобы вы не занимались незаконной деятельностью, а не наоборот.

Дверь в кабинет распахнулась — на пороге стояла Гермиона Грейнджер. Выглядела она так, будто за минуту должна была решить три проблемы одновременно.

— Миссис Элберт, у меня срочное дело…

— Мисс Грейнджер, — куратор тут же расплылась в подобострастной улыбке. — Рада вас видеть. Чем могу помочь?

— Мне срочно нужна сиделка. Самая лучшая. Для… трудного пациента.

— Лучшая? Вы же понимаете, какой у нас контингент. Вам нужно в больницу святого Мунго…

— Там уже все отк… то есть у них нет свободных сиделок. Лучшая из имеющихся у вас… Я улетаю в Австралию, а Г… Джеймс Смит не может оставаться один.

Чиновница открыла новую папку. Панси сидела, стараясь не выдать своего присутствия. Грейнджер. Конечно, она не узнала бывшую одноклассницу. Панси изменилась — потускнела, осунулась. Куратор закрыла папку.

— Увы, у нас тоже нет свободных сиделок.

— Понятно. — После секундного молчания Грейнджер начала давить на Элберт. — Может, вы назовёте лучшую и её пациента? Я уговорю их, чтобы она помогала Смиту… У меня уже билеты в Австралию. На обратном пути я хотела заехать в Европу на месяц — провести кое-какие изыскания… Это важно!

— Я сейчас свободна! — сказала Панси.

Гермиона наконец заметила Панси. Её брови поползли вверх. Удивление сменилось холодным недоверием.

Миссис Элберт бросила на Панси быстрый оценивающий взгляд. В её глазах загорелась искра азарта бюрократа, нашедшего камень, чтобы убить двух птиц разом.

— А знаете, мисс Паркинсон — прекрасная кандидатура, — со сладкой улыбкой сказала миссис Элберт. — Она толковая. У неё хватает характера для трудных пациентов.

— Паркинсон? Вы предлагаете мне Паркинсон? — воскликнула Грейнджер, глядя на Панси так, будто та была слизняком на её башмаке.

— Именно. Она сейчас свободна. Опытная. Упрямая. И у неё есть благодарность от мистера Джефсона, вставшего на ноги исключительно её заботой.

Миссис Элберт, словно фокусник, вытащила из папки пергамент, который ещё пять минут назад не могла найти. Грейнджер взяла его в руки, пробежала глазами и положила на стол.

— Я не уверена, что это хорошая идея, — засомневалась она, не отводя от Панси холодного взгляда.

— Почему же? — спросила Панси. — Я недостойна менять подгузники вашему мистеру Смиту? Он будет оскорблён, если к нему будет прикасаться чистокровная ведьма?

— Нет, не поэтому, — смутилась Грейнджер. — Он… сложный. С ним ни одна сиделка не выдерживает дольше пары месяцев.

Панси встала. Гордо выпрямила спину. Внутри всё сжалось в комок от унижения и злости, но на лице — только холодная маска решимости.

— Я справлюсь, — сказала она твёрдо, глядя Грейнджер прямо в глаза. — У меня нет другого выхода. А когда нет выхода, приходится приспосабливаться. Я умею.

Она не стала упрашивать. Не стала что-то доказывать. Она просто констатировала факт. Факт своей отчаянной ситуации, который для Грейнджер был слабым аргументом, но для Панси — единственным козырем.

— Я же говорила, что она упрямая. И клиент у вас, как я понимаю, тоже не из простых. Может, они друг друга стоят, — обрадовалась миссис Элберт.

Гермиона смотрела на Панси, и в её глазах шла борьба: брезгливость, недоверие, но и острая, давящая необходимость. Ей был нужен кто угодно. Прямо сейчас.

— Хорошо, — выдохнула она наконец, словно делая себе хуже. — Ты будешь проживать в его доме.

Панси холодно взглянула на Гермиону:

— Предупреждаю, если ваш мистер Смит вздумает распускать руки, последствия будут исключительно магическими.

— Мистер Смит хоть и чудовище, но такого себе не позволяет! — Грейнджер чуть не поперхнулась собственными словами. — И как ты смеешь!

— А почему от него все бегут? — парировала Панси.

— Потом поймёшь. Я тебя тоже предупреждаю: одно неверное движение, Паркинсон… одно слово о его… состоянии… и Азкабан покажется тебе курортом. Ясно?

— Понятно, — кивнула Панси, чувствуя, как страх и надежда упали ей на плечи.

У неё не было выбора. У чудовища по фамилии Смит, похоже, тоже.

Комната тонула в предвечерних сумерках, и лишь пыльный луч света падал на плакат с мотоциклом, оставшийся единственным острым углом в этом вылизанном до стерильности пространстве. Когда-то Гарри затеял ремонт с мыслями о Джинни, о будущем, о нормальной жизни. Эти планы рассыпались в прах, когда стало понятно, что перед смертью Волдеморт поразил его неизвестным проклятием. Пока он медленно угасал в «Мунго», Гермиона, с присущим ей фанатичным упорством, довела ремонт до конца, командуя эльфами и чиновниками, словно генерал на поле боя. Она пыталась вовлечь его, таская в больницу кипы журналов по дизайну, но он полностью отдал ей всё на откуп, попросив лишь одно: оставить в спальне этот дурацкий плакат — молчаливый памятник другому пленнику, его крестному.

Шаги в коридоре заставили его насторожиться. Он узнал поступь Гермионы — быструю, решительную, но сейчас в ней слышалась неуверенность. Опять. Опять она пришла с каким-то своим планом, со своей надеждой, которую он уже не мог разделять.

Он пересел в кресло — не хотел, чтобы она застала его лежащим в кровати после очередного приступа. Заклинанием раздвинул шторы, заправить постель не успел — скрипнула дверь.

— Я уезжаю послезавтра. И пока меня не будет, с тобой будет сиделка.

Он фыркнул, и звук вышел хриплым, гортанным. Вот так. Очередная нянька. Очередная пара глаз, которая будет смотреть на него с ужасом и брезгливостью. Он повернул голову — с трудом: позвонки хрустели.

— Мне не нужна нянька. Я сам справлюсь.

Их старый избитый спор. Пока он борется, пока он не сдаётся, не позволяет себя обслуживать — он ещё человек. Как только он примет свою беспомощность, проклятие победит окончательно.

— Ты не можешь даже читать, Гарри. Что ты будешь делать? Пялиться в потолок? Скоро ты не сможешь держать даже ложку. Как ты будешь есть?

— Я буду есть руками! И вообще, к чёрту ваши супчики, овощи! Я хочу мясо!

— У тебя диета! Колдомедики считают, что эта диета замедлит твоё превращение.

— Но это не точно, они не могут определить проклятие и не могут знать, что мне полезно, что — нет.

— А как ты будешь мыться? Вести порядок в доме?

— Волшебством, — прошипел он.

Он встал и взмахом палочки заправил постель.

— Видишь? Не… калека. Я волшебник.

— Но твоя магия не работает во время приступов. Что, если проклятие уничтожит её совсем? — её голос дрогнул.

Он не хотел её жалости. Ничьей жалости.

— А с сиделкой проклятие остановится? — прошипел он, вкладывая в слова всю свою ненависть к этому телу, к этой комнате, к своей судьбе. — Нет. Так какая разница? Оставьте меня в покое. Все вы.

— Я же буду всё время представлять, как ты лежишь беспомощный в грязи и разрухе, если останешься один и без магии. Я не смогу уехать.

Вот так. Просто и ясно. Её самый большой страх и последний аргумент. Он отвернулся, глядя в размытое пятно окна.

— Ладно. Пусть… приходят. Всё равно… сбегут.

— Почему? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Почему ты так себя ведёшь? Почему всех отталкиваешь? Они же пытаются помочь!

Гарри издал гортанный звук, похожий на смех.

— Хотят… помочь? — Он медленно поднял свою руку ладонью вверх. Розовую, с толстыми волосатыми пальцами, заканчивающимися острыми, как шипы, ногтями. Руку, которая не могла удержать чашку. — Им… противно. Как… и всем. И… тебе.

Это была ложь. Гнусная отравленная ложь, которую он выплеснул, чтобы ранить её, чтобы оттолкнуть. Чтобы она наконец оставила его гнить в одиночестве.

Он видел, как она побледнела. Но не отступила.

— Не говори так. Никогда.

А вот Джинни отступила… Но ведь этого он и хотел, чтобы она ушла, была свободна, жила в радости, дышала свободно. Он ни о чём не сожалеет, зная, что она счастлива. А вот Рону было стыдно за сестру, и он почти перестал бывать здесь, пряча виноватые глаза.

— Я не отступлю, Гарри. Я буду искать способ тебя излечить, даже если ты уйдёшь в лес зверем. Я верну тебя. Но для этого мне нужно ехать. В Австралию, потом в Европу… Потерпи.

— Хорошо. Я не против.

— Ты только не кричи. Это Паркинсон.

Мир замер. Паркинсон? Паркинсон! Высокомерная ядовитая особа, которая семь лет смотрела на него как на грязь. Которая хотела его выдать Волдеморту. И теперь эта… эта будет видеть его вот таким? Уродом? Калекой? Он видел уже мысленную картину: Панси Паркинсон, склонившаяся над ним с тем же выражением брезгливого превосходства, что и в школьные годы.

— Ты… ты сошла с ума, — он с трудом выжал из себя слова. — Чтобы она что — фотографии для «Пророка» делала? Она же сдаст меня газетчикам! Представляю заголовки: «Истинное лицо Поттера».

— Она не знает, что это ты, и не узнает — ты сильно изменился. Для неё ты Джеймс Смит. Ходить будет через камин, я ей дам пароль, чтобы по адресу она не догадалась. И я возьму с неё обет молчания.

— Но почему она?

— Как и у нас, у неё нет выбора. Её лишили всего. Она будет работать, потому что иначе ей не на что жить.

— Нет. Ни за что! — он ударил кулаком по спинке кресла.

Она настаивала. Он рычал отказ. И тогда она применила запрещённый приём.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тихим и страшным. — Я остаюсь.

Что?!

— Что «хорошо»? — его собственный голос прозвучал сипло и потерянно.

— Я остаюсь. Отменяю поездку. Никакой Австралии. Никаких архивов в Европе. Никаких поисков.

— Ты понимаешь, что это нечестно? Это шантаж…

— Да. Но у меня нет другого выхода. Я остаюсь здесь, чтобы лично подавать тебе суп и помогать принимать ванну.

Гарри смотрел на Гермиону. Он хорошо знал её, знал её суть — упрямство, граничащее с безумием, и бесконечную, изматывающую преданность. Она не уедет. Она откажется от поездки к родителям, которых едва вернула, от своего исследования в Европейских библиотеках — его последней надежды на то, что кто-то где-то знает ответ. Она останется здесь, в этой затхлой комнате, и будет смотреть, как он медленно превращается в животное.

Она жертвовала всем. Родителями. Его последним шансом на спасение. Ради его гордыни. Ради его глупого, бесполезного упрямства.

Он не мог этого допустить.

— Ладно.

Слово сорвалось с его губ само по себе как тихий выдох капитуляции.

Она подняла на него глаза, а он не мог смотреть на неё. Он уставился на свои руки, превращающиеся в лапы, на эти уродливые нечеловеческие пальцы.

— Ладно. Пусть приходит… Паркинсон.

Он видел, как с её плеч свалилась тяжесть.

— Спасибо, — прошептала она.

Но он не мог сдаться без боя. Не полностью. В нём закипела новая ярость — ярость загнанного в угол зверя, который решил отыграться на том, кого приведут к нему в клетку.

— Но предупреди её… — он поднял на Гермиону взгляд, — что я не буду с ней церемониться. Если она думает, что предыдущим было плохо… она ещё не знает, насколько я могу быть мерзким, когда стараюсь.

Пусть приходит. Пусть попробует. Он сделает так, что её работа станет для неё адом. Это была последняя территория, которую он мог защитить. Его право быть монстром.

— Она упрямая. И у неё нет выхода. Она… приспособится. Но, пожалуйста, всё-таки постарайся не доводить ситуацию до крайней стадии, — попросила Гермиона.

— Кровопролития не будет, обещаю. Всё будет в рамках закона.

Она вздохнула, но в её глазах читалось облегчение.

— Ты шутишь — значит, всё будет хорошо. Я тебе верю.

— Убирайся, — мягко сказал он, отворачиваясь обратно к своему окну. — Готовься… к поездке.

— На кухне ужин. Пойдём, я помогу тебе поесть суп.

— Спасибо. У меня ещё не совсем лапы, и рука крепко держит ложку. Вот с кофейной чашкой беда — палец не пролазит в ручку.

— Всё равно тебе кофе нельзя.

— Спасибо. Утешила, — ответил Гарри.

Гермиона лишь кивнула. Спорить было не о чем. Затем она шагнула вперёд, на мгновение прижалась щекой к его перекошенной спине и быстро вышла, словно боялась, что если задержится ещё на секунду, то никогда не уедет.

Гарри сел в кресло. Он только что подписал себе очередной приговор. Но ради того, чтобы она уехала, чтобы у неё был шанс найти спасение, которого он для себя уже не ждал, он был готов терпеть даже Панси Паркинсон. Даже её. Он снова будет играть роль монстра. Для него это теперь было так же естественно, как дышать.

На кухне его ждал ужин — что-то протёртое и зелёное. Он поднял бульонницу двумя руками, отпил из неё и тут же выплюнул в раковину — как всегда, недосоленная противная жижа. Он вылил всё до капли, чувствуя детскую удовлетворённость от этого маленького акта вандализма. Съел хлеб с сыром, запив чаем со сливками, и схрумкал яблоко вместе с косточками. Он не мог выходить в таком виде, не мог купить себе нормальную еду. Диета. Кормят его бурдой, а потом удивляются, почему он такой раздражительный.

Вслед за Грейнджер она вошла из камина в гостиную. И замерла.

В большом старинном кресле сидел… кто-то. Нечто.

— Джеймс, познакомься, это мисс Панси Паркинсон, твоя новая сиделка, — бодро произнесла Грейнджер.

Он поднял голову, и Панси смогла разглядеть Его. Он был не просто некрасив. Он был искажён. Сгорбленная спина, деформированные плечи. Белая рубашка расстёгнута почти до пояса, потому что не сходилась на мощной волосатой груди, рукава закатаны, как и брюки. Его лицо было бледным, нижняя челюсть вытянута вперёд, рот странно оскалился, когда он произнёс:

— Мисс Панси Паркинсон.

— Надеюсь, мы найдём общий язык, — выдавила она заученную фразу.

— О, язык-то мы найдём, — его искажённый рот дёрнулся. — Вопрос, какой именно. Человеческий или звериный.

— Джеймс! — Грейнджер бросила на него осуждающий взгляд. — Не пугай новую сиделку!

— Прошу прощения, — сказало чудовище с притворной учтивостью. — Просто хотел уточнить, с чем предстоит иметь дело. Ваша работа — терпеть меня. Моё же предназначение — быть невыносимым. Вам хорошо заплатят за такое испытание?

— Достаточно, — сухо ответила она.

Он окинул её взглядом с ног до головы.

— Надеюсь, вы не продешевили.

Панси почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх. Нет. Это было знакомо. Такой тон — защитная реакция униженного и беспомощного человека, который пытается отыграться на том, кто слабее. Обычное дело.

— Джейми! — Гермиона повысила голос. — Немедленно замолчи!

Монстр медленно поднял руки в утрированно-смиренном жесте, и его взгляд снова стал пустым, будто он потерял к ним всякий интерес.

— Как скажешь. Границы обозначены. Добро пожаловать в ад, мисс Паркинсон.

— Ничего, мисс Грейнджер, — она обратилась к Гермионе, не глядя на него. — Я привыкла к тяжёлым пациентам. Мистер Смит — не самый сложный случай.

— А вот это обидно, — пробормотал монстр.

— Но уникальный. С такими, как вы, мистер Смит, я ещё не работала.

— А давайте без мистеров и мисс? Просто Джеймс.

— Это непрофессионально, — твёрдым голосом сказала Панси.

Гермиона удовлетворённо кивнула.

— Джеймс, я сейчас покажу мисс Паркинсон её комнату и кухню и ознакомлю с обязанностями. А ты попозже тоже спускайся на завтрак в столовую, мисс Паркинсон покормит тебя.

— Надеюсь, в список обязанностей входит и вытирание моего звериного зада, — сказал он, и в его хриплом голосе слышалась ненависть — и к ней, и к самому себе.

— В мои обязанности входит обеспечение гигиены пациента, — ровно, без единой ноты смущения ответила Панси, глядя ему прямо в искажённое лицо.

— Надо было дать тебе пинка под зад, — сказала Грейнджер, выходя.

— Зря не дала, — бросил он ей в спину.

Панси вышла вслед за Грейнджер.

— Скорей всего, тебе придётся это делать, если ты, конечно, не сбежишь, — бросила Гермиона через плечо. — Ему становится хуже. Пока он ещё держит палочку и может позаботиться о себе, но это ненадолго.

— У меня-то палочка останется, — сказала Панси. — Как будто я подгузники не меняла.

— Человеку, не зверю, — поправила Гермиона, заходя в соседнюю комнату. — Вот здесь ты будешь жить.

Комната оказалась поменьше хозяйской и поразительно безличной. Идеальный порядок, новый ковёр, абстрактная картина без магии. Здесь понимали приватность, в отличие от её родового гнезда, где взгляд постоянно натыкался на портреты предков. После поместья Паркинсонов, пропитанного гнётом традиций, здесь дышалось поразительно свободно.

Кухня, в которую они вышли, была просторной, но стерильно-холодной: ни один запах готовки не витал в воздухе — только сладковатый лекарственный аромат зелий.

— Вот список, — Грейнджер протянула ей длинный, испещрённый пунктами пергамент. — Всё расписано по часам. Подъём, гигиена, питание, процедуры, чтение.

Панси скользнула взглядом по списку.

— Прогулки? — удивилась она.

— Задний двор огорожен и заколдован от посторонних глаз. Но он… не всегда хочет выходить. Постарайся его уговорить. Но не переусердствуй. Главное правило: не провоцировать. Но и не позволять ему сесть себе на шею. Он мастерски умеет манипулировать.

— Зелья будут доставляться вместе с едой. Сильнодействующие зелья здесь, — прошептав: «Фелицис пять», Грейнджер открыла шкафчик с аккуратно расставленными склянками. — Если начнётся приступ, сначала дашь красное зелье, потом дашь противосудорожное — серебристое. Если он не сможет глотать, возьмёшь шприц, вколешь в плечо. Умеешь?

— Нас учили, — кивнула Панси.

— Если станет совсем плохо — по камину вызывай колдомедиков из Мунго для Джеймса Смита. Они в курсе. До их прихода делай всё, что придётся. Сдерживай. Терпи…

— Как часто у него бывают приступы, когда действительно плохо? — спросила Панси. — Не капризы, а… по-настоящему?

— По-разному, — с неохотой ответила Грейнджер, — четыре-пять в месяц, при благоприятных условиях, может, и меньше. В твоих интересах соблюдать всё чётко по расписанию.

Грейнджер достала из сумочки небольшой пергамент:

— Шкафчик с зельями, как и камин, под паролем. Вот пароли.

Панси прочитала первый пункт:

«1. Камин — Гриффиндор98».

Панси хмыкнула — кто бы сомневался. Грейнджер сердито сказала:

— Выучи их наизусть. Особенно второй, ты должна в критической ситуации не задумываясь открыть шкафчик, чтобы сразу же помочь ему. Здесь же седативное, сердечное; в инструкции всё расписано, что принимать после приступа. Но самое главное — он не должен знать пароль, не должен иметь доступ к ним, чтобы не мог… ну, ты понимаешь…

— Разбить их? — спросила Панси.

— Нет! Их же снова доставят из Мунго! — разозлилась Грейнджер на её непонятливость, — чтобы не мог сделать себе хуже. Он пытался…

Гермиона замолчала. На мгновение её броня уверенности дала трещину, и Панси увидела в её глазах ту самую давящую необходимость, что привела её сюда.

— Поняла, — тихо сказала Панси.

— Еду будут доставлять из Мунго только для него, — продолжала Грейнджер. Для себя будешь готовить сама или покупать готовое. Но выходить за продуктами и по другим делам можешь один раз в день, не больше чем на полтора часа. Выходных не будет до моего возвращения. За особые условия оплата в тройном размере. Вот аванс.

Она положила конверт на стол. Панси обрадовалась, но не подала виду: мало того, что ей не надо будет платить за аренду жилья, так ещё и тройная оплата.

— Когда будешь уходить, обязательно бери это, — Гермиона положила ей в руку фальшивый галлеон с дыркой в центре.

— Он нагреется, когда ему станет плохо. Держи его не в сумке, а в кармане, или надевай на шею на шнурке, ближе к телу, чтобы почувствовать нагревание. Не забывай — каждый раз, когда выходишь даже на пять минут. Не бросай его.

— Хорошо, — ответила Панси. — Я не забуду.

— И последнее, — Грейнджер посмотрела на неё прямо, и в её глазах вспыхнула та самая опасная искра, которую Панси помнила со школьных лет. — Не пытайся выяснить, кто это, даже где находится это место. Одно слово о нём... Один намёк кому бы то ни было… о его внешности, о его состоянии, о работе... и ты пожалеешь.

— У меня нет ни малейшего желания обсуждать вашего… мистера Смита… с кем бы то ни было.

— Я не могу полагаться на твои слова. Ты мне дашь обет молчания…

Панси согласилась, хоть и понимала, что у Грейнджер нет других кандидаток на её место и той некуда деваться. Она дала обет молчания, ей было неинтересно, кто этот Смит, важно было, сколько за него платят.

На столе появился поднос с едой.

— Сейчас поможешь Джеймсу с завтраком, а потом можешь идти собирать вещи и устраивать свои дела, до вечера я с ним побуду.

Панси подошла к столу, чтобы отнести поднос в столовую, но Гермиона остановила её:

— Но прежде выучи пароли, пергамент нужно уничтожить, чтобы Джеймс его не увидел.

— Мне нужно его съесть? — съязвила Панси.

— Если тебе очень хочется, но можно использовать заклинание.

Грейнджер гоняла её, пока она раз сто не повторила пароли и не назвала предназначение флаконов из шкафчика так, что она запомнила их практически на ощупь. Панси сверила флаконы с зельями на подносе со списком — какое до еды, какое после — и взяла поднос. На пороге в столовую она глубоко вздохнула и на секунду закрыла глаза. И вошла в комнату. К своей работе. К своему уродцу. К своему спасению.

В столовую Гарри вошёл в мантии. Он с честью и достоинством вынес пытку, именуемую завтраком, не проронив ни единого слова и ни одной капли на стол. Ради Гермионы, которая стояла в углу и наблюдала, как он покорно пережёвывал безвкусную овсяную кашу, в которой одинокие изюминки утопали, словно тритоньи глаза в зелье, и ковырял вилкой яичницу с помидорами, иначе он бы уже третий раз поинтересовался, не забыли ли повара из Мунго положить бекон или не считают ли они, что это запрещённый тёмный артефакт. Подруга не должна беспокоиться, пусть спокойно летит в Австралию. Он даже смог выдавить из себя вежливое «Спасибо», когда Паркинсон сняла салфетку с его шеи и убрала поднос со стола.

Гермиона, отослав будущую сиделку, сама осталась с ним до вечера — их последний общий день. Утром Паркинсон вернулась с вещами, безмолвно обозначив свой новый статус — круглосуточная сиделка. А после завтрака пришла Гермиона, чтобы попрощаться. Её рейс в Австралию вылетал в час, и с её уходом из дома ушло последнее подобие тепла. Дверь закрылась, и в воцарившейся тишине началось их с Паркинсон новое противостояние — без зрителей и без пощады.

Первые два дня Паркинсон была непробиваема. Её ледяное спокойствие и монотонные, как заклинание, ответы — «Да, мистер Смит», «Нет, мистер Смит», «Нельзя, мистер Смит», «Хорошо, мистер Смит» — доводили его до белого каления. Она была живой стеной, и он яростно бился в неё в надежде пробить трещину. На третий день стена рухнула. И для этого потребовалась не ярость, а одна-единственная пустяковая фраза, брошенная за завтраком с нарочито светской улыбкой:

— Что, опять нет бекона? Мисс Паркинсон, я начинаю подозревать, что это вы его съедаете. Не могут же его не положить в Мунго.

Он даже не успел насладиться собственным остроумием, как её лицо, секунду назад бывшее бесстрастной маской, исказилось от ярости. Она резко подскочила к нему:

— Что?! — её голос сорвался на высокий, почти истерический визг. — Как вы смеете! Да пошли вы со своим беконом! Вы думаете, мне он нужен?! На фиг мне ваш бекон сдался! Я могла бы…

Она осеклась, но было поздно. Гарри уже хохотал. Это был не просто смех, а хриплый, долгожданный триумф.

— Браво! — выдохнул он, вытирая выступившие на глазах слезы. — Огромное спасибо, мисс Паркинсон, за выступление.

Паркинсон взяла себя в руки и сказала:

— Прошу прощения.

— Не стоит извинений. Вы не представляете, как это поднимает настроение.

— Рада, что оказалась полезной.

* * *

Панси нисколько не винила себя за то, что сорвалась. Напротив, считала это неизбежным финалом долгой комедии вежливости. С её-то характером, напоминающим бомбу замедленного действия, было наивно полагать, что она сможет вечно притворяться бесчувственным айсбергом. И вот после той выходки она с облегчением сбросила маску. Нет, больше кричать она не стала — зачем, когда можно резать острым, отточенным лезвием сарказма? Её односложные ответы сменились колкими репликами, в которые она с удовольствием подмешивала яду — чуть-чуть для остроты, а иногда и целую пригоршню — для души. В конце концов, она же Паркинсон.

На другой день Панси позвала его во двор:

— Мистер Смит, погода благоприятствует. Время для вашей ежедневной прогулки.

Смит, не поворачивая головы, лишь скосил глаза в её сторону. Он сидел в кресле, укутавшись в плед с головой, как гигантская обиженная гусеница.

— Благоприятствует? — его голос донёсся из-под ткани, приглушённый и язвительный. — Мисс Паркинсон, там ветер. Он шевелит листья. А листья, должно быть, покрыты пыльцой. А пыльца вызывает у меня… непреодолимое желание чихнуть.

— Ветер слабый, а пыльцы в январе не бывает, — ответила она, не двигаясь с места.

— О! — он сбросил плед с головы, и его искажённое лицо изобразило удивление. — Наша сиделка не только синоптик, но и ботаник! Вам бы в Запретный лес — исследовать стрекозябров, с таким набором талантов!

— Моя текущая должность предоставляет достаточно… острых ощущений, — ответила она. — Вам нужен свежий воздух. Это обсуждению не подлежит.

— Всё подлежит обсуждению, моя дорогая! — он воздел к потолку указательный палец. — Например, мы можем обсудить мою хрупкую психику. Или мою спину, которая сегодня болит именно так, как будто предчувствует выход на улицу. Или моё искреннее желание не видеть это уродливое пошлое облако, — он ткнул пальцем в окно, — оно меня угнетает.

Панси глубоко вздохнула.

— Вы просидели в этом кресле два дня. Ваши мышцы атрофируются.

— Прекрасно! — воскликнул Смит с мрачным торжеством. — Значит, они наконец-то придут в гармонию с моим моральным состоянием. Я стремлюсь к целостности, мисс Паркинсон. Не мешайте процессу.

— Целостности с плесенью? — спросила она саркастическим тоном, — короткая прогулка во дворе пойдёт вам на пользу.

— Не хочу портить утренний пейзаж своим внешним видом.

— Вы будете прелестно гармонировать с этим пошлым облаком.

Панси сделала шаг вперёд.

— Вы либо встаёте и идёте сами, либо я помогу вам. Выбор за вами.

Смит что-то пробормотал.

— Не слышу!

— Ладно, сам, — по его лицу пробежала гримаса недовольства.

— Прекрасно, я сейчас принесу вам тёплую мантию.

Панси развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

— Чёртова Паркинсон, — услышала она вслед.

— Слышу комплименты! — весело прокричала она из коридора. — Продолжайте, мистер Смит, вам уже лучше! А на улице станет совсем хорошо!

На следующее утро, когда она уговаривала его хотя бы попробовать кашу — «Как аппетитно выглядит, вы получите удовольствие!» — Смит, глядя прямо на неё, медленно перевернул полную тарелку на стол.

— Вот. Я получил своё удовольствие от трапезы. Теперь можешь это убирать.

— Вижу, вам настолько понравилось блюдо, что вы решили поделиться им с интерьером, — сказала она, очищая скатерть заклинанием. — Теперь попробуйте омлет.

В ответ на её саркастичность мистер Смит избрал новую тактику — откровенное хамство и несдержанность. Столовая превратилась в поле битвы. Он резко отодвигал тарелку, если еда не нравилась ему, брал еду руками, а иногда и плевался, когда она настаивала.

Тарелки с грохотом уезжали от него, еда падала на пол, смятые салфетки летели в стену. Он явно ждал взрыва. Жаждал его. Но Панси не протестовала. Она убирала разбросанное, очищала скатерть от пятен, подносила новое. А в ответ на его ухмылки она отвечала ядовитыми фразами. Вытирая салфеткой его подбородок от остатков еды, мягко говорила: «Если вы считаете, что следы каши на вашем лице придают вам очарование, то глубоко ошибаетесь».

Она не вздрогнула, даже когда он кинул ложку ей в голову. Волна торжества прокатилась по её телу — не только ему доводить её до белого каления. Она лишь увернулась и заметила, подавая ему новую ложку:

— Держите. Постарайтесь в этот раз попасть ею в рот, а не в стену. Если вам не хватает меткости, я покормлю вас с ложечки.

Смит пытался вести себя как зверь, а она говорила с ним как с невоспитанным ребёнком, унижая его тем самым сильнее. Против её насмешек его детские бунты были бессильны. И с каждым днём его выходки становились всё отчаяннее, а её слова — всё точнее и больнее.

Даже чтение книг не прошло без скандала — он начался ещё на стадии выбора литературы.

— Мистер Смит, настало время для чтения, — объявила Паркинсон, появляясь в дверях гостиной с аккуратной стопкой книг. — Мы дочитали «Реформы магического законодательства».

— Когда успели? — удивился Гарри.

— Вчера.

— Я всё проспал! — воскликнул он. — И чем там закончилось? Надеюсь, свадьбой?

Паркинсон фыркнула, пытаясь сдержать смех.

— Я принесла книги, рекомендованные мисс Грейнджер для чтения, она полагает, что интеллектуальная нагрузка…

— Короче, просто скажи, что ты принесла.

— «Полевой определитель волшебных существ Европы».

— Понятно, к чему меня готовят, — промолвил Гарри. — К неизбежному. Что там дальше?

Паркинсон пробормотала:

— НЮАПИОС.

— Чего-чего? Расшифруй.

— «Новейшие юридические аспекты полной изоляции опасных существ».

Он фыркнул:

— Серьёзно? Это чтение должно поднять мне дух?

— Вероятно, мисс Грейнджер считает, что вам будет полезно быть в курсе современных тенденций, — ответила Панси.

— О, я в курсе. Я и есть одна из этих «тенденций», — его голос стал ядовитым. — Пункт первый: «Что делать с уродами, когда они начинают портить своим видом благоустроенный послевоенный пейзаж». Я не должен забывать, какая я обуза для всего магического сообщества.

— Вы передёргиваете, — холодно сказала она.

— Нисколько. Ладно, что там ещё есть?

— «Магия и морфология», «Воля над материей»…

— Всё в топку! В камин! Сжечь!

— Как можно?

— Фигурально. Не хочу слушать эту блевотину. Даже если меня будет мучить бессонница. Есть что-нибудь… не такое нудное?

— Есть! «Основы трансфигурации»! Может, научишься превращать своё нытьё во что-то полезное? Хотя бы в тишину!

— А ты научись превращать своё лицо во что-то менее брезгливое, Паркинсон! — просипел он. — Или тебя так и заклинило на вечной гримасе, будто ты всё время наступаешь в говно?

— Да потому что надоело смотреть, как ты упиваешься своей жалкой ролью несчастного уродца! Сидишь тут, как царь в своём дерьме, и ждёшь, чтобы тебя жалели!

— А я и есть всего лишь говорящая куча дерьма, за которой надо убирать! Не человек! — зарычал Гарри, с трудом поднимаясь с кресла. Его когти впились в обивку.

— Так веди себя как человек, а не вонючая, жалкая куча дерьма, которую некому убрать, кроме меня! Хотя нет, за это дерьмо мне как раз доплачивают. За такие деньги я не переломлюсь, уберу…

Она тяжело дышала, грудь вздымалась. Он тоже пыхтел, как загнанный зверь. В воздухе висели её слова — грязные, настоящие, без прикрас.

Гарри оскалился в уродливой ухмылке.

— Наконец-то честность. А то уже задохнуться можно было от твоей фальшивой вежливости. Теперь иди и принеси мне что-нибудь почитать. С драконами. А не эту заумную блевотину.

— Сам иди, — бросила она через плечо, уже уходя. — У тебя ещё ноги-то есть? Или они уже отсохли от бездействия?

Дверь захлопнулась. Гарри остался один, весь дрожа от адреналина. Сквозь ярость он чувствовал странное удовлетворение. Стена рухнула. Теперь они стояли на голой развороченной земле, где можно было драться без правил. И это было чертовски освежающе.

Спустя час они встретились в библиотеке. Когда Гарри вошёл, Паркинсон стояла у высоких полок, спиной к двери, с деланой сосредоточенностью изучая какой-то старый фолиант. Он не ожидал её увидеть здесь, но дверь предательски скрипнула, выдав его, и он не стал сбегать. Гарри видел, как напряглась её спина при скрипе двери, но она не обернулась, продолжая листать страницы с преувеличенным интересом.

Гарри молча проследовал к противоположной стене, где темнели корешки книг в потёртых кожаных переплётах. В руке он сжимал тяжёлую лупу — он стал хорошо видеть вдаль, но не мог читать, никакие очки не помогали. Он поднёс лупу к корешку книги, пытаясь прочесть название. Воспоминание нахлынуло само собой: Гермиона, сидящая у его больничной койки, с горящими глазами описывающая библиотеку Блэков. «Ты не представляешь, Гарри, какое там сокровище! И я её обязательно приведу в порядок, сделаю ещё лучше…» Он кивал ей, думая о другом, а выйдя из больницы, ни разу не зашёл в библиотеку.

Он водил лупой по корешкам, с трудом выхватывая названия. Внезапно его рука дрогнула, и лупа выскользнула из пальцев, с глухим стуком упав на ковёр.

Паркинсон вздрогнула и невольно обернулась. Их взгляды встретились на мгновение — он, застывший в унизительной позе, она — с чем-то вроде… раскаяния? Она первая отвела глаза.

Он поднял лупу и снова уставился в полку, демонстративно игнорируя её. Тишина стала густой и неловкой. Она снова сдалась первой.

— Я… — начала она и тут же запнулась, словно сама удивилась, что заговорила. — Я нашла книгу. С драконами.

Он не повернулся, но прекратил своё бесплодное вождение лупой по полке.

— И что же это за шедевр? — спросил он, и в его голосе всё ещё слышалась обида.

— «Способы усмирения драконов», — прочла она.

Гарри фыркнул, и это прозвучало почти как сдавленный смешок.

— Ну что ж, — сказал он, наконец поворачиваясь к ней. — Начинай «усмирять».

Паркинсон на секунду заколебалась, затем кивнула и опустилась в ближайшее кресло.

— Глава первая. Особенности поведения валлийского зелёного, — начала она читать. Сначала её голос был скованным и монотонным, но постепенно, по мере погружения в рассказы о крылатых чудовищах, он приобрёл интонации. Она даже позволила себе саркастичное замечание по поводу глупости одного охотника.

Гарри сидел в кресле, глядя в окно. Адреналин схлынул, оставив после себя странную, почти мирную усталость. Они не извинились друг перед другом. Просто продолжили жить дальше, словно ничего не было.

Тишину разорвал звук, от которого Панси вздрогнула и выронила баночку с кремом. Это был не крик, не рык, а короткий сдавленный визг, словно металл рванули на части.

Она замерла, сердце заколотилось где-то в горле. «Каприз. Провокация», — попыталась она убедить себя. Она собиралась ложиться спать и наносила крем на лицо. Визг повторился, тонкий и жалобный. Как была в халате, не накинув мантию, она вышла в коридор. Звук повторился. Он шёл из хозяйской спальни.

Смит не лежал в кровати, где она оставила его, дочитав ещё одну главу. Он свалился на пол, и всё его тело свела судорога, выгнув спину неестественной дугой. Пальцы — уже почти не пальцы, а нечто когтистое — впились в ковёр.

— Смит? — её голос прозвучал неуверенно и слабо.

Он не ответил. Только издал другой звук — низкий горловой стон, перешедший в дикий скулёж, и у Панси по спине пробежали мурашки. Она увидела, как его плечи начали дёргаться, кожа на руках потемнела, покрываясь пятнами.

«Приступ. По-настоящему».

Внутри всё сжалось в ледяной комок. Не паниковать. Что говорила Грейнджер? Красное зелье. Потом серебристое. Шприц. Пароль.

Она бросилась к заколдованному шкафу, бормоча пароль. Дверцы открылись. Она схватила оба флакона — кроваво-алый и мерцающий как ртуть, на всякий случай взяла шприц, наполненный прозрачной жидкостью, надеясь, что он не понадобится.

Когда она вернулась, Смит уже не лежал, а бился в странных некоординированных судорогах. Его голова моталась, и она увидела его глаза — зрачки были дикими узкими щёлочками, полными паники и нечеловеческой боли.

— Держись, — прошептала она, не зная, говорит ли ему или себе. Она присела рядом, стараясь не попадать под размах его дёргающихся рук-лап. Пахло чем-то кислым и потом.

— Глотни, — она поднесла красный флакон к его губам, но его голова моталась из стороны в сторону.

Она полностью опустилась на колени, положила его голову себе на бёдра, и прижав одной рукой его лоб, начала вливать зелье в рот. Слюна с розоватой пеной стекала по его подбородку. Она приподняла его голову, придвинувшись ближе к нему, продолжила вливать зелье. Тонкая струйка слюны покраснела, и зелье хлынуло назад, заливая его шею и её ноги — глотать он не мог. Он засучил ногами и снова взвыл. Руки задёргались, тело моталось из стороны в сторону. «Ему же больно». Голова скатилась с её ног и со стуком ударилась о пол.

Шприц.

Панси сняла с иглы колпачок. «В плечо. Просто в плечо».

Она наклонилась к нему. Он зарычал — глухо, предупреждающе. Это был рев загнанного зверя, не узнающего никого. Его когти проехали по рукаву её халата, вырвав длинные нити.

Сердце бешено колотилось, отступать было некуда. «Если не получится, он умрёт», — мелькнуло у неё в голове.

Прижав коленом его предплечье к полу, чтобы хоть как-то его зафиксировать, с силой вонзила иглу в мышцу его плеча.

Он взревел от боли и ярости, дёрнулся, пытаясь сбросить её. Но она уже нажала на поршень. Алое зелье ушло внутрь.

Понадобилось несколько бесконечных секунд. Его тело продолжало биться в конвульсиях, но ярость из них стала уходить, сменившись просто изматывающей жуткой болью. Рёв стих, превратившись в прерывистые хриплые всхлипы. Он обмяк на ковре, дрожа мелкой дрожью.

Панси отползла от него, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Она дышала так часто, будто только что пробежала марафон.

Всхлипы затихли. Она подняла взгляд. Он лежал без движения, лишь его бока тяжело ходили ходуном. Процесс трансформации, запущенный болью, казалось, остановился. Спина осталась чуть более горбатой, когти на руках — длиннее и темнее.

Он был ещё менее человеком, чем час назад. Да, на курсах этому её не учили…

Она встала на ноги, подошла и накрыла его пледом.

— Мунго… — пробормотал он, не открывая глаз. — Не надо.

— Ладно, — тихо сказала она. — Не надо.

* * *

Сознание возвращалось к Гарри медленно, принося с собой знакомую разлитую по всему телу боль. Он лежал в своей кровати. Простыни были свежими, со слабым ароматом лечебных трав.

Он с трудом повернул голову. В кресле у его кровати спала Паркинсон.

Она сидела, склонившись набок, в неестественной и неудобной позе. На ней был домашний халат, и рукав у локтя был разорван — вероятно, его порвали его же когти. Волосы упали на щёку беспорядочными прядями. При свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь шторы, он разглядел тёмные круги под её глазами и глубокую морщинку на переносице. Все её защитные слои — высокомерие, язвительность, холодность — осыпались, обнажив чистое несовершенство усталости. Поджатые тонкие губы делали её лицо удивительно юным, по-детски беззащитным.

И тут его сердце сжалось от неожиданного колючего чувства. Ему стало её жаль. Эта мысль была настолько новой и странной, что он на мгновение замер. Впервые он подумал не о том, как она его бесит, а о том, что и она здесь заточена в четырёх стенах с монстром, вынужденная терпеть его срывы и вытирать его блевотину. «А когда она не злится… она даже… немного симпатичная», — промелькнуло у него в голове, и он тут же отогнал эту мысль как абсурдную.

Панси пошевелилась и резко открыла глаза. Увидев, что он не спит, она мгновенно стряхнула с себя остатки сна, и её лицо вновь стало маской профессиональной отстранённости.

— Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, — честно ответил он. — Но… жив. Спасибо.

Она кивнула, не комментируя его благодарность, и поднялась с кресла и вышла.

Вернулась она уже в мантии и волосами, убранными в пучок; она поставила перед ним поднос с той самой пресной овсяной кашей и яичницей. Он посмотрел на неё, и его желудок сжался спазмом.

— Не буду, — тихо сказал он.

Он видел, как в её глазах вспыхивает знакомая искра раздражения. Она снова подумала, что это его каприз, его война. Она глубоко вздохнула, готовясь к новой схватке.

— Мистер Смит, вы только что…

— Меня сейчас вырвет, — перебил он её, не в силах поднять голос. — Просто… нет сил. Даже на это.

Он говорил правду, и она это увидела — увидела, как дрожат его руки. Искра гнева погасла, уступив место усталой деловитости.

— Ладно, — коротко сказала она. — Тогда — зелья. Обезболивающее и успокоительное.

Он молча кивнул, не в силах даже на сарказм. Он покорно проглотил то, что она ему подала, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло.

Через несколько минут тяжёлая тёплая волна поползла от желудка к голове, смывая остроту боли. Веки налились свинцом.

— Отдыхайте, вам нужно поспать, — услышал он её голос, который вдруг показался ему не колючим, а почти мягким.

Он по привычке собирался поспорить, но язык отказался шевелиться, веки сомкнулись — он погрузился в целительный сон.

* * *

Второй раз он пришёл в себя, и первое, что он ощутил, было отсутствие боли. Не просто затишье, а блаженная пустота. Он долго лежал так, не спеша заполнить тело новым страданием. Потом встал, но был ещё слаб — и упал.

В дверном проёме возникла Паркинсон. Молча, без привычных колкостей, она подошла, подставила плечо и, упираясь, помогла ему вернуться в постель. Она сноровисто забила пространство за его спиной подушками, устроив его сидеть в кровати.

— Сейчас я принесу вам поесть, — сказала она, укрывая ноги одеялом.

Он не стал возражать. На обед был прозрачный куриный бульон и отварная белая рыба с овощами. Гарри обхватил бульонницу двумя руками и поднёс к рту, бульон пах петрушкой и чем-то простым, домашним. Он пил медленно, с наслаждением, чувствуя, как жидкое тепло растекается по всему телу. «Почему раньше был только этот противный протёртый суп — то жёлтый, как гной, то зелёный, как болотная тина? Вот бы к такому бульону ещё и мясо, кусок настоящий…» — размечтался он, набирая ложку разваренной белой рыбы. Он проглотил её почти не жуя и принялся за припущенные, почти сырые пресные овощи.

Он взглянул на Паркинсон — она строго на него смотрела. Он беспрекословно доел овощи. Это было стыдливое признание собственной немощи. Она видела его в самом худшем виде — не просто капризным уродом, а жалким, скулящим от боли комком дёргающейся плоти. Он вспомнил свой животный рёв и застывшее на её лице напряжение — не страх перед ним, а страх, что она не справляется, не может помочь. А ещё он помнил жалость в её глазах, когда он корчился в судорогах. Он не хотел её жалости, не хотел больше причинять ей таких испытаний. И не хотел так мучиться сам.

Он опустил глаза и, стиснув зубы, безропотно доел все до последней морковки. Она унесла посуду и вернулась с зельями. На этот раз флаконов было три. Гарри, не глядя, взял их один за другим и выпил, даже не поморщившись.

— Почитать вам или ещё поспите? — спросила Паркинсон, забирая пустые склянки.

— Выспался уже, давайте про драконов.

Она унесла поднос и вернулась с книгой. Через две главы — шведского тупорылого и перуанского змеезуба — её ровный, лишённый всяких эмоций голос стал уплывать куда-то далеко. Он не заметил, как снова провалился в сон, и не услышал, как она закрыла книгу и тихо вышла.

Очнулся, когда в комнате стали сгущаться синие сумерки. В этот раз в теле была не просто пустота, а намёк на силу — слабый, но обнадёживающий. Он смог, кряхтя и ругаясь про себя, перебраться в кресло у окна и закутаться в плед. Сидел, глядя, как последняя полоска зари тонет в чёрных силуэтах деревьев.

Его уединение прервали шаги и свет зажигающейся лампы.

— Время ужина, — голос Паркинсон вернул его в реальность.

Он покорно съел пресную тушёную капусту. Она наблюдала, прислонившись подоконнику, а потом протянула ему вечерние зелья.

— Они всегда такие… болезненные? — вдруг спросила она, её голос прозвучал негромко, без привычной язвительности.

Гарри замер с флаконом у губ.

— По-разному, — хрипло ответил он, отставляя пустую склянку. — Иногда судороги можно терпеть. Иногда просто… теряю сознание. А иногда… Как будто твоё собственное тело решило тебя изнутри вывернуть. В этот раз было особенно…

Он посмотрел на неё. Она стояла, скрестив руки, и смотрела в окно, в ту сторону, где скрылось солнце.

— Я не хочу, чтобы вы это видели, — тихо, но отчётливо сказал он.

Паркинсон повернула голову.

— А вы думаете, я хочу? — парировала она, и в её глазах мелькнула знакомая насмешка, но тут же погасла. Она нахмурилась: — А вам не кажется… что вы сами себя доводите до такого состояния?

— Что ты хочешь этим сказать? Что мне это нравится?

— Нет. Но вы не замечали, что приступы сильнее от ваших… капризов, то есть эмоциональных всплесков?

— И для чего, по-твоему, я это делаю? — возмутился он.

Панси внимательно посмотрела на него.

— Не знаю. Может, чтобы доказать себе, что можете хоть чем-то управлять? А может… — она сделала паузу, — вы просто надеетесь, что один из этих приступов станет последним.

Гарри оторопел.

— Моя работа — не дать вам умереть, — её голос стал твёрже. — А ваша, похоже, — испортить мою репутацию сиделки. Но не слишком ли высока цена?

— То есть всё дело в вашей репутации? — выплеснул Гарри обиду.

— Нет. Просто я не собираюсь быть свидетелем вашего самоубийства. И не собираюсь проигрывать эту войну. Так что, мистер Смит… постарайтесь не умирать. Заполнять бумаги о смерти — это та ещё волокита.

Гарри издал короткий хриплый звук — что-то среднее между кашлем и смехом. В нём не было ни капли веселья.

— Нет, Паркинсон, я не умру. Проклятье… Оно не смертельное. По крайней мере, не сразу. Оно… трансформирующее.

Он сделал паузу, собираясь с силами, с мыслями.

— С каждым приступом, — Гарри говорил медленно, растягивая слова, будто вытаскивая из себя занозу, — я всё меньше остаюсь собой. В прямом смысле. Кости ломает не просто так — они срастаются чуть иначе. Мышцы крепятся по-новому. Появляется шерсть. Когти, которые ты уже видела. — Он показал на свои изуродованные пальцы. — Это не побочный эффект. Это и есть главный эффект.

Он наконец посмотрел на неё. Её лицо было каменной маской.

— Однажды, — его голос стал тише, — я перестану говорить. Потом перестану ходить на двух ногах. А потом… стану зверем. Диета, зелья… — он махнул рукой в сторону подноса, — всё это не чтобы вылечить. Это чтобы замедлить. Тянуть время, пока не найдут отменяющее заклятие.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Панси медленно опустилась на стул, который стоял у кровати.

— То есть вы… превращаетесь? — уточнила она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала не язвительность, а чистое, незамутнённое недоумение. — В настоящего зверя?

— В настоящего, — подтвердил он. — Не в метаморфа. Не в оборотня. А в нечто… новое, другое, чужое. Вот почему ваша репутация сиделки в относительной безопасности, — он горько усмехнулся. — Меня не спасти. Меня можно только… отсрочить.

Панси молча смотрела на него несколько долгих секунд.

— Значит, диета — не просто так, чтобы не болел живот? — наконец спросила она, возвращаясь к своему практичному деловому тону.

— Чтобы процесс шёл медленнее. Как и зелья.

Панси глубоко вздохнула, откинулась на спинку стула и скрестила руки.

— Что ж, — произнесла она. — Это… многое объясняет. Ладно, Смит. Значит, так. Вы не умираете. Вы… преображаетесь. В нечто мохнатое и неразговорчивое. С этой задачей я, кажется, справлюсь. По крайней мере, до стадии «неразговорчивое». А там… посмотрим.

— А там мы расстанемся. Чтобы насыпать мне корм в миску, сиделка не нужна.

— Они найдут антизаклятие! — уверенно сказала Паркинсон.

— Сиделки должны излучать оптимизм — это их работа. Но есть из миски и спать на коврике — вот мой удел. Если меня захотят посадить на цепь во дворе, умоляю, скажите им, что я был бы против, вы же знаете: я не люблю пыльцу, ветер, пошлые облака…

— Не торопите события, — ответила она. — Я подозреваю, что ваши истерики и доведение себя до белого каления эти приступы только усиливают. Это как подливать масло в огонь.

Гарри хотел было огрызнуться, но сдержался.

— Это всего лишь ваши догадки, — пробурчал он, но уже без прежней злобы.

— Давайте попробуем. Вы будете соблюдать режим и не отказываться от еды.

— Это будет сложно… — с сомнением сказал он.

— Это в ваших интересах…

— Но тогда обещайте, что и вы не будете провоцировать меня…

— Я никогда первая не начинала… — начала пререкаться Паркинсон.

— И не будете спорить…

— Хорошо. Только если вы будете выполнять требования медиков.

— Я попробую.

— Не попробую, а обещаю.

Гарри закатил глаза. Эта Паркинсон такая настырная. Как была вреднючкой в школе, так и осталась.

— Я постараюсь, — пообещал он, ведь иначе она не отстанет.

— Значит, договорились.

Паркинсон встала и споро собрала посуду и флаконы на поднос.

— Я принесу книгу. Готовы слушать?

В её лице не было ни капли привычной надменности или язвительности, только профессиональное внимание. Этот деловитый тон принёс Гарри несказанное облегчение. Он боялся в её глазах именно жалости. А с этим — с этим холодным расчётливым сотрудничеством — он мог существовать.

* * *

На следующее утро он уже чувствовал себя нормально, и завтрак проходил, как обычно, в столовой. Сегодня была рисовая каша, которую Гарри ненавидел даже больше овсянки — в ту хоть добавляли изюм и орехи. Он попытался отодвинуть тарелку с кашей, но Паркинсон посмотрела на него, как на провинившегося ребёнка:

— Вы обещали.

Гарри, зажмурившись, быстро проглотил кашу, чтобы скорей приступить ко второму блюду — ведь сегодня к яичнице были жареные грибы и маленькая, но настоящая сосиска. А тосты сегодня были не с джемом, а с маслом — просто праздник живота. Гарри хотел сказать что-нибудь едкое насчёт размера сосиски, но не стал, понимая, что не Паркинсон готовит завтрак. «Интересно, а что она ест сама?»

Всю неделю он вёл себя паинькой: ел всё, что приносили; исправно пил зелья; покорно выходил гулять на промозглый январский ветер, под низкое серое небо Лондона; даже делал на дворе упражнения под присмотром сиделки; дремал под монотонное чтение очередного трактата из списка Грейнджер. И с каждым днём в нём копилось глухое, тоскливое раздражение, словно нарыв. Единственное, в чём Паркинсон пошла ему навстречу, — сменила книгу, предложив «Победы или поражения: истории нашумевших дуэлей».

Он заметил, что и ей приходится сдерживаться. В её глазах так и читалась язвительная фраза, когда она ставила перед ним тарелку с супом: «Ешьте и ни в чём себе не отказывайте».

И через неделю снова случился приступ. Такой же сильный, как и в прошлый раз.

Он начался не с боли, а с искажения. Свет от камина вдруг поплыл, расплылся жёлтыми разводами. Звук перелистываемой Паркинсон страницы растянулся в гулкий гудящий шум. «Нет, — успокаивал себя Гарри. — Просто устал. Сейчас пройдёт».

Но следующий сигнал был уже знакомым и беспощадным — запах. Собственный пот вдруг запах резко, зверино. А потом мир перевернулся. Не метафорически. Его собственные кости, мышцы и сухожилия вдруг зажили собственной жизнью, выкручиваясь, стягиваясь, пытаясь разорвать свою оболочку.

Он не упал с кресла. Он свалился с него, потому что его тело уже не желало сидеть в человеческой позе. Пол стал ближе. Узор ковра — гигантским и отчётливым. Его пальцы, а вернее, то, во что они превращались, впились в ворс, разрывая его.

«Дыши, — командовал он себе. — Просто дыши».

Но его лёгкие были в тисках. Он пытался вдохнуть и издавал тот самый, знакомый по прошлому разу нечеловеческий визг — звук ломающегося металла. Это был его голос.

Сквозь красноватую пелену боли он увидел её. Паркинсон. Она говорила что-то, но слова доносились как сквозь толщу воды. Он видел флакон, понимал, что нужно пить, но его челюсти свело спазмом. Вкус зелья, которое она попыталась влить ему в рот, был горьким и далёким. Он чувствовал, как жидкость течёт по его подбородку, шее. Он не мог глотать. Его тело отвергало помощь.

Его руки и ноги непроизвольно дёргались, голова моталась из стороны в сторону. Его рёв был полон отчаянья. Его рука взметнулась сама по себе, и он почувствовал, как когти цепляют ткань её халата, слышал звук рвущейся материи.

«Нет, я не хотел, — умолял он сам себя. — Это же Паркинсон. Она пытается…»

Он увидел, как она бросается вперёд, почувствовал давление её колена на своё предплечье, прижимающее его к полу. Он не почувствовал укола — это не боль по сравнению с тем, как по костям разливается расплавленный свинец. Она нажала на поршень.

Сначала ничего не изменилось. Судороги продолжали выкручивать его тело. А потом зелье достигло цели. Боль стала уходить, как вода в песок, оставляя после себя тяжесть. Его рёв стих, превратившись в хриплые, прерывисты всхлипы. Силы покинули его разом. Он обмяк на ковре, безвольный и трясущийся от озноба.

Он лежал, уткнувшись лицом в ворс, и слышал её частое, прерывистое дыхание где-то рядом. Стыд был острее любой физической боли. Он снова показал ей себя. Не Гарри. Не человека. А чудовище, которое он ненавидел.

* * *

Панси сидела на кухне с чашкой чая и шоколадной лягушкой.

Она сделала всё по протоколу: заклинаниями очистила его от пота и слюны, переодела в чистое бельё, левитировала на свежезастеленную кровать. Напоила снотворным и укутала одеялом, как ребёнка, подождала, пока он не провалился в тяжёлый бездонный сон. Потом села писать отчёт для Мунго.

Она чувствовала себя выжатой, а шоколад должен восстановить силы. Её накрыло чувство вины. Тяжёлая, липкая, как дёготь. Она знала, что в таком состоянии он не может глотать. Знала! Но всё равно упорно заливала зелье ему в рот, словно в каком-то идиотском трансе, пока оно стекало по его шее розоватыми ручейками. Она не хотела, чтобы он захлебнулся. Она просто… растерялась. Действовала по дурацкой инструкции: «сначала перорально, потом инъекция», вместо того чтобы думать головой. Опытная сиделка вколола бы зелье сразу. А она заставила его мучиться лишние десять минут, которые, она была уверена, показались ему вечностью. Но, увы, она не профессиональная сиделка, всего лишь двухнедельные курсы.

Хотя он, конечно, сам виноват: распугал весь персонал из Мунго. «Капризный урод», — мысленно обозвала она его. Но мысль застряла в горле, не находя отклика. Это был не каприз. Это была агония. Медленная, методичная перековка живого существа во что-то чужое, чудовищное. И самое ужасное, что он, чёрт возьми, понимал это. Каждую секунду.

Нет, он ни в чём не виноват, он не заслужил такой участи. Она не могла отогнать от себя образ его глаз, тех глаз, что смотрели на неё после. Полных такого всепоглощающего стыда, что на него было почти больно смотреть. Она видела, как он пытался отползти, спрятаться, как побитая собака.

Она больше не видела в нём капризного незнакомца или символ своего унижения. Она видела обречённого.

И ещё угнетало собственное бессилие. Она так наивно надеялась, что строгое следование режиму, этот её армейский распорядок если и не предотвратит приступы, то хотя бы смягчит их. Получилось с точностью до наоборот. Всё его сдерживаемое раздражение, вся подавленная ярость, которую он не смел выплеснуть на неё из-за их договора, обрушились внутрь. И вылились наружу этой чудовищной болью. Её теория — её вина.

На следующее утро она не могла заставить себя встретиться с ним взглядом. Всё в ней кричало о провале. Он полулежал в кровати, глядя в окно, и в его позе читалась та же усталая отстранённость.

— Будете есть? — спросила она, глядя куда-то в район его плеча.

— Тошнит, — отказался он.

— Тогда я принесу зелья.

Она выскочила из комнаты и вернулась с зельями. Он выпил их не глядя, и через некоторое время тяжёлый лекарственный сон снова забрал его.

— Вам лучше? — спросила она вечером, когда он пришёл в столовую.

— Терпимо, — коротко бросил он.

Панси глубоко вздохнула, сжала пальцы в кулаки и выдохнула то, что собиралась сказать весь день.

— Мне жаль. Я так верила, что если мы будем соблюдать режим, не будем спорить… а вышло только хуже.

Он медленно повернул голову. На его лице было искреннее, неподдельное удивление.

— При чём тут вы? — его хриплый голос прозвучал почти недоуменно. — Это я… это оно со мной происходит. Не вы его вызвали.

— Я своей ерундовой теорией спровоцировала приступ, — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучала не сдержанность, а отчаяние. — Накопленное раздражение… это вырвалось, прорвалось как нарыв.

Смит несколько секунд молча смотрел на неё, и в его зелёных, слишком ярких глазах мелькнуло бессилие.

— Паркинсон, — сказал он тихо. — Перестаньте. Вы не виноваты, что я превращаюсь в животное. И уж точно не вы его «спровоцировали». Оно приходит, когда хочет. Ваша… теория… тут ни при чём.

Он отвернулся и снова уставился в окно.

— Спасибо. За укол, за всё… В тот момент… я уже почти ничего не соображал.

Эти слова, сказанные без упрёка, сломали последнюю защиту. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, чтобы занять руки, подвинула к нему тарелку.

* * *

Несколько дней в доме царила тихая, густая тоска. Если Смит не хотел есть, он просто молча отодвигал тарелку с пресной кашей или разваренной рыбой, и Панси не перечила ему. Она лишь забирала нетронутую еду, и её молчание было красноречивее любых упрёков. Даже чтение вслух, обычно служившее хоть каким-то разнообразием, теперь казалось бесполезным. Она читала о самых отчаянных дуэлях, о хитроумных заклинаниях и кровавых расправах, а он либо дремал в кресле, либо смотрел в окно, мрачно уйдя в себя, в свои невесёлые мысли.

Всё изменилось вечером на четвёртый день, когда Панси решила запечь курицу. Готовить её научила жизнь после конфискации. Живя у Смита, по утрам она жарила яичницу, в обед ела бутерброды. С мясом пока у неё сложились драматические отношения: оно у неё получалось либо пересушенным, на вкус как пергамент, либо, как подошва, жёстким; поэтому она часто покупала уже готовую рыбу с картошкой. В тот вечер, натерев курицу чесноком и поставив её в духовку, она не слишком рассчитывала на кулинарный шедевр. Через час пряный, насыщенный, невероятно вкусный запах заполнил кухню, а золотистая корочка в духовке свидетельствовала об успехе.

Она отрезала крылышко и часть грудки с хрустящей кожицей, положила себе на тарелку и уже собиралась приступить к ужину на кухне, как вдруг услышала тихие шаги. В дверном проёме стоял Смит. Он никогда не появлялся на кухне — выход во двор был в противоположном конце. Сейчас он казался бледнее обычного, но в его глазах, прикованных к курице, горел неприкрытый, почти звериный голод.

— Можно… — он сглотнул, и его хриплый голос прозвучал громче, чем обычно в этой тишине. — Можно я попробую?

Панси смотрела на него, застыв с ножом в руке.

— Смит, — сказала она осторожно, как будто он был хрустальной вазой. — Вам нельзя. Ваша диета…

— Плевать на диету! Я уже сто лет не ел ничего, что имело бы хоть какой-то вкус. Только то, что мне приносят.

— Но ваше состояние… приступ… — попыталась она возразить, но её голос дрогнул.

— Я терпеливо ел эту гадость больше недели. И что в итоге? Новый приступ.

— Грейнджер мне голову снесёт.

— Грейнджер не здесь, — парировал он, не отрывая взгляда от еды.

— Но медики…

— Паркинсон, послушайте, — он сделал шаг вперёд, и в его глазах была не ярость, а отчаянная, искренняя мольба. — Я превращаюсь в зверя. В самого настоящего. И в Мунго считают, что мой организм… требует то, что ему нужно для трансформации — мясо. Потому что его едят хищники. И скармливают мне это пюре из брокколи потому, что это якобы сдерживает трансформацию. Но они ничего не знают об этом проклятии! Ничего! Действуют по принципу — не навреди.

Он снова сглотнул, и его взгляд стал пронзительным.

— А может, всё наоборот. Может, именно эта пытка безвкусной пищей и сводит меня с ума и провоцирует приступы.

Панси колебалась. В его словах была доля правды.

— Один кусок. Один. Чтобы просто… чтобы просто вспомнить, каково это. Быть живым.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись с дразнящим ароматом. Это был уже не каприз избалованного пациента. Это была просьба умирающего от жажды человека о глотке воды. Панси посмотрела на курицу, потом на его исхудавшее лицо. Мысль о новом приступе холодным камнем легла в желудок. Но мысль о том, чтобы отказать, показалась ей куда более жестокой.

— Хорошо, ешьте, — сказала она.

Панси собиралась отрезать ему крылышко, но, отвернувшись за тарелкой, услышала треск. Обернувшись, она увидела, что он уже сидит и руками отрывает ножку. Она вздохнула, но не стала возражать. Себе она положила побольше картошки, которую, как она подозревала, Смит есть не собирался. Он «приговорил» всю курицу быстрее, чем она успела доесть свою порцию.

Ночь оказалась долгой и беспокойной. Панси ворочалась на кровати, при каждом шорохе напрягая слух. В ушах стоял его хриплый голос: «Может, именно эта пытка безвкусной пищей и сводит меня с ума». А потом — треск куриной кожицы, которую он рвал руками с животной, пугающей жадностью.

«Идиотка, — мысленно корила она сама себя. — Поддалась на его жалостливую историю. И что теперь? Если с ним что-то случится, Грейнджер меня сожрёт, а следом придут авроры из Министерства».

Она зажгла ночник и пошла проверять. В его спальне пахло лекарствами. Смит лежал на спине, одна его мутировавшая рука, покрытая грубой кожей, лежала поверх одеяла. Его дыхание было ровным, глубоким. Никаких судорог, никакого хрипа. Лицо, обычно искажённое гримасой боли или злости, в этот миг было удивительно спокойным.

Она возвращалась ещё дважды — под утро и на рассвете. Всё было тихо.

Утром он вышел к столу не своим обычным шаркающим шагом затравленного зверя, а уверенной походкой. На его лице не было и тени вчерашней мольбы — только странное, почти мальчишеское удовлетворение.

— С добрым утром, мисс Паркинсон.

— Мистер Смит, — кивнула она, ставя перед ним тарелку с овсянкой и паровой котлетой из кабачка.

Он посмотрел на еду, потом на неё. В его глазах мелькнула не ярость, а лёгкая, почти насмешливая брезгливость.

— Знаете, после вчерашнего шедевра… это выглядит как насмешка по отношению к еде.

— Это ваше назначение, — напомнила она без привычной остроты. Внутри всё ещё скреблось холодное беспокойство.

Он взял ложку, покрутил её в безвкусной массе и отложил в сторону.

— Нет. Не сегодня. Сегодня я, кажется, впервые за долгое время проснулся человеком. И я не хочу этим чувством рисковать. Думаю, я лучше просто выпью чай.

Панси молча убрала тарелку. Она не стала спорить. Где-то в глубине души, под слоем страха и раздражения, шевельнулось странное понимание. После ночи, прошедшей без приступов, и проблеска нормальной жизни пресная больничная еда для него — это не просто невкусно. Это символический возврат в клетку бессилия и болезни, против которой он начал открытый бунт. Отказ от завтрака — это логичное продолжение его бунта и подтверждение его теории: возможно, именно «жизнь», а не существование, и есть лучшее лекарство. Он не капризничал. Он подводил черту. Между существованием и жизнью. И она, пожалуй, была не вправе его осуждать.

Смит вышел во двор после завтрака, ограничившегося чаем. Панси молча последовала за ним, кутаясь в плащ. Утренняя промозглость пробиралась до самых костей, и она мысленно готовилась к очередной порции его ворчания по поводу «бессмысленного променада для больных и убогих».

Но Смит, остановившись на середине дорожки, вдруг глубоко вдохнул. Воздух был влажным, туманным.

— Знаете, от этого дерьма есть один плюс, — произнёс он, глядя на серое небо.

— Не могу дождаться, чтобы услышать, — сухо откликнулась Панси, пряча руки в карманы.

— Когда обрасту шерсть полностью, не буду мёрзнуть.

Панси резко повернула голову в его сторону. Это была не шутка, а усталая ирония, направленная на него самого.

— Но пока мёрзнете? — уточнила она.

— Ещё как. Превращаюсь в сосульку.

— Тогда хватит на сегодня геройствовать, — решительно сказала она, — возвращаемся домой.

— А как же режим? — насмешливо спросил он. — И вы даже не обвините меня, что я ною?

— Страдать из-за пустяков — глупо. Есть вещи поважнее, чем вытирать ваши сопли, если вы простудитесь.

— Чудо! Паркинсон первая предложила нарушить режим, — рассмеялся Смит.

Панси, не отвечая, резко развернулась к двери.

— Даже овсянка сейчас покажется мне чем-то съедобным, лишь бы горячая, — заявил он, заходя в дом.

— Вот это настоящее чудо! — парировала Панси.

Через пять минут Панси вошла в гостиную. Смит палочкой разжигал камин.

— Так принести вам овсянку? — спросила она.

— Нет, кажется, я переоценил свои возможности, — откликнулся Смит, глядя на огонь. — После вчерашнего… это вызывает чисто физиологический протест.

— После вчерашнего ужина? — уточнила она, подходя к камину.

— Да, — он повернулся к ней, и в его глазах загорелся весёлый огонёк. — Я проспал всю ночь как младенец. Проснулся и смог пройти два круга по двору. И это всё из-за курицы.

— Это совпадение, мистер Смит.

— Я не верю в совпадения, Паркинсон, — он откинулся на спинку кресла, изучая её. — Я хочу ещё. Готовьте для меня. По-настоящему.

Панси замерла.

— Я ваша сиделка, а не личный повар.

— Себе же вы готовите? Готовьте мне то же самое. Это не займёт лишнего времени.

— На самом деле я не умею готовить. Вам просто повезло, что вчера мне удалась курица.

— Ну ты же съедаешь то, что приготовила для себя. Пусть не так вкусно, как вчера, лишь бы это была нормальная еда, лучше — мясо. И, конечно же, я заплачу.

— Вы предлагаете мне взятку? — возмутилась она.

— Это не взятка! — Смит резко, по-звериному, ткнул пальцем в сторону кухни. — Это компенсация! Я видел, что вы вчера ели одну картошку, пока я уничтожал ваш ужин на три дня вперёд. Я не собираюсь сидеть у вас на шее.

Он вытащил из кармана пижамы небольшой ключ с номерком.

— Это от сейфа в банке Гринготтс. Пароль — «Феникс». Берите оттуда, сколько нужно. На мясо. На нормальную еду. Для меня и себя, для нас.

Панси смотрела то на ключ, то на его лицо, пытаясь найти подвох.

— Вы серьёзно? — на её лице играла язвительная улыбка. — Даёте пароль от своего сейфа бывшей… Той, которая стоит на учёте в Министерстве? Вы вообще не боитесь, что я сбегу с вашим состоянием? Оставлю вас здесь с вашей кашей и вашим проклятием.

Смит посмотрел на неё. Не с вызовом, а с какой-то новой, странной усталой уверенностью.

— Нет, не боюсь, — тихо сказал он.

— Глупо. Очень глупо с вашей стороны.

— Возможно. Но если вы сбежите… — он пожал плечами. — Значит, вам деньги нужнее… А мне… всё равно они не помогут. Хотя бы кому-то послужат…

Он протянул ключ.

— Зачем вы это делаете? — всё ещё не понимала Панси.

— Мне осталось не так много. Я чувствую. Хочу оставшееся мне время прожить, а не давиться кашей.

— Но приступы…

— Они не зависят от еды, как мы выяснили. Даже если мясо приблизит моё превращение, хочу эти последние дни провести по-человечески.

Панси молчала, задумавшись. Её работа заключалась не в том, чтобы вылечить его, а в том, чтобы проводить до самого края, сохраняя хотя бы подобие достоинства.

Она медленно взяла ключ. Металл был тёплым от его руки.

— «Феникс», — повторила она. — Поэтично.

— Да, — он слабо улыбнулся. — Когда-то я верил, что смогу преодолеть заклятие.

— С вашим-то характером, Смит, вы ещё долго угольком тлеть будете, — она сунула ключ в карман. — Тогда я пойду за продуктами?

Гарри ждал, затаившись в спальне на третьем этаже в своём любимом «кресле для хандры» — островке неподвижности в медленно текущем времени. Чем больше проходило времени, тем чаще доверие к ней сменялось едкой уверенностью, что она воспользовалась случаем и сбежала. На душе скреблось неприятное холодное чувство — не столько из-за денег, сколько из-за того, что он снова оказался наивным дураком. Он, как последний лох, поверил в её внезапную сознательность. Это же Паркинсон. Её отец — Пожиратель, вся её родня — из той же шайки. Конечно, она сбежала. Чего он ждал?

Он уже представлял, как Гермиона будет качать головой без единого слова «я же предупреждала», и мысленно составлял список аргументов для Гермионы, почему отдать ключ от сейфа было не самой безумной его идеей, когда внизу донёсся гул пламени камина и голос, звонкий и очень довольный:

— Мистер Смит! Я вернулась! Не надейтесь, что отделались от меня!

Облегчение ударило по нему как волна — внезапное и настолько сильное, что на секунду перехватило дыхание. Гарри прислушивался к звукам внизу и чувствовал, как камень с души падает, оставляя после себя лишь лёгкую, почти головокружительную пустоту.

— Эй, Смит! Тащите себя вниз, полюбуйтесь на трофеи!

Он медленно спустился вниз, стараясь не выдать радости.

Паркинсон возилась на кухне, её щёки горели румянцем от холода, волосы выбились из строгой причёски. Увидев его, она с триумфом указала на разделочный стол, заваленный свёртками, и радостно заговорила:

— Смотрите, какая вырезка! Говяжья! Последний кусок, я его буквально вырвала из когтей какой-то старой карги! Ещё курица, на этот раз будет с лимоном, мне посоветовали. Ветчина, картошка, морковь, зелень всякая.

Она говорила взахлёб, с азартом, которого он никогда у неё не видел. Гарри смотрел на это изобилие, на её сияющее лицо, и внутри всё ёкало от странного, забытого чувства — чего-то похожего на нормальность. На жизнь.

— Надеюсь, вы не применяли Непростительные, чтобы добыть этот лимон, — пробормотал он, подходя ближе и делая вид, что изучает курицу. Ему вдруг до боли захотелось коснуться её, чтобы убедиться, что она настоящая, что всё это не сон.

— Хватило и разрешённых заклинаний, — парировала она, хватаясь за следующую сумку. — Хлеб. На десерт пудинг уже готовый, из меня пока тот ещё кулинар… Масло свежайшее, прямо из-под коровы!

Гарри рассмеялся.

— Думаете корова сразу маслом доится? Так не бывает!

— Ну и ладно, — отмахнулась Паркинсон. — Вот яйца точно из-под курицы. Не станете спорить?

— Не стану.

— Я сейчас быстро сделаю бутерброды. А на ужин будут бифштексы, — деловито сказала она. — Вам бутерброды с ветчиной, а мне — с огурцами. Или тоже хотите с огурчиками? — поддразнила она.

— Ветчина подходит, — ответил Гарри, с трудом скрывая улыбку.

— Если хотите побыстрее, помогите мне разложить продукты.

— Что мне делать? — спросил Гарри.

— Положите картошку в тот ящик, — начала командовать Паркинсон, убирая мясо в холодильник.

Он ещё возился с овощами, а она помыла руки и начала готовить бутерброды.

— Поставьте чайник, — приказала она, когда он закончил.

Ей понравилось командовать, но где обедать, она всё-таки решила посоветоваться с ним:

— Может, здесь и поедим? Или подниметесь наверх?

— Лень тащиться. Давайте здесь, — согласился Гарри.

Паркинсон поставила на стол тарелки с бутербродами, Гарри принёс чайник. Они устроились напротив друг друга, как сообщники после удачной аферы. Бутерброды были нелепыми и огромными — ветчина свисала с хлеба, но на вкус оказались божественными.

— Ну? — Панси с вызовом посмотрела на него, пока он жевал. — Опять не так?

— Съедобно, — буркнул Гарри. — Для начала.

Она фыркнула, но было видно, что она довольна. Выпив чай, она потянулась к одной из сумок и с торжествующим видом шлёпнула на стол свежий номер «Ежедневного пророка».

— А вот и культурная программа на сегодня. Хватит с нас трактатов. Посмотрим, как этот мир разваливается без нас.

— Что-то интересное? — спросил он.

— Ага, вы идите в гостиную, разожгите камин, а я приберу тут и сразу поднимусь.

Гарри взял с собой газету, чувствуя предвкушение. Положил газету на журнальный столик — читать он всё равно не мог — и разжёг камин. Ждать Паркинсон пришлось недолго. Она уселась в кресло с другой стороны от столика, взяла газету и, откинувшись на спинку, возвестила:

— В этом номере про Гарри Поттера!

В груди что-то тревожно ёкнуло. «Она меня узнала, продала новость в газету, а теперь изощрённо издевается», — молниеносно пролетело в голове.

— Давно про него ничего не было, он отправился в кругосветку и как сквозь землю провалился. И вот наконец-то! — не унималась Паркинсон.

Гарри сидел ни жив ни мёртв.

— И ведь вправду — сквозь землю, — задумчиво произнесла Паркинсон, подняв голову от газеты. — Вы же знаете, что если от нас пробурить тоннель через центр Земли, то он выйдет на поверхность в Австралии? Поттер сейчас загорает в Австралии со своей подругой Грейнджер. Тут фотографии из Австралии! Вы знали?

У него отлегло от сердца.

— Она вам сказала?

— А? Что? — очнулся Гарри от ступора.

— Она говорила вам, что едет к Гарри Поттеру? — спросила Паркинсон.

«Какая же Гермиона молодчина, придумала эту историю про путешествие, чтобы ни у кого не было вопросов о нём. А через несколько лет, когда он забудет себя, его тоже забудут», — подумал он.

— Нет, я не знал. А фотографии их вместе? — вдруг спросил он.

— Много всяких, и вместе тоже. Принести вам лупу — посмотреть? — спросила Паркинсон.

— Нет, не нужно, потом посмотрю. Вы пока почитайте.

— Хорошо. А я ведь училась с Поттером на одном курсе.

— Даже так?

— А вы не пересекались с ним в школе?

— Никогда! Ну и как он вам? — спросил Гарри, — вы с ним тоже дружили?

Интересно, что она соврёт…

Панси оторвалась от газеты, её взгляд стал отстранённым.

— Дружили? — она коротко и безрадостно усмехнулась. — Нет. Он же с Гриффиндора, а я — слизеринка. И… Я… — она запнулась, будто решая, стоит ли говорить, и всё-таки выдохнула: — Да, я при всех призывала отдать его… Волдеморту… Прямо в Хогвартсе, когда он стоял у ворот.

Она сказала это спокойно, почти буднично, и от этого по спине Гарри пробежал холодок.

— И зачем? Так ненавидели его? — с натянутой небрежностью спросил он.

— Не в ненависти дело, — она отложила газету и посмотрела прямо на него. — Тогда мне казалось, что я… что мы выбираем порядок. Силу. Меня с детства учили, что… ОН — единственный, кто может вернуть порядок и построить будущее для чистокровных волшебников. А Гарри Поттер — символ хаоса, угроза нашему миру, — она пожала плечами, и в её жесте было усталое презрение к той глупой девочке, которой она была. — Я твёрдо верила. Так что ваш Гарри Поттер… он ничего приятного мне не напоминает. Напоминает лишь о том, какой же я была идиоткой.

— Смелое признание, — сказал Гарри, чувствуя, как в горле встал ком.

— Что я была идиоткой? Но это правда. Сейчас я поумнела, но какой ценой: мой мир рухнул, семья опозорена и разорена. А «хаос» Поттера принёс, как ни странно, тот же порядок, только не для чистокровных, а для большинства магов.

— Я не про ваш ум. Вы так смело делитесь со мной своим прошлым. За что такое доверие?

— Но вы же доверили мне свой сейф в банке…

— Просто кушать очень хотел, — сказал Гарри.

— К тому же вы больше никому не расскажите, сейчас — некому, а потом не сможете. А Грейнджер и так знает.

Гарри кивнул, не в силах подобрать слов. В тишине, повисшей между ними, ему вдруг страстно захотелось узнать, кем она его видит. Не Джеймсом Смитом, не пациентом, а человеком.

— А как вы думаете, кто я? — спросил Гарри, ловя себя на мысли, что боится ответа.

Паркинсон подняла бровь.

— Это что — проверка, мистер Смит? Мне категорически запрещено расспрашивать вас о вашем прошлом. Я даже в Гринготтсе прежде всего сказала, что не хочу слышать имя хозяина сейфа.

— Похвально, — улыбнулся Гарри, — но всё-таки. Ведь что-то вы предполагаете? Какие у вас гипотезы? Клянусь, я не скажу, насколько они верны.

— И никому не расскажете про мои версии? — в её глазах блеснул озорной огонёк.

— Конечно! Сейчас — некому, а потом не смогу, — он повторил её же слова.

— Хорошо. Версия у меня одна, и вы её только что подтвердили, косвенно, но всё же.

— С нетерпением жду.

— Ну тогда слушайте. Вы старше нас с Поттером минимум на семь лет. Вот! И работаете… работали в Отделе Тайн. И там где-то подхватили своё проклятие. Грейнджер наверняка тоже там работает.

— Про невыразимцев никто ничего не знает, — возразил Гарри.

— Да ей там самое место — она всегда хотела знать больше других. Вот там она с вами познакомилась, а после проклятия стала о вас заботиться. Может даже, вы были её руководителем.

— Хм, — промычал Гарри, не подтверждая и не отрицая.

— Если не там, то она где-то в Министерстве. Все знают, что это она придумала название отдела, который устраивает нас на работу, — СОСИЛАПу.

Гарри фыркнул, не сдержавшись. Это было до боли похоже на Гермиону.

— Как?

— Отдел соблюдения ограничений и социальной интеграции лиц с альтернативной порядочностью, сокращённо — отдел СОСИЛАП.

— Надо же.

— Ну и как вам моя версия?

— Я обещал не комментировать, — сказал он, с трудом возвращая себе серьёзность. — Давайте уже читать про вашего Поттера.

— Он такой же мой, как и ваш, — буркнула Паркинсон и принялась за чтение.

В статье живописали, как Поттер «плодотворно совмещает путешествие с самообразованием» — фраза, от которой так и веяло пером Гермионы Грейнджер. Паркинсон, конечно, этого не чувствовала, как и все прочие читатели, не знавшие Гермиону лично. Политические обзоры его чуть не усыпили, Паркинсон же тараторила без запинки — после зубодробительных трактатов это было сущим пустяком. Не дочитав полностью газету, она отложила её с обещанием «дочитать вечером» и отбыла на кухню.

Оставшись один, Гарри быстро осознал, что скука гложет его ничуть не менее эффективно, чем проклятие. Тишина стала невыносимой, и он поплёлся вслед за ней.

На кухне Панси с воинственным видом молотила по невинному куску мяса.

— Ужин будет подан в столовой, как положено, — предупредила она, не прерывая работы. — Вам бы подождать.

В ответ он забрал у неё кухонный молоток.

— Давайте сюда, — сказал Гарри.

Он принялся за дело с неприличным усердием, словно мясо было его личным врагом. Под аккомпанемент ритмичных ударов он распорядился отрезать ещё пару отбивных — «про запас».

Когда бифштексы и картошка были готовы, Паркинсон положила в одно блюдо пару бифштексов, в другое — картошку, явно намереваясь отправить его в столовую, а самой доесть остатки на кухне позже, как обычно — в одиночестве. Гарри остановил её, вывалив все запасные отбивные и всю картошку на большое блюдо.

— Вместе поедим, — заявил он. — Что вы потом будете есть остывшее.

Паркинсон хотела возразить, мол, не положено, но он взглянул так, что она капитулировала:

— Хорошо.

Он понёс поднос наверх. Она двинулась за ним и тут же вернулась:

— Ой, я забыла — у нас же пудинг на десерт. Идите, я его достану.

Гарри с удовольствием ел бифштексы, словно гурман, попавший в рай, и не замечал, что Паркинсон с тоской глядит в свою тарелку, с трудом прожёвывая мясо, пока она не сказала:

— Снова старая подошва. Может, мы перестарались и слишком сильно отбили?

— По мне, так очень вкусно, — возразил он, приступая к «запасному бифштексу».

— Завтра сделаю ростбиф, он одним куском; надеюсь, получится сочным.

— Поищите в библиотеке книгу рецептов, наверняка там есть секреты, как отбивать мясо, — посоветовал Гарри.

— Хорошо, — согласилась Паркинсон. — Может, ещё какую-нибудь книжку принести, раз уж полезу в библиотеку? Чтобы почитать вам. Например, о необычных заклинаниях?

Небольшая пауза повисла в воздухе, заполненная лишь стуком посуды. Гарри смотрел на свой деформированный кулак, лежащий на столе.

— Знаете что, — тихо сказал он. — Найдите что-нибудь о невербальной магии. Теорию, практику… всё, что будет.

Паркинсон замерла, не донеся вилку до рта.

— Планируете усложнить мне жизнь? — спросила она, но шпилька прозвучала беззлобно, скорее с оттенком любопытства.

— Планирую подготовиться, — его голос был ровным. — К тому моменту, когда говорить уже не смогу. Пригодятся альтернативные способы… коммуникации.

Они смотрели друг на друга через стол. В её глазах мелькнуло понимание, она кивнула — без обычных язвительных комментариев.

— Хорошо, — снова сказала Панси. — Найду. Самые сложные. Чтобы вы и без голоса могли довести меня до белого каления.

Гарри улыбнулся.

— Надеюсь на это, Паркинсон. Искренне надеюсь.

От пудинга он отказался, был сыт и без него.

Позже Паркинсон пришла в гостиную, чтобы дочитать газету. Но прежде показала ему пергамент, на котором очень крупно были записаны какие-то числа.

— Это отчёт. Я записала, сколько потратила сегодня. Нужно решить, как делить расходы. Я не могу есть за ваш счёт. Пополам? — спросила она.

Гарри яростно замотал головой.

— Так и думала, что вы откажетесь, — с досадой сказала Паркинсон. — Тогда с вас две трети расходов, с меня — треть. Думаю, так справедливо.

— Никаких третей. Никаких половин. Это абсурд.

— Но я не могу…

— Можете, — перебил он. — Вы сейчас работаете на меня. И я приказываю вам — всё, что вы покупаете для меня, покупать на мои деньги, даже если потом сами всё съедите…

— Но это нечестно!

— Считайте это платой за дополнительную нагрузку — готовка, походы по магазинам, а также возмещение морального ущерба.

— Какого ещё ущерба?

— Вам же пришлось сегодня повздорить с той ведьмой из-за вырезки.

Он говорил с лёгкой, почти шутливой интонацией, но в его словах была неуловимая правда.

— Вы невыносимы, Смит, — вздохнула она, но сопротивление в её глазах поутихло.

— Это мне уже диагностировали. Итак, вы готовите — мы едим. Всё. Договорились?

— Но вы даже не притронулись к пудингу, — попыталась она указать на логику.

— Паркинсон, вам больше заняться нечем, чем высчитывать стоимость несчастного пудинга? И там вроде остался кусок, я, может, утром доем.

— Мне нетрудно посчитать расходы, — вяло возразила она.

— Тогда потратьте это время с пользой — на свои прямые обязанности. Так что давайте читать газету, на чём мы там остановились?

Она смерила его взглядом, затем сдалась.

Паркинсон продолжила читать «Пророк», на спортивной странице огромными буквами было напечатано, что завтра «Сенненские соколы» сразятся с «Татсхилл Торнадос». Она отложила газету:

— Я болею за «Соколов».

— Ни капли не сомневался, ведь их девиз: «Давайте выиграем, а если не выйдет, давайте проломим пару голов». Это так по-слизенрински.

— А вы за кого болеете? — сердито спросила Паркинсон.

— За «Холихедских гарпий», — вырвалось у Гарри. — Но завтра буду болеть за «Торнадос».

— Увы, это невозможно…

— Отчего же увы. На чердаке лежит колдорадио. Завтра утром я его найду. Во сколько матч?

— Точно! Матч! Прямой репортаж! — воскликнула Паркинсон. — В двенадцать начало.

Они нашли колдорадио на следующее утро — ящик из полированного красного дерева с позолоченными ручками настроек, запылившийся, но живой. Гарри очистил его заклинанием и отнёс вниз.

После полудня гостиная превратилась в поле боя. Гарри, сжав кулаки, метался перед репродуктором, Паркинсон сидела в кресле, вцепившись в подлокотники, но оба они орали так, что, казалось, слышно было на самом стадионе.

— Гол! — вопила Паркинсон, вскочив на ноги, когда вратарь «Торнадос» пропустил мяч.

— Пьяный гном справился бы лучше! — сокрушался Гарри.

А через пять минут он уже торжествовал:

— Этот «Сокол» с метлой обращается как тролль с дубинкой!

— Кривожопый, — констатировала Паркинсон.

— Вот принялись за свои штучки, дуболомы, — возмущался Гарри, когда произошла стычка «Сокола» с игроком «Торнадос».

— Заткнись, Смит, комментатор был предвзят!

С двух сторон от радио не умолкали крики:

— Мазила! Деревянный! Да ему в садовые пугала, а не в квиддич!

Они обзывали судью, игроков, тренеров и комментатора, выкрикивали абсолютно бессмысленные советы, которые долетали бы до команды только с попутным ураганом.

Когда капитан «Соколов» взял тайм-аут, хриплые и возбуждённые, они на время объявили перемирие, чтобы вместе возненавидеть рекламу зелья для роста волос. Был уже поздний вечер, а они не обедали. Паркинсон побежала на кухню строгать бутерброды с ветчиной, умоляя позвать её, когда игра возобновится.

Матч закончился далеко за полночь. «Торнадос» вырвали победу с разницей в двадцать очков, Гарри с рёвом вскочил, а Панси швырнула в него диванную подушку.

— Повезло! Чистейшее везение, а не игра!

— Значит, признаёшь наш талант! — торжествующе орал он, отбиваясь второй подушкой.

— Признаю, что вам повезло с погодой, идиот!

Радио умолкло, в комнате повисла звенящая тишина. Они сидели, оба растрёпанные, с красными лицами, и не могли перевести дух. Впервые за много месяцев этот дом был наполнен не тишиной угасания, а грохотом жизни.

Теперь они всегда ели вдвоём в столовой. По утрам Паркинсн жарила бекон и яйца к тем, что доставляли из Мунго. Иногда она ела больничные запеканки и горошек с морковкой, из чувства долга неизменно предлагая и ему. Гарри всегда отказывался.

Она нашла в библиотеке пару книг с рецептами, а для него старинный фолиант «Неизрекаемые заклинания». Так родился новый ритуал: утром она читала ему главу, потом уходила по магазинам, оставляя его тренироваться. Вскоре он стал частым гостем на кухне, где под предлогом помощи тестировал выученные заклинания. Результаты часто были плачевными: антрекот превращался в фарш, а вода в чайнике — в пар. Паркинсон ворчала, но в её упрёках уже не было былой язвительности.

За обедом он отложил вилку, с наслаждением прожевав кусок сочного ростбифа.

— Смотрите, Паркинсон, — сказал он задумчиво, — уже неделю я ем ваши прекрасные кулинарные произведения… молчите, по-другому их назвать у меня рука не поднимается — и ни одного приступа.

— Постучите по дереву, немедленно! — она вроде бы шутила, но в глазах стояла настоящая тревога.

— Серьёзно? Вы такая суеверная?

— Не суеверная, а осторожная, — смутилась она.

Они продолжили есть, но желание посмеяться над ней усиливалось. «"Постучать по дереву", и это говорит ведьма. Ха-ха».

Он неожиданно затрясся, выронив нож. Голова с глухим стуком ударилась о стол, плечи дёргались в немой судороге, пальцы впились в дерево столешницы. Панси с криком вскочила.

— Смит!

Она бросилась к нему, хватая за плечи, и тут же отпрянула: Гарри поднял на неё лицо — и рассмеялся. Это был не хриплый, болезненный смех, а мальчишеский, полный озорства.

— Попалась! Хотел…

Не успел он договорить, как её кулак со всей силы врезался в его плечо.

— Дурак! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Кретин! Идиот!

Она ударила его ещё раз и отвернулась.

Гарри замер. Всё его дурацкое веселье разом улетучилось, сменившись шоком и мгновенным раскаянием.

— Эй… Паркинсон… прости. Я не подумал. Я просто…

— Молчи!

— Панси, — тихо сказал он.

Она обернулась. В её глазах стояли слёзы. Он почувствовал сильнейший стыд.

— Я правда прошу прощения. Я больше никогда…

— Ты испугал меня, — прошептала она, вытирая лицо.

— Это была ужасная, тупая шутка.

— Да, тупая, — выдохнула она, снова садясь за стол. — Ты ведёшь себя как последний монстр.

Он потянулся через стол и осторожно ткнул её в руку своей лапой.

— Эй! Прости, Панси, — голос его был искренним и сломленным.

Она вздохнула, отодвигая свою руку, но уже без злости.

— Ладно… Прощаю. Но если ты когда-нибудь повторишь это… я сама тебя прикончу, Смит!

— Джеймс, — тихо поправил Гарри.

— Что?

— Я сама тебя прикончу, Джеймс, — повторил он, делая акцент на имени.

— Обещаю, Джеймс. Даже не сомневайся.

* * *

Вечером он рассеянно слушал новый рассказ о дуэли 1903 года.

Сквозь тело внезапно как будто пропустили электрический ток. В висках заструилась тупая нарастающая боль, и мир поплыл перед глазами, застилаемый пеленой. Накатила волна дурноты. Стон рвался из горла, но он сжал зубы, не давая вырваться ни звуку. Он боялся, что она не поверит, что на этот раз всё по-настоящему. Ещё больше он боялся, что она снова вскочит, что в её глазах будет тот же ужас, что и тогда, за обедом, когда он так глупо шутил.

Когда волна тошноты отхлынула, оставив после себя лишь липкий холодный пот и тёмные пятна в глазах, он нашёл в себе силы разжать челюсти. Голос прозвучал тише, чем он хотел, вымученно-спокойным, как на грани обморока.

— Панси. Пожалуйста… зелье. От боли. Это по-настоящему.

Она подняла взгляд на него. Она заметила всё — липкий пот на висках, сжатые губы, прикрытые веками глаза. И в её лице не было ни паники, ни недоверия — лишь сосредоточенная, острая внимательность. Не было ни крика, ни суеты. Она быстро встала и вышла. Он ждал, закрыв глаза, и через минуту её пальцы, тёплые и уверенные, легли ему на щёку:

— Открой рот, — тихо приказала она, поднеся маленький пузырёк.

Он с трудом отпил, чувствуя, как прохладное зелье растекается по пищеводу, притупляя острую боль, но не убирая её полностью.

— Пей всё, — настаивала она, поддерживая его голову. Часть зелья вылилась изо рта, но в основном оно ушло по назначению.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза, и почувствовал, как она вытирает ему салфеткой рот и шею, по которой сползли капли пролитого зелья.

— Прошло? — её голос был совсем рядом.

Она положила руку ему на плечо. Её присутствие было единственным якорем в этом море нахлынувшей боли, и, к его удивлению, этого оказалось достаточно.

— Да, немного, — он выдохнул. — Спасибо.

Она не убрала руку.

— Теперь это, — сказала она.

Он не ответил, просто кивнул, всё ещё не в силах открыть глаза. Он снова почувствовал, как стекло прижимается к его губам.

— Пей, — тихо приказал она, и в этом одном слове было больше поддержки, чем в дюжине утешений.

* * *

Гарри стоял перед зеркалом в ванной, а Паркинсон, смочив полотенце, протянула его. Он неловко провёл тряпкой по лицу, смывая остатки пены, и его взгляд упал на собственное отражение. После вчерашнего он снова неумолимо изменился. Черты лица — или это уже была морда? — стали грубее, линия волос на лбу опустилась ещё ниже, кожа на скулах потемнела, а в глазах стояла тень того, кем он становился. Он тяжело вздохнул, и взгляд его помутнел.

— Ну и страшилище, — хрипло выдохнул он, отводя глаза от зеркала.

Паркинсон, ставя на место флакон с лосьоном, бросила на его отражение быстрый оценивающий взгляд.

— Не такой уж ты и страшный, — отозвалась она с той практичной прямотой, которая у неё появилась в последнее время.

Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

— Не надо меня утешать. Страшный, — сказал он, но уже без прежней горечи, а потом весело добавил: — Но богатый.

— Ну а я — бедная. Но красивая.

Она взяла с полки расчёску и, дотронувшись до его плеча, жестом предложила повернуться спиной.

— Идеальный баланс, — прохрипел он, закрывая глаза и позволяя ей проводить этот простой ритуал ухода.

— Именно, — кивнула Паркинсон, начиная осторожно расчёсывать его непослушные волосы, в которых уже пробивалась непривычная жёсткость.

— И ты даже не скажешь, что это я накаркал вчерашний приступ?

— Не скажу. Представляешь?

В зеркале он увидел, как её губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка. А ещё — что его шея до плеч заросла волосами.

— Отчего такое снисхождение?

— От того, что приступ был лёгким, ты его мог контролировать, мог сам принять зелье. Значит, мы идём правильным путём.

— Возможно, это совпадение. И ты же видишь, как в этот раз я заметно изменился.

— Зато не так болезненно. Так что не порть мне картину мира своим нытьём, Джеймс.

И в этот миг, глядя на их двойное отражение в зеркале — его искажённую проклятием морду, в которой почти ничего не осталось человеческого, и её милое, освещённое утренним светом лицо за его спиной, — Гарри почувствовал, как острая горечь отступает, сменяясь странным, хрупким спокойствием.

Позже Гарри, чьи рубашки одна за другой начали расходиться по швам на непропорционально разросшихся плечах, бросил за завтраком:

— Надо закупиться одеждой. Той, что попросторнее.

— У мадам Малкин закажем? — уточнила Панси.

— Нет. В магловском мире. Там есть отличные штуки — футболки. И пицца.

Он научил её, как обменять галлеоны на «странные бумажки с портретами королевы», и прочитал краткую лекцию о поведении в магловском Лондоне. Панси слушала с нахмуренным лбом, как первокурсница на лекции по чарам.

— Главное — не доставать палочку. И сильно не пялься на людей. Хотя они на тебя будут пялиться из-за мантии. Не обращай на них внимания, даже если захочется применить заклинание, чтобы мне не пришлось тебя вытаскивать из Аврората. Не аппарируй на виду у маглов. Лучше вообще не аппарируй. И не попади под машину — дорогу переходи только по зебре.

— Маглы ездят на зебрах?

— Блин! Паркинсон ты ходила на магловедение?

Она заливисто рассмеялась:

— Шутка! Я знаю, как переходить дорогу: сначала посмотреть направо, потом — налево. Учили на третьем курсе, — ответила она.

Ему всё-таки пришлось рассказать о знаках, где можно переходить дорогу пешеходам.

— На первый раз не лезь в метро. И в автобусы. Поищи всё необходимое в пешей доступности. А то лекция, как пользоваться общественным транспортом, затянется до вечера. Если заблудишься, найди укромное место или туалет в магазине и аппарируй в «Дырявый котёл». Понятно?

— Конечно, всё просто, — беспечно ответила Панси.

Она ушла, а он провёл почти весь день в нервном ожидании, прикидывая, не попадёт ли она под машину или в Аврорат за колдовство перед маглами. Панси вернулась к вечеру, довольная до невозможности. Она выложила на стол огромную картонную коробку.

— Это пицца, — объявила она с видом первооткрывателя. — А это… — она с торжеством вытащила свёрток с одеждой, — футболки. Как и просили. Просторные.

Гарри развернул одну. Ярко-красная ткань кричала жёлтыми буквами: «Я ВАШ КОШМАРНЫЙ КОШМАР». На второй, чёрной, было изображение мотоцикла. Третья была без рукавов, тоже с мотоциклом, на котором восседал волк в чёрных очках.

— Ты любишь мотоциклы, я знаю — у тебя плакат в спальне, — уверенно заявила Панси.

Гарри фыркнул, потом рассмеялся — хрипло, но от души.

— А вот это называется кардиган; смотри, какой просторный. Ну и как тебе? Не ожидал, что я смогу так круто прибарахлиться?

— Ты хорошая ученица.

— То-то же, — сказала Панси, с трудом скрывая довольную ухмылку.

Тут она спохватилась:

— На кухню заходил? Там должен был быть обед из Мунго. И зелья. Надо было поесть.

— Да, я выпил бульон и зелья.

— Один бульон? Так ты же голодный. Ну что? Надеваем кошмар и едим эту… пиццу? Говорят, её руками берут.

Она снова всё сложила в сумку, оставив красную футболку.

— Да, — согласился Гарри, снимая порванную на лопатках рубашку. — Абсолютно варварски. Мне нравится.

Приступы не отступили, но изменился их характер. Они уже не сгибали его вдвое, не вырывали из мира криком. Теперь это были нетяжёлые и более короткие бури, которые он научился встречать. Панси ни разу больше не пришлось хвататься за аварийный шприц — и в этом была их тихая победа.

Их жизнь обрела новые ритмы. Панси перетащила колдорадио на кухню и готовила под бормотание дикторов и щебет песен из эфира.

Смит по утрам, после прогулки по двору, где он теперь делал не три, а пять кругов, и после чтения главы из учебника по невербальной магии удалялся в большой зал. Там, в пустом пространстве, он водил по воздуху своей изменённой рукой, беззвучно шевеля губами. Заклинания рождались медленно, с трудом, как первые слова после долгого молчания.

Панси в это время ходила по магазинам, убирала или, стоя у плиты, экспериментировала. Книга рецептов была заложена многочисленными закладками. Мясо, которое сначала выходило то «подошвой», то «пергаментом», начало понемногу покоряться. Антрекоты стали сочнее, ростбиф — ароматнее.

Обычно он заглядывал на кухню перед обедом. Если приходил рано, то помогал — или мешал, пробуя применить выученное: беззвучно вскипятить воду в чайнике, перемешать соус. Как-то он, увлёкшись отработкой невербальных заклинаний, сильно задержался, всё было накрыто на стол, и пора было принимать зелья. Панси пошла за ним.

— Не хочешь пообедать, монстр недоделанный? — позвала его Панси с лёгкой, привычной уже долей язвительности.

Из зала донёсся его хриплый, но искренний смех.

— Непременно, красотка непутёвая. Иду.

* * *

Утром после завтрака, перечитав ещё раз главу о заклинании, которое ему пока не удавалось, она завела разговор о новых покупках. Ей понравилось у маглов, она приметила там много интересных мест, которые хотела посетить.

— Джеймс. Твои брюки скоро лопнут по швам. И с обувью та же история.

Он молча посмотрел на свои массивные, изменившие форму ступни, торчащие из порванных носков.

— Ты права. Что ты предлагаешь?

— Сходить снова к маглам. Купить эти… спортивные штаны, на резинке. И шлёпанцы, большие, — она сделала небольшую паузу. — И ещё… я хотела бы зайти в магловский книжный. Интересно, что они там читают. Может, найдётся что-то повеселее наших трактатов.

Гарри посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Для этого не нужно спрашивать у меня разрешения. Ключ и пароль у тебя есть.

— Но это… дополнительные расходы, — она упрямо сжала губы. — Я не могу просто так тратить твои галлеоны без твоего согласия.

— Трать, — его голос прозвучал плоско. — Трать сколько хочешь. Купи и себе кучу магловской одежды, чтобы не выделяться. Платья там, или что вы там носите. Потому что… — он вздохнул, — потому что мне эти деньги скоро будут совсем не нужны. Разве что на корм. «Роял Конин». Остальное просто пропадёт.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Панси не стала оспаривать «пропадёт», но её практичный ум сразу нашёл решение.

— Можно оформить распоряжение. Или завещание. Перевести средства в Мунго, на исследования. Или в Отдел Тайн. Или Хогвартсу… Можно даже фонд помощи создать. Оборотням, например, или…

— Достаточно, я понял, — перебил он, поднимаясь с кресла. — Иди уже за покупками. И в книжный. И принеси оттуда самую дурацкую, самую магловскую книжку, какую найдёшь. Чтобы хоть посмеяться.

— Хорошо, — тихо сказала она, не двигаясь с места. Он уже почти вышел в коридор, когда она добавила: — А размер штанов слоновий или помельче?

Он обернулся, и на его искажённом лице на секунду мелькнуло что-то вроде ухмылки.

— Возьми сантиметр, красотка непутёвая. Померишь монстра недоделанного.

И он, ворча, вернулся в гостиную. Панси пошла искать сантиметровую ленту с лёгким, приятным воодушевлением. Не потому, что получила разрешение на неконтролируемые траты денег. А потому, что он снова назвал её этим глупым прозвищем.

— И купи ещё пиццы. Сразу две, — сказал он, когда она обмеряла его талию.

— Тогда я возьму две разные пиццы. Попробуем с морепродуктами?

— Фу! Нет. С беконом и колбасками. А ты себе возьми с этими… морскими гадами, если хочешь. Значит, берёшь три.

— Тогда придётся брать штаны «на вырост». С таким питанием они тебе к концу недели будут малы.

— Панси, если я лопну от пиццы — это будет самый счастливый конец из всех возможных. Мерь.

Она не стала стесняться и позволила себе эту маленькую вольность — потратить часть его денег на себя: практичное пальто, удобные туфли и скромное, но элегантное платье. Для Смита, помимо практичных вещей, она купила халат из нежно-ворсистой ткани, мягкой, как прикосновение. Ей надоело видеть, как он кутается в старый плед, словно герой дешёвой мелодрамы. В продуктовом магазине её поразило изобилие, чуждое магическому миру; она придирчиво выбрала лучшие стейки, самые яркие фрукты и, конечно, три обещанные пиццы — целое пиршество. А перед этим она зашла в книжный и, послушав совета улыбчивой продавщицы, купила томик Вудхауза о легкомысленном молодом аристократе Берти Вустере и о его невозмутимом камердинере Дживсе. Это, по словам продавщицы, эталон лёгкого юмора. Чистая британская комедия положений. То, что нужно Смиту (и ей самой), не меньше, чем лекарства, — смех.

* * *

Их жизнь обрастала ритуалами, простыми и тёплыми, как домотканое одеяло. По субботам, ровно в полдень, колдорадио в гостиной трещало прямыми репортажами игр Британской и Ирландской лиги. Они сидели в креслах с двух сторон от репродуктора и вели яростную азартную «войну» за любимые команды. Иногда они объединялись, болея за одну команду. Например, когда «Холихедские Гарпии» забили решающий гол и вопль Панси смешался с ликующим криком комментатора, случилось маленькое чудо: Панси, ослеплённая восторгом, оказалась в его объятиях, а он легко закружил её в воздухе, хрипло смеясь.

Два раза в неделю — в четверг и воскресенье — Панси приносила свежий «Ежедневный пророк» и читала его вслух после обеда, выслушивая его короткие едкие комментарии о политике или светской хронике.

После очередного приступа он перестал бриться. Они решили, что так лучше. Щетина на лице превратилась в короткую густую шерсть, покрывающую скулы и подбородок. По бокам, от висков вниз, отчётливо проступили рыжеватые бакенбарды, густые и жёсткие, как у рыси. Но, в отличие от рыси, на макушке и у шеи отросла настоящая грива — длинная, непослушная и рыжая.

Она лезла в глаза, сбивалась в колтуны после сна.

— Дай сюда, — как-то утром сказала Панси, достав с полки в ванной расчёску и пару простых резинок.

Он послушно наклонил голову. Панси принялась расчёсывать, резко и без церемоний разбирая колтуны. Она разделила гриву на несколько прядей и с привычной ловкостью заплела несколько коротких тугих косичек у лица, чтобы волосы не падали на глаза. Сзади она просто стянула основную массу в толстый небрежный хвост.

— Ну вот, теперь похож на человека, — сказала она.

Он посмотрел в зеркало на своё отражение: морда, обрамлённая аккуратными косичками, выглядела довольной.

— Спасибо. А то я уже начал забывать, как он выглядит.

— Держится? — спросила она, убирая расчёску.

Он потряс головой. Косички не распустились.

— Держится.

— Отлично. Тогда идём завтракать, а то яичница остынет.

С этих пор утреннее заплетание гривы вошло в ритуал, как прогулка и совместные обеды. Так же, как и субботние крики у радиоприёмника, и чтение газет по средам и воскресеньям перед чаем. Постепенно, день за днём, они сплетали из этих простых действий новую жизнь — странную и удивительную.

Их субботний ритуал был отточен до автоматизма. К полудню на столе в столовой выстраивался арсенал: башня из бутербродов с ветчиной, тарелка с яблоками, две бутылки с водой — от криков пересыхало горло. Колдорадио, тщательно протёртое от пыли, занимало почётное место в центре.

Джеймс, болевший за «Пушки Педдл» — вечных аутсайдеров, дно турнирной таблицы, команду-посмешище, — уже сгорбился на своём стуле в позе напряжённого ожидания. Панси, поддерживавшая куда более респектабельных «Селькиркских скитальцев», смотрела на него с жалостливым превосходством.

— Ты специально выбрал команду, чтобы потом страдать? — спросила она, разливая воду по стаканам.

— Мне нравится, как звучит. «Пушки» — это сильно. Не то что ваши бродяжки, — ответил он, откидываясь на спинку стула.

Матч начался и пошёл по предсказуемому сценарию. К пятидесятой минуте «Пушки Педдл» пропустили восьмой гол, а их ловец Гэлвин Гаджен уже дважды упустил снитч у самого носа. Счёт был унизительным. Комментатор Брэвис Бирч, стараясь быть толерантным, говорил что-то про «героическое сопротивление» и «волю к победе». Джеймс, слушая его, балансировал на задних ножках стула.

«…и снитч выписывает зигзаг прямо перед Гадженом, а ловец «Скитальцев» Макбрайд приближается, настигает, рука тянется — кажется, вот оно, ПАЛЬЦЫ касаются … ОТСКОК, и… и…»

В эфире повисла оглушительная пауза, прерываемая лишь гулом толпы и нарастающим «О-о-о-х…» Прошло несколько секунд тишины. Джеймс замер, а Панси, сдерживая улыбку, поднесла ко рту стакан.

И тут голос Бирча ворвался обратно, срываясь на визгливый, абсолютно неуправляемый вопль, в котором смешались шок, смех и профессиональный ужас:

«…СНИТЧ — ВНУТРИ! ЛОВЕЦ «ПУШЕК», ТОЛЬКО ЧТО… О БОЖЕ МОЙ… ОН НЕ ПОЙМАЛ, ОН ЕГО ПРОГЛОТИЛ! ШАРИК ОТСКОЧИЛ ОТ ПАЛЬЦЕВ МАКБРАЙДА ПРЯМО В РАЗИНУТЫЙ РОТ ГАДЖЕНА, И ТЕПЕРЬ ОН ДАВИТСЯ, НО ПОДНИМАЕТ РУКУ! СУДЬЯ ПОДЛЕТАЕТ! ГАДЖЕН ОТКАШЛИВАЕТСЯ! ОН ВЫПЛЁВЫВАЕТ ЕГО! ЭТО… ЭТО ЗАСЧИТЫВАЕТСЯ! Я НЕ ВЕРЮ СВОИМ ГЛАЗАМ, НО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ! «ПУШКИ ПЕДДЛ» ВЫИГРЫВАЮТ МАТЧ БЛАГОДАРЯ… БЛАГОДАРЯ ГЛОТКЕ СВОЕГО ЛОВЦА! ЭТО БЕЗУМИЕ! ЭТО ВОЙДЁТ В ИСТОРИЮ!»

А в столовой произошло два события одновременно.

Услышав слова «проглотил его», Джеймс дёрнулся от неожиданности, стул повалился назад, но звериные инстинкты, отточенные трансформацией, сработали быстрее мысли. Джеймс не грохнулся на пол, а совершил невероятно ловкий, почти акробатический перекат через плечо, мягко погасив инерцию, и вскочил на ноги уже у самой двери, широко расставив свои массивные лапы для равновесия, с лицом, застывшим в чистейшем немом шоке.

Панси в тот же миг, услышав причину победы, поперхнулась. Вода, которую она только что набрала в рот, вырвалась настоящим фонтаном, оросив блюдо с яблоками.

Они замерли в сюрреалистичной картине: он — как ошалевший йети у стены, она — с пустым стаканом в руке, перед мокрыми фруктами.

Из радио неслись безумные крики — смех, аплодисменты, грохот — и безнадёжные истеричные всхлипы напарника Бирча в комментаторской кабинке, который был не в состоянии вымолвить ни слова от хохота. На кухне же царила тишина.

Джеймс первым пришёл в себя.

— Яблоки, между прочим, уже мытые…

Она медленно опустила стакан, вытерла подбородок рукавом своей мантии и обвела взглядом последствия: мокрая скатерть, облитые яблоки, перевёрнутый стул.

— Я знаю, — сипло произнесла Панси, вытирая подбородок.

Вдруг его мощные плечи задрожали, из груди вырвалось негромкое, хриплое клокотание, которое быстро переросло в оглушительный хохот.

— Выиграли… — просипел он, и в его глазах вспыхнули зелёные искорки дикого мальчишеского веселья. — Они ВЫИГРАЛИ! «Пушки» выиграли! Проглотил! Ха-ха-ха! ХРРЫ! Твои «Скитальцы» продули! Ну и кто теперь будет страдать?

Панси уже хохотала, согнувшись пополам.

— Я… Только от того, что надорву живот… от смеха! — выдавила она сквозь смех.

Они хохотали вместе несколько минут: он — топая ногами и издавая радостные гортанные звуки, больше похожие на рычание медведя, которого щекочут; она — до слёз, задыхаясь и согнувшись пополам. Отсмеявшись, Панси сказала:

— Поздравляю, Джеймс. Твои «Пушки» только что выиграли матч… ртом. Гениальная тактика. Но они не первопроходцы, Гаджен повторил подвиг Гарри Поттера.

— Поттера?

— Я тут приберусь, заварю чай и за обедом я расскажу тебе про то, как Гарри Поттер выиграл матч на первом курсе.

Они сели за стол, который Панси быстро привела в порядок заклинаниями. Колдорадио теперь транслировало музыку — бессистемную смесь классических вальсов, бравурных маршей и легкомысленных эстрадных песенок, чтобы чем-то заполнить эфир, рассчитанный на многочасовую трансляцию матча.

— Ну, так что с Поттером? — спросил Джеймс, доедая первый бутерброд.

В его глазах горел неподдельный интерес.

— На первом курсе, — начала Панси, накалывая на вилку сыр, — во время его первого матча он чуть не свалился с метлы, потому что метла не слушалась его. Он болтался как мешок, вцепившись в метлу одной рукой, в итоге ему удалось взобраться на метлу снова, и он стал пикировать вниз. У самой земли Поттер скатился с метлы, упал на четвереньки и его стошнило. Никто не понял, как снитч попал к нему в рот. Ну, не в рот, а скорее в горло. Он его чуть не проглотил, подавился и выплюнул прямо на ладонь. Счёт засчитали. Так что ваш Гаджен — всего лишь плагиатор, — заключила она, делая торжествующий глоток чая.

Джеймс хрипло рассмеялся. Панси продолжала:

— А Флинт, капитан нашей команды, пытался оспорить результат, потому что Поттер не поймал снитч, а почти проглотил, но его никто не слушал, ведь Поттер правил не нарушал. Так был создан прецедент. Но, увы, в анналы истории квиддича он не войдёт — всего лишь школьная игра. А вот Гаджен прославится.

— И такая слава — тоже слава, — согласился Джеймс.

В радио смолкла бравурная труба и полились первые такты медленного, но ритмичного танго. Панси прислушалась, постукивая ногой в такт.

— Слушай, — сказала она неожиданно. — Чем мы будем заниматься? Матч-то кончился. Музыка хорошая.

— Сидеть. Есть, — пробурчал Джеймс, но без привычной едкости.

— Скучно. Давай потанцуем.

Он уставился на неё, будто она предложила выпрыгнуть в окно.

— Ты с ума сошла? Я не умею танцевать. И посмотри на меня — я похож на медведя на ходулях.

— Нет, больше на китайскую кошку Зуву, только поменьше — у тебя теперь идеальное чувство равновесия и звериная пластика, — возразила она, вставая и вытирая руки салфеткой. — Ты только что сделал сальто назад со стула. Большинство кавалеров на такое не способны. Встань.

Он колебался, глядя на её протянутую руку, принять ли вызов.

— Это будет выглядеть идиотски, — сказал он, но его массивная ладонь уже обхватила её пальцы.

— Мы только что слушали самый идиотский матч в мире, — заметила Панси. — Тебе никогда не достичь высот Поттера и Гаджена по шкале идиотизма.

Джеймс рассмеялся:

— Ты этого не можешь знать наверняка.

— Ладно. Расслабься, — сказала она, выводя его к свободному месту у стола.

Панси положила его руку себе на талию, свою — на его могучее, заросшее шерстью плечо. Первые шаги были неуклюжими: он шаркал, а не скользил, держал себя скованно. Она командовала им, и постепенно, уловив ритм, его тело будто вспомнило что-то древнее, не связанное с шагами танца, — чистую механику движения. Он перестал бороться с инерцией и начал ей следовать. Затем перехватил управление, ведя её уверенными, плавными толчками. Это не было танго из радио. Это было что-то своё — тяжёлое, ритмичное, полное скрытой силы.

— Видишь? — прошептала Панси. — Зверь. Пластика.

— Красотка, — хрипло ответил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между ворчанием и смехом. — И, кажется, путёвая.

Танго закончилось. Но они не разошлись, а стали кружится под бессмысленно-весёлую мелодию «Танцуй как гиппогриф» группы «Ведуньи». И Панси радостно смеялась, даже не вспоминая, как танцевала под эту мелодию на четвёртом курсе с Драко Малфоем. В этот момент не было ни боли, ни прошлого — только сложный обретённый баланс.

Панси уже давно ушла в свою комнату. В доме стояла тишина. Гарри сидел в своём кресле в спальне, тоже собираясь отойти ко сну.

Внезапно воздух перед ним затрепетал, наполнившись серебристым сиянием. Из ничего материализовался небольшой энергичный терьер. Он радостно завилял полупрозрачным хвостом и, подпрыгнув, ткнулся холодной, невесомой мордой в ладонь Гарри.

Сердце Гарри ёкнуло. Он узнал его мгновенно — патронус Рона.

Из пасти серебристого зверька полился не голос, а скорее сам смысл, наполненный интонациями и эмоциями Рона — истеричным восторгом, дрожью нетерпения.

«Гарри! Я не знаю, ты это слышал? ОН ПРОГЛОТИЛ ЕГО! ЭТО ГЕНИАЛЬНО! КАК ТЫ! Я УМРУ! МЫ ДОЛЖНЫ ЭТО ОБСУДИТЬ! СРОЧНО! Придумай, как избавиться от сиделки завтра хоть на пару часов. Я приду в одиннадцать. Рон».

Патронус, передав послание, ещё секунду постоял, виляя хвостом, словно ожидая ответа. Гарри хрипло рассмеялся. Терьер радостно крутанулся на месте и растворился в серебристой дымке.

* * *

После завтрака Гарри, выпив зелья, отодвинул чашку и требовательно посмотрел на Панси.

— Мне понадобятся кое-какие вещи. Сегодня.

— У маглов?

— Да. Во-первых, ещё футболок. Две. И чтобы принты были… эпические. С драконами, например, мотоциклы надоели. Во-вторых, те спортивные штаны, в которых я хожу. Ещё пару, на размер больше.

— Ты не поправился, — возразила Панси.

— Ну и что, на вырост. В-третьих, шлёпанцы. Но другие. Чтобы подошва была толще. В-четвёртых, книжный. Купи новые книги. Но не про любовь. Вудхауза, если есть продолжение. Или ещё что-нибудь столь же лёгкое и блестящее… И что-нибудь вкусное.

— Пиццу?

— Поищи что-то новое. И десертов. На твой вкус.

— Это займёт полдня, — констатировала она.

— Именно. У меня сегодня настроение на одиночество, — солгал он, пожимая плечами. — А ты развеешься. Деньги бери как всегда.

Панси посмотрела на него с лёгким подозрением.

— Я до обеда не успею вернуться.

— Вот и отлично. Пообедай в каком-нибудь… ну, в кафе. Интересный опыт.

— А ты? Будешь есть свой больничный паёк?

— Если в супе будут плавать хоть какие-то узнаваемые куски. А так… у нас же оставалась ветчина?

— Да. Только, ради всего святого, не откусывай от всего куска…

— Вообще-то мне по статусу положено. Я же монстр, — хмыкнул Гарри.

— Настоящим положено. Ты — недоделанный. Так что будь добр, отрежь сколько тебе надо. И сыр тоже порежь.

— Но хлеб-то я могу отломить, а не резать?

— Ну так и быть — хлеб можешь отломить, но не кусать, — милостиво разрешила Панси. — И самое главное — не забудь принять зелья. Синий флакон до еды, жёлтый после. Помнишь?

— Конечно. А ты не забыла, что купить?

— Конечно, — вздохнула она, вставая. — Эпические драконы, толстые шлёпанцы, вкусности и лёгкое чтиво. Есть!

* * *

Рон Уизли вывалился из камина в гостиной на втором этаже ровно в одиннадцать. Он отряхивался от сажи, сияя, как рыжий фонарь.

— Где она? — прошептал он неестественно громким шёпотом.

— Избавился, как ты просил — закопал во дворе, — так же шёпотом ответил Гарри из кресла.

Рон захлопал глазами.

— Да шучу я, — сказал Гарри, поднявшись с кресла. Оно скрипнуло, освобождаясь от его веса.

Они обнялись — порывисто, по-дружески. Рон, похлопав его по массивной спине, наткнулся на косу. Он отстранился, развернул Гарри к себе спиной и свистнул.

— Ты похож на безумного викинга, — заявил он, разглядывая мелкие аккуратные косички на темени и длинную, перехваченную кожаным шнурком косу сзади.

— Это Паркинсон придумала заплетать, чтобы волосы не мешали и не путались, — сказал Гарри, проводя ладонью по необычной причёске.

Рон заметил футболку на Гарри, туго натянутую на широкие плечи:

— О, байк! Крутой волк в очках.

— Тоже Паркинсон купила. В каком-то магазине у маглов.

— Она сейчас где? — снова понизил голос Рон.

— Пошла за покупками к маглам. Ей нравится там шляться, это надолго.

— Это хорошо. А то, если она меня увидит, то сможет догадаться, кто ты. Гермиона мне голову снесёт.

— И мне, — мрачно согласился Гарри.

Они спустились на кухню. Гарри двигался осторожно, будто опасаясь задеть углы своим новым телом. Рон с размахом вытащил из складок мантии баллон сливочного пива и с грохотом поставил его на стол.

Гарри, ловко орудуя пальцами, которые стали цепкими, вытащил из шкафа две огромных стеклянных кружки. Рон разлил пенящееся пиво. Они устроились за столом напротив друг друга, и на несколько секунд воцарилось комфортное молчание.

— Как ты с ней вообще уживаешься? — наконец спросил Рон, отхлёбывая пиво. — Я думал, что через неделю она сбежит или ты её прикончишь.

Гарри хрипло рассмеялся, и звук был больше похож на покашливание.

— Было близко. В первые дни она отвечала мне только «да, мистер Смит» и «нет, мистер Смит». Я чуть не выл от злости. Хотелось тряхнуть её за плечи, чтобы хоть какая-то эмоция прорвалась.

— И что? Привык? — уточнил Рон, ставя бокал.

— Да нет. Она оказалась не железная. Взорвалась, как бочка с зельем, буквально от пустяка.

— Какого пустяка?

— Я сказал, что она ворует мой бекон. Ты бы видел её лицо! Орала, как я смею, что не потерпит обвинений и тому подобное. Я думал, она уйдёт.

— И дальше что?

— А дальше, — Гарри усмехнулся, — началась самая настоящая холодная война.

Рон, качая головой, отхлебнул пива:

— Наверняка она пыталась подсыпать чего в твой чай? Всё-таки Паркинсон.

— Не-а. Но язвила, как ядовитая змея. Каждое слово — как булавка острое.

— Слизеринка… — протянул Рон.

— Но я тоже не давал ей спуску. Однажды швырнул ей ложку в лоб. Она, змеюка, увернулась. И ещё проехалась по моей меткости. Говорит, если уж целиться, то не в стену.

— Невероятно. И вы так и живёте на ножах?

Гарри пожал массивными плечами.

— Да нет. После приступа мы как-то поговорили с ней. И она пожалела меня, что ли. Перестала приставать с диетой. Стала готовить мясо. Только Гермионе не рассказывай.

— Слово гриффиндорца, — Рон поднял руку, как клятву. — Что ж… рад, что вы с ней ужились. Хотя мысль о том, что Панси Паркинсон делает что-то полезное… у меня до сих пор мозг сводит от этого.

— Я сказал ей, что мне ничем не помочь, — тихо добавил Гарри, вертя кружку в руках. — Она как будто решила украсить мои последние дни… сделать их хоть немного нормальными.

Он не решился рассказать, как они танцевали с Панси. Это Рон уж точно не поймёт.

— Я уверен, что Гермиона найдёт средство, — убеждённо сказал Рон.

— Лишь бы Паркинсон так не думала, а то отберёт у меня ветчину. Кстати, есть хочу. От пива разыгрался аппетит. В холодильнике ветчина…

Гарри потянулся к холодильнику, его движения были плавными и даже грациозными для такой грузной фигуры. А Рон вспомнил, зачем пришёл:

— Ты слышал?! Про «Пушки Педдл»? ОН ПРОГЛОТИЛ!

— Я знаю, я слушал в прямом эфире, — усмехнулся Гарри, обнажая острые зубы. Он достал тарелку с ветчиной. — Я свалился со стула, когда это услышал.

— Я двадцать раз прослушал запись репортажа! Это же надо было так раззеваться!

— А Паркинсон поперхнулась водой и облила весь стол, — с нескрываемым удовольствием вспомнил Гарри. — Мы с ней по субботам слушаем все игры. Она тоже страстная болельщица «Холихедских Гарпий». Она ещё так мне снисходительно в начале игры: мол, меняй команду, а то будешь страдать потом. Ха-ха! Её команда продула!

Следующие два часа они провели разбирая матч поминутно, вспоминая старые школьные матчи, смеясь до слёз. На полчаса Гарри забыл, что он — Джеймс Смит, забыл про проклятие и новое тело. Он был просто Гарри, который с лучшим другом смеётся над идиотской и гениальной игрой.

Рон водил мокрым пальцем по столу, изображая схемы атаки «Пушек», когда Гарри вдруг насторожился. Его звериный слух уловил далёкий, но знакомый гул — зажигание камина на втором этаже.

— Она возвращается, — резко сказал он. — Через камин.

Расслабленность мгновенно сменилась у Рона полной боевой готовностью. Он вскочил.

— Я тебя провожу до двери, — прошептал Гарри, уже двигаясь к коридору. — Она ей не пользуется — не может, для неё выход заблокирован.

Рон кивнул и засеменил за ним. Гарри крадучись, с грацией крупного хищника, скользнул в прихожую. Мимолётное крепкое рукопожатие, скрип засова — и Рон выскользнул наружу в промозглый лондонский переулок. Гарри щёлкнул массивным замком. Через секунду в доме снова была тишина.

Они встретились у входа на кухню. Гарри схватил огромные сумки Панси. Они оказались лёгкими — она, конечно, применила к ним заклинание.

— Я нашла футболку с драконом неизвестной породы, — объявила она, заходя на кухню. — Маглы совершенно не разбираются в драконах.

Её взгляд скользнул по столу, заставленному пивными кружками, пустым баллоном и тарелками с остатками ветчины и сыра.

— Пиво? Тебе нельзя мешать с зельями! — воскликнула она.

— Это сливочное пиво. Его можно. Друг принёс. Ты лучше оцени, как я культурно резал ветчину ножом, а не рвал зубами.

— Мог бы сказать, что встречаешься с другом, а не гонять меня зря, — проворчала она, начиная разгружать сумки.

— Ничего не зря. Мне всё это нужно. И нам хотелось пространства, свободы…

— Ладно. Я понимаю, — неожиданно легко согласилась Панси, и в углу её рта дрогнуло подобие улыбки. — Хочешь посмотреть, что я купила?

За завтраком, сделав последний глоток чая, Смит попросил найти нотариуса:

— Мне понадобится нотариус. Магический. Можешь сегодня кого-нибудь найти и привести сюда? А сама потом куда-нибудь прогуляешься на пару часов.

Панси не стала спрашивать зачем. Наверняка он прислушался к её совету.

— Поняла. Сейчас же попробую организовать.

— А я пока для него сделаю временный пароль для камина.

Она отправила сову своей кураторше из отдела СосиЛапу, миссис Элберт, с кратким и ясным запросом: «Требуется нотариус для мистера Смита. Срочно! Вознаграждение за издержки гарантировано». Ответ пришёл быстро: в два будет некто мистер Барч, и сумма вознаграждения.

До двух часов Панси успела смотаться в Гринготтс, чтобы снять деньги, и заскочить в СосиЛап, чтобы передать их. Миссис Элберт очень обрадовалась, что она появилась в отделе (ведь нужно было отмечаться раз в месяц), и заставила подписать какие-то ведомости. Вернувшись, она успела выдать Смиту зелья и накормить его обедом.

— Как только он придёт, я исчезну на три часа. Хватит?

— Абсолютно.

Ровно в два в гостиной возник щуплый мужчина в безупречно серой мантии, с виду похожий на озабоченного ворона. Он молча кивнул Панси, молча проследовал за ней в кабинет к Смиту и молча закрыл дверь. «Немой как рыба», — с удовлетворением отметила про себя Панси.

У неё было три свободных часа. Она отправилась к маглам — не потому, что нужно было, а потому, что это стало её привычкой, маленьким бунтом против магического мира, который загнал их обоих в эту клетку.

Она бродила между полками супермаркета, складывая в корзину новое печенье и экзотический чай, и вдруг наткнулась на отдел с детскими товарами. Её взгляд зацепился за полку с настольными играми. Коробки были яркими, с дурацкими рисунками. Одна привлекла её внимание: «Золото Дракона! Дойди первым до пещеры с сокровищами!». На коробке был изображён упитанный, явно счастливый дракон, а игра сводилась к тому, чтобы кидать кубик и двигать фишку.

Идиотская, простая, совершенно бессмысленная игра, где не нужно думать о проклятиях, диетах и нотариусах, где всё решает слепая удача.

«Почему бы и нет?» — подумала Панси и, почти не раздумывая, сунула коробку в корзину. Это был новый способ занять вечер. И, возможно, посмеяться.

Когда она вернулась, нотариуса уже и след простыл. Смит сидел в гостиной в любимом кресле. Он выглядел спокойным.

— Всё устроилось? — спросила она, ставя сумки на пол.

— Идеально, — ответил он. — Что купила?

Панси вытащила из пакета коробку с драконьим золотом и поставила её на журнальный столик.

— Маглы продают странное. Нашла это. Правила простые: кидаешь кубик, двигаешь фишку. Кто первый доползёт до финиша, тот и победил. Можно попробовать как-нибудь, если будет совсем нечем заняться. Или если надоест читать про тупого Берти Вустера.

— Попрошу. Если у человека главная проблема — какой костюм выбрать в клуб: в ёлочку или полоску, не значит, что он тупой.

— Ну извини.

Смит взял коробку в руки, рассмотрел рисунок с ухмыляющимся драконом, потом посмотрел на Панси. Уголок его рта дрогнул.

— Выбрала подходящую тематику, — заметил он. — Дракон.

— Я не выбирала. Эта коробка сама бросилась в глаза. Как увидела дракона, решила — надо брать.

— Правильное решение, хотя дракон и беспородный, — он отложил игру в сторону. — Вечером попробуем. Посмотрим, кому сегодня улыбнётся удача.

После ужина Панси разложила коробку на столе в столовой.

— Правила просты до идиотизма, — объявила она. — Кидаешь кубик, двигаешь фишку. Первый, кто дойдёт до финиша, выигрывает. Никакой магии, кроме удачи.

Смит прищурился, пытаясь разглядеть мелкую сетку ходов и цифры на кубике.

— Для меня это всё нечитаемо, — проворчал он. — Дай-ка сюда.

Он достал палочку и небрежно ткнул в кубик. Тот вздулся, как на дрожжах, и стал величиной с кулак. Ещё одно движение — и игровое поле растянулось, заняв весь обеденный стол, превратившись в причудливую дорожку из ярких квадратов.

— Вот, — с удовлетворением сказал Джеймс. — Теперь можно играть.

Они выбрали фигурки: Панси — охотницу с луком, Смит — угрюмого тролля с дубиной. Потом Смит взглянул на свою фигурку, хмыкнул и легонько тронул её палочкой. Тролль не только вырос, но обзавёлся длиной косой и густыми бакенбардами. Панси ухмыльнулась и тоже увеличила свою фигурку, добавив своей охотнице высокомерно вздёрнутый подбородок и идеальную причёску.

Игра началась вяло. Первые ходы сопровождались лишь деловыми репликами: «Твой ход», «Шесть очков, хорошо». Но постепенно азарт начал разгораться.

— Отлично, кто-то спит на ходу, — саркастически протянул Джеймс, когда Панси выкинула «единицу» и её фигурка в очередной раз застряла на клетке «Сонный ручей».

— А некоторые тролли спотыкаются на ровном месте, — злорадствовала Панси, когда Смит выбросил «двойку» и его фигурка поскользнулась на нарисованной банановой кожуре.

Они смеялись. Сначала сдержанно, потом всё громче и свободнее. Джеймс — низким, раскатистым хриплым смехом, Панси — резким, но беззлобным. Когда фигурка Джеймса попала на клетку «Логово гоблина» и откатилась далеко назад, он чуть не зарычал от обиды. А Панси, чья фигурка в её ход попала на «Полёт на радуге» и умчалась далеко вперёд, не смогла сдержать торжествующего: «Кажется, изящество и стиль всё-таки побеждают грубую силу!»

Фигурки на столе ожили, превратившись в карикатурные версии их самих: надменная Панси и мрачный, но не лишённый обаяния тролль-Джеймс, упрямо бредущий к цели.

В тот вечер проклятие, диеты, нотариусы и всё остальное отступило куда-то очень далеко. Были только огромное игровое поле, кубик-булыжник, две смешные фигурки и их смех, греющий столовую гораздо лучше любого камина. Панси, задыхаясь от хохота после особенно эпичного провала Джеймса, вдруг поймала себя на мысли: она с удовольствием проводит с ним время. И это время, вопреки всему, было счастливым.

Весна в тот год была на редкость настойчивой и щедрой. Солнце, долго скрывавшееся за лондонской дымкой, наконец заявило о своих правах: оно не просто светило — оно ласкало стёкла, нагревало камни патио и заставляло распускаться даже самые упрямые почки в их заброшенном дворике. Тёплый, несущий запах влажной земли и чего-то молодого, зелёного ветер врывался в открытые настежь окна. Теперь Панси не приходилось с боем вытаскивать Смита на улицу — он сам искал потоки этого воздуха, грузно опускаясь в плетёное кресло, подставляя изменившееся лицо под ласковые лучи. В безоблачные дни, ровно в пять, когда день прогревался, они стали выносить во двор чай в красивой фарфоровой посуде, которую Панси нашла в буфете в столовой. Ритуал возник сам собой, тихий и немудрёный.

Их арсенал игр пополнился и классикой пабов — дартсом. Смит прикрепил пёструю мишень к широкому стволу старой яблони, как требовалось в правилах, а Панси начертила линию броска.

Панси ожидала комедии. Она представляла, как Монстр-недоделанный будет неуклюже швырять дротики, которые, пролетая мимо мишени, будут с треском втыкаться в забор. Первый же бросок развеял все её ожидания.

Смит взял дротик, и тот словно утонул в его ладони. Он, не торопясь, оценил его вес, подошёл к черте и занял стойку. И тогда случилось неожиданное. Смит не просто метнул дротик. Он выпустил его. Его движение не было резким или размашистым. Казалось, всё его грузное, неповоротливое тело на мгновение собралось в тугую пружину: лёгкий поворот локтя, почти незаметное движение запястья — и стальная игла с глухим удовлетворяющим «тхык!» вонзилась в самое яблочко двадцатки.

Панси замерла с открытым ртом.

— Это… было удачей, — заявила она, не в силах скрыть изумление. — Слепое везение.

Смит лишь хрипло фыркнул, подбирая следующий дротик. В его позе, в сосредоточенном на мишени взгляде читалась нечеловеческая, хищная собранность. Казалось, он не целился глазами — всё его существо, каждый мускул — чуял цель. Второй дротик воткнулся чуть левее. Третий вонзился рядом, замкнув маленький смертоносный треугольник в центре мишени.

— Ладно, ладно, Смит, не нужно выпендриваться, — проворчала Панси, чувствуя, как проигрывает соревнование ещё до его начала. — У тебя, я вижу, инстинкты работают лучше мозга.

Он повернулся к ней, и в его зелёных глазах вспыхнула озорная усмешка.

— Твоя очередь, Красотка. Покажи свой фирменный скандал из-за промаха.

— О, я покажу нечто более эффектное, — парировала она. — Я покажу тебе меткость.

Её броски были старательными, но не более. Дротики залетели на «пятёрки» и «десятки». После третьего броска она скривила губы, оценивая разброс.

— Очень метко, — с сарказмом произнёс Смит. — Главное достижение — ты попала в мишень все три раза. Ну как, сдаёшься?

— Никогда в жизни, — отрезала Панси. — Но в этой партии — признаю поражение. Только не думай, что это конец. Это разведка.

Второй заход был такой же бездарный. В третий раз вместо того, чтобы просто бросать, она спросила:

— Ладно. Как ты это делаешь? Этот твой… бросок без броска.

Он удивился, потом медленно, как бы подбирая слова для непривычной роли, начал объяснять. Про стойку. Про то, чтобы смотреть не на мишень, а сквозь неё. Он вставал позади неё, корректируя положение её локтя неловким прикосновением когтистой руки.

Игра превратилась во что-то новое. Он по-прежнему демонстрировал пугающую, звериную меткость, выбивая «яблочко» с пугающей регулярностью. Но теперь каждый её успешный бросок — попадание в «удвоение» или точное следование его совету — становился отдельной маленькой победой, которой он искренне и громко восхищался.

Только на следующий день они начали играть, считая очки.

— Опять в центр? Предсказуемо, — язвила она, когда его дротик вонзался в двадцатку. — Не мог бы ты для разнообразия попасть в ту ветку? Или в моё пошатнувшееся самомнение?

— Твоё самомнение, Паркинсон, непробиваемо, — хрипел он в ответ, и его смех звучал на весь двор. — А вот ты только что попала в шестнадцать. Видишь? Уже теплее.

Она понимала, что, возможно, никогда не обыграет его. Но это перестало быть главным. Главное — он был её странным, грубым, но бесконечно терпеливым тренером. А она — его единственным и самым упрямым учеником. Ему нужно было не просто побеждать. Ему нужно было делиться тем немногим, что у него ещё оставалось, — сноровкой, знанием, опытом.

В одной из своих магловских вылазок Панси наткнулась на нечто совершенно идиотское и гениальное одновременно — коробку «Твистер». На обложке весёлые маглы замерли в немыслимых позах на разноцветных кругах.

«Ещё один вызов. А если не получится — это рассмешит его до слёз», — подумала она, уже представляя, как массивный Джеймс пытается дотянуться до синего круга левой ногой.

— Нашла новое испытание, — объявила она после обеда, ставя коробку на стол. — Проверка на гибкость, координацию и чувство собственного достоинства. Последнее, уверена, будет безвозвратно утрачено в первые пять минут.

Смит взял коробку, вытащил коврик, и из его горла вырвался хриплый, заинтересованный звук. Повертел в руках пластиковую рулетку.

Панси прочитала правила. Они не поняли, как играть вдвоём без рулетки. Поэтому поколдовали над ней, чтобы она запускалась сама по их команде. Смит также использовал заклинание, которое озвучивало её.

Весна к тому времени уже вовсю хозяйничала во дворе, и трава под ногами была мягкой и упругой. Они расстелили огромное поле на весенней траве. Смит, конечно, увеличил его, чтобы вместиться самому. Круги стали размером с тарелку. Рулетку поставили на стол.

— Готов к позору? — сказала Панси, сбрасывая туфли.

Смит ответил лишь кивком, в его глазах загорелся азартный огонёк.

Игра началась.

— Мисс Паркинсон. Правая рука. Синий, — произнесла рулетка.

Панси легко дотянулась. Смиту выпало «Левая нога. Зелёный». Он также легко переступил.

Через несколько ходов они уже представляли собой картину, достойную лучших комиксов. Панси, изогнувшись в немыслимой позе, одной рукой упиралась в красный круг, другой — в жёлтый, а нога искала синий. Смит же напоминал запутавшегося в лианах медведя. Он стоял на двух руках и одной ноге.

— Левая… нога… жёлтый! — скомандовала рулетка Смиту.

Вторая нога замерла в воздухе в поисках жёлтого круга где-то за его спиной. Он попытался развернуться, пошатнулся, и его нога опустилась Панси прямо на спину, не сбив, но придавив.

— Эй! — закричала она, но не со злости, а со смеху. — Убирай свою лапу! Ты что, в самом деле медведь?

— Не могу! — булькнул он, тщетно пытаясь сохранить равновесие. — Она приклеилась!

Они оба рухнули на мягкий коврик, сплетённые в нелепый клубок рук, ног и смеха. Смит хохотал, трясясь плечами и выпуская из горла хриплые клокочущие звуки, по его глазам было видно — он смеётся до слёз. Панси, прижатая его рукой, билась в истерике, выкрикивая сквозь смех:

— Я же говорила! Чувство достоинства! Его нет! Мы его растоптали на этом проклятом коврике!

Они так и лежали на траве, глядя в весеннее небо. Смит медленно поднял руку и показал большой, чуть искривлённый палец вверх. Лучшая оценка.

В тот день во дворе пахло не только весной и травой, но и чистым, беззаботным весельем. Они поднялись, отряхнулись и сыграли снова. В этот раз они дали себе для команд рулетки прозвища вместо скучных мисс и мистер: Монстр-недоделанный и Красотка-непутёвая. Во второй раз победила Красотка.

— Я просто выбрал неудачное имя, — сказал Смит, — теперь я буду Ловкий Йети. И ловко победю тебя.

Но и в этот раз выиграла Красотка.

— Правильно тебя называть Неуклюжий Йети, — подзуживала она.

— В этот раз я буду Король Равновесия.

— А я — Гибкая Бестия.

В этот раз была ничья: они оба рухнули на мягкий коврик, сплетённые в нелепый клубок рук, ног и смеха.

Рулетка, оставленная без внимания, бормотала сама себе: «Правая рука, красный… Правая рука, красный… Я жду… Нетрудоспособная публика…»

Смит, всё ещё не в силах говорить, ткнул Панси пальцем в бок, заставив взвизгнуть.

— Знаешь что? — сказал наконец Смит, вытирая слёзы. — Эта рулетка — просто твоё второе «я». Такая же занудная.

— Я занудная? А кто принёс эту игру? Или хочешь поиграть в шахматы?

— Ни за что. Давай ещё один раунд.

Они сыграли ещё. И ещё. Пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая их смешные тени в розовый цвет. И даже когда они зашли внутрь, унося с собой коврик, в углах их ртов играли улыбки, а в памяти оставались нелепые позы и комичные падения.

А потом случился очередной приступ. И когда он отступил, оставив после себя лишь дрожь и свинцовую усталость, стало ясно — что-то изменилось бесповоротно. Горло, связки, что-то внутри… деформировалось, огрубело. Смит попытался что-то сказать, но вместо слов получилось только глухое хриплое мычание. В его широко распахнутых глазах мелькнула сначала паника, а затем — бессильная, всепоглощающая ярость. Он замолчал. По-настоящему.

Панси не позволила ни панике, ни ярости закрепиться. На следующий же день она вернулась из своих магловских странствий с покупками: набор ярких кубиков с буквами, «Скрабл» и детская магнитная доска с алфавитом. Она молча разложила это перед ним на столе, потом взяла палочку и увеличила буквы в несколько раз, пока они не стали комфортными для его зрения.

«Ч-А-Й», — сложил он на доске в первый вечер. И кивнул в сторону кухни.

Так они начали разговаривать. Отрывистыми словами на магнитной доске или выкладыванием букв на столе. «Х-О-Л-О-Д-Н-О». «СПА-СИ-БО». «ГАЗЕТА». Детские кубики он выкладывал на столе руками, магнитную доску они прикрепили к стене на кухне. Из ста фишек «Скрабла», хоть и увеличенных, иногда было трудно быстро выбрать нужную букву, и он постепенно научился невербально призывать её. Он просто смотрел на разбросанные буквы, и нужная сама скользила по столу и вставала на место. Когда букв не хватало, он стал делать копии.

Так у них и наладился новый, совершенно абсурдный способ общения. Панси говорила. А Смит отвечал — буквами. Она могла болтать без умолку, как радио, а он в это время неторопливо собирал ответ на магнитной доске.

Сначала это казалось неловким и медленным. Но очень скоро они нашли свой ритм. Она научилась делать паузы, давая ему время собрать мысль. Он стал реагировать быстрее и острее.

Вскоре он уже вовсю строчил целые фразы. «ПОВТОРИ ПОСЛЕДНЮЮ ГЛАВУ». Или: «ЭТОТ ЧАЙ НА ВКУС КАК ОДЕКОЛОН».

Иногда их диалог напоминал странное ток-шоу на одного слушателя. И одного читателя.

— Ну что, Йети, какой у нас сегодня план? Придумаем что-то героическое? — спрашивала она, разливая утренний чай.

Он, не отрываясь от своей тарелки, водил пальцем в воздухе, и к доске одна за другой прилипали буквы: «ГЕРОИЧЕСКИ СЪЕСТЬ КАШУ».

— Блестящая стратегия, — одобрительно кивала она. — А потом?

«ПОТОМ ПОБЕДИТЬ ТЕБЯ В ДАРТС».

— В твоих фантазиях, милый, — парировала Панси. — Я сегодня в ударе. Чувствую, поражу тебя в самое эго.

Их разговоры превратились в своеобразный дуэт. Красотка Непутёвая стала голосом их маленького мира, а Недоделанный Монстр — беззвучным писателем.

Они дочитали «Неизрекаемые заклинания». В те дни, когда Панси уходила по магазинам, Смит просил перед этим перечитать главы о заклинаниях, которые у него плохо получались или которые в первый раз ему показались бесполезными, и отрабатывал их, пока её не было.

Однажды в магловском торговом центре Панси присматривала юбку, перебирая вешалки, когда на груди у неё нагрелся фальшивый галлеон.

Не думая, она схватила первую попавшуюся юбку с вешалки, почти бегом направилась в примерочную, захлопнула за собой дверь и, бросив юбку на пол, крутанýлась на месте. Аппарировав в «Дырявый котёл», оттуда камином переместилась в дом Смита.

Она нашла его на кухне. Смит сидел на полу, прислонившись к шкафчику, и зажимал голову ладонями, как будто пытаясь удержать её от раскалывания.

— Всё, уже, всё, — выдохнула она больше для себя, подбегая к нему. — Сейчас.

Она подбежала к шкафчику и произнесла пароль.

— Фелицис пять, — чётко сказала она, и дверца щёлкнула.

Гермиона запретила ей говорить пароль при пациенте, но сейчас это было неактуально: Смит не смог бы его произнести.

Она поднесла к его губам флакон с алым зельем. Он с трудом, но проглотил. Потом противосудорожное. Панси помогла ему подняться, почти взвалив на себя его тяжесть, и довела до спальни. Уже там он выпил седативное. Укладывая, она машинально отметила: в этот раз его лицо и руки почти не изменились, не стали грубее.

— Спи, Монстр Недоделанный, — произнесла она.

Ей показалось, что он улыбнулся во сне.

В хорошую погоду Панси выносила во двор поднос, а он нёс колдорадио, и они пили чай под музыку. Из радио лились бодрые эстрадные песенки или задумчивые струнные квинтеты. Панси много болтала — о погоде, о глупых магловских товарах, о новостях из «Ежедневного пророка», — просто чтобы заполнить тишину, в которую он больше не мог ворваться со своей язвительной репликой.

Его немота не стала непреодолимой стеной. Она оказалась скорее тонкой прозрачной перегородкой, сквозь которую теперь проступали иные способы понимания.

В их странном мире, где время текло медленно и густо, игры стали не просто развлечением, а новым языком. Языком, на котором можно было говорить без единого слова.

Они наделили спецэффектами «Морской бой», придав им чисто магическую наглядность. Теперь, когда игрок попадал в цель, над клетчатым полем противника поднимался крошечный аккуратный столбик дымка — серого и едкого, как пороховая гарь. Панси при этом морщила нос и сварливо отмахивалась ладонью, будто разгоняя реальный дым.

А если корабль отправлялся на дно — наступал звёздный час их выдумки. Над полем раздавалось сочное, громкое «БУЛЬК!», а из самой клетки бил миниатюрный, с мизинец высотой, прозрачный фонтанчик. Он искрился на свету и рассыпался мельчайшей водяной пылью, оставляя на листке влажное пятно — могилу линкора или крейсера. В первый раз, когда Панси потопила его четырёхпалубный флагман, фонтанчик ударил с такой силой, что обрызгал Джеймса. Он фыркнул от неожиданности, а потом разразился беззвучным, трясущим всё его тело смехом, тыча пальцем в злополучную клетку, где ещё пузырилась вода.

Так, в полной тишине, разбитой лишь стуком кубика, сочным «бульком» и взрывами их собственного смеха, они продолжали воевать и странствовать по нарисованным мирам. Немота отняла слова, но подарила им целую вселенную мелких личных знаков, понятных только двоим. И в этом мире, где корабли тонули под весёлые фонтаны, а драконы охраняли сокровища под аккомпанемент хриплого смеха, не было места ни проклятию, ни отчаянию — только азарт настоящего момента, яркий, как весеннее солнце в каплях водяных брызг.

Иногда им не требовались никакие аксессуары для игры.

— Давай поиграем в красавицу и чудовище, — как-то заявила Панси, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки.

Джеймс лишь хмыкнул и развёл ладонями, мол, всё и так очевидно: он — гора мышц и шерсти, она — вся изящная и язвительная. Чудовище. Конечно же, он. И жестоко ошибся:

— Чур, я чудовище! — провозгласила Панси, перебивая его немой аргумент.

Она мгновенно вскочила, привстала на цыпочки, скрючила пальцы в подобие когтей и, громко топая, заковыляла в его сторону.

— Р-р-р! Сейчас я тебя поймаю, прекрасная принцесса! — прорычала она сквозь смех.

Джеймс отреагировал мгновенно. Его брови взлетели вверх в преувеличенном ужасе. Он издал короткий высокий звук, больше похожий на писк испуганного ёжика, чем на рык, и метнулся в сторону. Его массивное тело, способное сломать дверь, теперь юрко юлило за спинкой кресла. Он присел, делая себя как можно меньше, и выглянул одним глазом из укрытия, прижимая к груди дрожащую руку.

Панси, не сбавляя грохота, подошла к креслу.

— Чую, чую красоту! Иду есть!

Джеймс снова пискнул, перекатился на другую сторону и вскочил, на этот раз прикрывшись диванной подушкой, словно щитом. Из-за её края он бросал на неё взгляды, полные наигранного немого отчаяния, подрагивая плечами от сдерживаемого смеха. Это была неловкая, дурацкая, совершенно очаровательная пантомима испуга, где гигантский «красавец» тщетно пытался спастись от хрупкого «чудовища».

Панси сделала последний рывок. Джеймс, не в силах удержаться, выпустил из груди хриплый сдавленный хохот, уронил подушку и поднял руки в шутливой капитуляции. Она «набросилась» на него, ухватив за плечи, и они оба, спотыкаясь, рухнули на диван, сотрясаемые беззвучным и громким смехом соответственно. Игра была окончена. Чудовище поймало свою красавицу.

В другой раз, дочитав газету, она предложила сыграть в прятки.

Джеймс хмыкнул, выразительно оглядев своё массивное тело, а потом тесную гостиную, полную книжных шкафов и кресел. Жест был красноречив: «Я? Прятаться? Здесь?»

— А кто сказал, что будет легко? Прояви смекалку.

Он закатил глаза, но послушно встал. Панси повернулась к стене и быстро, нараспев, начала считать. На счёт «пятнадцать» она услышала за спиной осторожный скрип половицы и приглушённое довольное сопение.

«…Двадцать! Иду искать!»

Она обернулась. Комната казалась пустой. Тихая, солнечная, полная привычных вещей.

— Ой, куда же он подевался? — нарочито громко сказала Панси, крадясь по комнате. — Только что тут было одно лохматое грустное Чудовище…

За диваном было пусто. В шкафу — тоже. Она уже начала думать, что он всё-таки юркнул в камин, когда уголок зрения поймал странное. В тени шкафа за вертикальными линиями книжных корешков замерла одна лишняя, более широкая и лохматая вертикаль. Он применил заклинание маскировки.

Она прошла мимо него, делая вид, что не замечает. А он, пропустив её, на цыпочках (удивительно грациозно для своих габаритов) перебежал за диван.

— Ага! — воскликнула она, вскарабкавшись на диван и заглянув за спинку. — Пусто?!

За диваном никого не было. Только шторы у окна колыхнулись. Он стоял за ними, притворяясь гобеленом.

Панси медленно подошла к окну, изобразив растерянность. И вдруг резко обернулась — он был уже тут, прямо за её спиной, наклонив свою страшную добрую морду к её уху. Он не рычал. Он просто выдохнул ей в ухо тёплое, шумное «Хф-ф-ф».

Панси взвизгнула от неожиданности — и тут же расхохоталась. Она развернулась и уткнулась в его в плечо.

— Поймала! Сдавайся!

Он сразу сдался, подняв руки. А потом медленно опустил их ей на спину, обхватив её в объятия и осторожно прижимая к себе, тихо трясясь от своего беззвучного хохота.

Его глаза блестели озорством. Он тыкнул пальцем в неё — «Теперь ты!»

— Ладно. Закрывай глаза.

Он повернулся к стене и стал отстукивать счёт рукой.

Она присела за кресло, натянув на голову абажур от торшера. Это была гениальная маскировка.

Отстукивание закончилось, и она услышала его тяжёлую поступь по комнате. Потом шаги замерли. Долгая пауза. Она уже хотела выглянуть, как вдруг в двух сантиметрах от абажура раздалось громкое, сочное «БУ-У-У!»

Панси взвизгнула, абажур слетел. Он сидел перед ней на корточках, и всё его лицо светилось от торжества и веселья. Она, смеясь, шлёпнула его по плечу.

— Нечестно! Ты ж моё дыхание услышал!

Он отрицательно замотал головой и ткнул себя пальцем в нос, потом в воздух, изобразив преувеличенное обнюхивание. Мол, «я тебя унюхал!»

И оба расхохотались — она громко и звонко, он — беззвучно, всем своим трясущимся телом.

Они так и остались сидеть на полу, прислонившись спиной к креслу, плечо к плечу, отдуваясь после смеха. Игра в прятки закончилась ничьей. Но главный приз — этот чистый лёгкий смех, разгонявший тени в их доме, — был точно поделён пополам.

* * *

Луна была не просто полной — она была наглой, яркой, заливая двор серебристым, почти дневным светом. Панси ворвалась в спальню и, не говоря ни слова, взяла Смита за рукав.

Тот вопросительно хмыкнул и показал на кровать — он собирался ложиться спать.

— Иди за мной, — приказала она, и он позволил ей вывести себя на прохладный воздух.

— Смотри, — восхищённо произнесла она, указывая подбородком на ослепительный диск в небе.

На столике стояло колодорадио, которое они забыли занести в дом после чая. Покрутив ручку, Панси поймала какую-то тихую томную мелодию — саксофон и приглушённый фортепианный перебор.

Они сидели на скамье молча. Лунный свет смягчал всё: резкие черты его лица, тёмные круги под её глазами. Он сидел запрокинув голову, и его глаза, отражавшие лунный диск, казались бездонными. Звук словно доносился из другого измерения.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала Панси, глядя вверх. — Что она всегда одинаковая. Для всех. Для нас. Для Грейнджер и Поттера в Австралии. Странно, да?

Смит медленно кивнул, не отводя взгляда от неба. Из его горла вырвался низкий согласный звук, похожий на ворчание.

Саксофон смолк, и в эфир понеслась нахальная ритмичная мелодия. Панси встала и протянула ему руку.

— Танцуют все, Джеймс. Даже монстры. Особенно монстры.

Он смотрел на её руку, потом на своё неуклюжее тело, и в его глазах было отчаяние.

— Ну же, Монстр Недоделанный. Не заставляй луну ждать.

Он поднялся — медленно, тяжело — и принял её руку. Его ладонь была огромной и тёплой.

И они закружились. Вернее, это она кружилась, а он старательно переступал с ноги на ногу, стараясь не наступить ей на туфли, водя её по крошечному патио с осторожностью, трогательной в таком могучем существе.

Потом музыка сменилась на что-то медленное, с ритмом, похожим на биение спокойного сердца.

И что-то изменилось. Его первые шаги были такими же осторожными, но теперь в них появилась твёрдая уверенность. Он перестал просто водить её — он начал вести. Его огромная ладонь легла на её спину не просто для поддержки, а задавая направление: пол-оборота, шаг в сторону, едва заметная пауза. Он вёл с такой смертельной серьёзностью и осторожностью, будто опасаясь, что грубая сила может сломать эту хрупкую ночь. Он был ужасен и прекрасен в этой чудовищной, сосредоточенной нежности.

— Никогда не думала, что буду танцевать с… ну, с тобой… под полной луной, — прошептала она, положив голову ему на грудь.

В ответ он лишь издал мягкое хриплое клокотание — звук, который она уже научилась понимать как смех или глубокий вздох. Он крепко держал её, а она прижалась щекой к его груди, слушая странный, нечеловеческий ритм его сердца, и думала, что весна за окном — страшный обман. Всё вокруг расцветало. А он преображался в нечто хоть крепкое и мощное, но ужасно корявое. И её работа теперь заключалась не в том, чтобы бороться с этим, а в том, чтобы просто быть рядом.

Песня закончилась, сменилась трескучими ночными новостями. Они остановились, но не разомкнули объятий. Он держал её ещё несколько долгих секунд, потом осторожно отпустил.

Она отстранилась, и привычная маска слегка надменной собранности вернулась на её лицо:

— Пора спать.

Она выключила радио и взяла его в руки. Он мягко коснулся её плеча, заставив обернуться. Потом поднял руку и указал на небо, на луну. Потом поднял большой палец. Жест был ясен: «Спасибо за это».

Панси кивнула, уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Не за что.

Она ушла внутрь. Он ещё долго стоял во дворе один, глядя на холодный прекрасный диск, чувствуя на своей огрубевшей коже лёгкий невидимый след её прикосновения и эхо мелодии, которая уже стихла.

На кухне стоял густой запах запечённой с чесноком и розмарином курицы. Панси, сноровисто орудуя ножом и вилкой, разделывала золотистую тушку. Себе она положила на тарелку грудку и хрустящее крылышко. Смиту, сидевшему рядом и внимательно следившему за каждым её движением, она отрезала аккуратный кусок белого мяса.

Смит посмотрел на свою тарелку, потом на её, и издал низкое недовольное ворчание — звук, похожий на перекатывание камней. Он даже слегка отодвинул тарелку.

— Ладно, ладно, я пошутила, — засмеялась Панси, безошибочно расшифровав его немой протест. — Трактор неугомонный. Будут тебе твои ножки. Только посмотри, какая корочка! Прямо золотая.

Она ловко отсоединила сочную, покрытую хрустящей кожей ножку и переложила ему, потом вторую. Смит немедленно прекратил ворчать. В его позе появилось удовлетворённое, почти хищное внимание, пока он ждал, когда она закончит накладывать ему картошку.

Гермиона застыла на пороге, её чемодан с грохотом упал на пол. Она смотрела не на Панси, а на него. На его ещё более массивные плечи, на изменившийся разрез глаз, на густые бакенбарды, волосатую морду, странные косички.

Они её не ждали. Сообщение от неё пришло две недели назад: «Задерживаюсь. Архивы в Гейдельберге. Есть зацепка. Ещё месяц». Поэтому её стремительное появление посреди кухни заставило Панси вздрогнуть и уронить вилку. Смит лишь медленно поднял голову и замычал.

— Джейми? — её голос был тонким, почти срывающимся. Она сделала шаг вперёд, и тут её взгляд упал на тарелки. На золотистую куриную ножку на его тарелке. На сочную кожу. На кусок грудки на тарелке Панси. Мгновенно сменился вектор её шока.

— Что… что это? — прошипела она, обращаясь уже к Панси. В её глазах запрыгали опасные искры. — Что ты ему даёшь?

— Курицу, — холодно ответила Панси, поднимая вилку. Она чувствовала, как по спине бежит неприятный холодок. — Запечённую.

— Ему прописана строгая диета! Без жиров, без животных белков, только лёгкая пища и зелья! — голос Гермионы набирал громкость и высоту. Она подошла вплотную к столу, будто защищая Гарри собственной фигурой. — Ты что, не понимаешь? Каждый лишний раздражитель, каждая тяжёлая пища ускоряет процесс! Ты видела, что с ним происходит?!

— Я видела, что он чахнет на той смеси, что вы называете едой! — вскочила и Панси. Её собственная ярость, всегда тлеющая под спудом, вспыхнула в ответ. — Я видела, что он счастливее от куска нормальной еды, чем от всех ваших зелий, вместе взятых!

— Счастливее? — Гермиона истерически рассмеялась. — Ты называешь это счастьем? Посмотри на него! Он не может говорить, Паркинсон! Он мычит! И это случилось так быстро! А знаешь почему? Потому что пока я искала способ его спасти, ты тут… ты тут кормила его проклятие! Ты сама подлила масла в огонь! Ты ускорила всё это!

Смит попытался издать звук — низкий протестующий рык. Он ударил ладонью по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. Но это был лишь грохот. Не слова. Его ярость была беспомощной.

— Вон, — тихо сказала Гермиона, не отрывая взгляда от Панси. Всё её тело дрожало. — Немедленно. Собирай свои вещи и убирайся. Контракт разорван. Твои услуги больше не нужны.

— Вы не можете… — начала Панси, но Гермиона перебила её, и в её голосе зазвенела сталь настоящей власти.

— Могу. И делаю. Я его друг. Я несу за него ответственность. А ты — наёмный персонал, который саботировал лечение. Уходи. Пока я не вызвала авроров.

Панси стояла сжав кулаки. Она посмотрела на Смита. Он смотрел на неё, и в его глазах была буря — ярость, отчаяние, мольба. Но его язык не слушался. Он мог только мычать, хрипеть, бить кулаком по столу.

Без слова она развернулась и пошла наверх. Собиралась быстро, механически, суя в чемодан свои старые мантии и новые вещи, купленные у маглов. Её руки дрожали. В ушах стоял звон. «Ты виновата. Ты ускорила». Эти слова врезались в мозг как ножи.

Она спустилась вниз. Гермиона стояла у камина.

— Я… я хочу попрощаться, — глухо сказала Панси.

— Никаких прощаний, — отрезала Гермиона. Её лицо было каменным. — Ты сделала достаточно. Уходи. Больше ты здесь не появишься. Я сама займусь им.

Последний взгляд Панси метнулся за спину Гермионы. Она увидела лишь тень в дверном проёме, огромную и сгорбленную. И услышала один-единственный, заглушённый стеной звук — короткий, хриплый, похожий на стон.

Она взяла щепотку порошка из чашки на камине, шагнула в огонь и чётко произнесла: «Дырявый котёл!»

Зелёное пламя поглотило её. В гостиной дома воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Гарри Поттера и тихими вздохами Гермионы.

* * *

Первую ночь Панси провела в «Дырявом котле», в душной каморке под самой крышей. Она долго не могла заснуть, прислушиваясь к гулу голосов из зала — весёлому, чуждому, живому. Этот шум был её щитом от тишины, в которой немедленно возникали другие звуки: скрип его любимого кресла, тихое фырканье.

Наутро она пошла в Григоттс. С деньгами было отлично. Тройной оклад, который ей некуда было тратить, пока она работала на Смита, превратился в солидную сумму. Теперь это был её фонд независимости. Хватит на несколько месяцев безбедной жизни, если быть разумной. Она обменяла часть галлеонов на пачку магловских фунтов и вышла на шумные улицы Лондона, с наслаждением вдыхая сырой весенний воздух.

Она бродила без цели, купила в киоске газету и завернула в первое попавшееся кафе. За чашкой крепкого кофе и круассаном она изучала объявления и обдумывала план. Он был прост и прекрасен: месяц на то, чтобы прийти в себя. А потом найти работу. В кафе, книжном, цветочной лавке — где угодно, лишь бы среди обычных людей, которые не станут совать нос в её прошлое. Возвращаться в отдел СосиЛапу? Этот путь был отрезан раз и навсегда. Её новый мир был здесь, среди тех, кто не знал ни о Пожирателях Смерти, ни о тёмных проклятиях.

Она сняла комнату в недорогом отеле в Кенсингтоне. Первые дни наслаждалась каждым мгновением этой выстраданной обыденности: спала до полудня, часами сидела в кафе, бродила по торговым центрам. Купила новые туфли — удобные, для долгих прогулок. Вдумчиво прикидывала бюджет, читала вакансии, планировала будущее. Она строила новую жизнь — кирпичик за кирпичиком, и каждый шаг был немым вызовом тому магическому миру, который её отринул.

А потом, проходя мимо магазина игрушек, она увидела в витрине коробку с «Сокровищами Дракона». Ноги сами понесли её внутрь. Она купила игру, принесла в номер, разложила поле на полу… и замерла. Не смогла сделать ни одного хода. Просто сидела и смотрела на яркие клетки, пока в горле не встал тяжёлый, горячий ком.

Скучать? Нет. Она злилась. Злилась на него за его немоту в тот решающий момент. Злилась на себя за то, что позволила этим странным тихим неделям вплестись в неё, как плющ в стену. Она хотела вырвать этот плющ с корнем. Но оказалось, что он стал частью несущей стены. Без него что-то внутри скрипело и шаталось от ветра.

Она всё так же была полна решимости начать всё с нуля. Но по ночам, глядя в потолок своей независимой комнаты, она ловила себя на том, что прислушивается — не к шуму города, а к далёкому, воображаемому звуку тяжёлого ровного дыхания и тихого скрежета когтей по подлокотнику кресла.

Несколько раз за это время фальшивый галлеон, который она так и не сняла с шеи, нагревался. Ненадолго. Видимо, Грейнджер или врачи быстро купировали приступ. «Даже если и надолго, я бы всё равно не пошла», — сурово напоминала она себе. Пароль от камина наверняка сменили. Её там никто не ждал. Но галлеон с шеи она так и не сняла.

* * *

Гермиона почти не разговаривала с ним. Она действовала: давала зелья, поправляла подушки, кормила с ложки, потому что он отказывался есть. Ещё что-то измеряла артефактами и записывала, рисовала схемы и графики. Но не вела бесед — только отдавала распоряжения: «Ешь», «Пей», «Умывайся». Словно с утратой речи он утратил и способность понимать слова, и теперь с ним можно было обращаться только как с дрессированным животным.

Но это они ничего не понимали. Ни Гермиона с её магическими схемами и принудительными процедурами. Ни колдомедики, которые зачастили в дом. Даже Рон, чьи визиты стали ежедневными, смотрел на него как на жертву, которую нужно жалеть, а не как на Гарри, который просто стал другим.

Его понимала только она.

Он вспоминал.

Вспоминал не её колкости, а то, как она сияла от удовольствия, когда впервые пришла из магазина с курицей и вырезкой.

Вспоминал, как она бросилась ему на шею, когда по радио объявили победу «Холихедских Гарпий».

Вспоминал её руки, уверенные и твёрдые во время приступа, когда она вонзала иглу не колеблясь, чтобы прекратить его боль.

Вспоминал мелодию, под которую они танцевали под луной. Она не боялась тогда прижаться к его груди, слушая стук его сердца. Она просто была рядом.

Она постоянно была рядом.

Она видела в нём не героя, не жертву, не чудовище и не пациента. Она видела его. Джеймса Смита. Упёртого, злого, смешного в своём гневе, нелепого в своей немоте. Она принимала его таким и отвечала ему тем же — своей собственной колючестью, своим упрямством, своей странной, необъяснимой верностью.

И он прогнал её.

Нет. Её прогнали. Но он позволил это сделать. Не защитил, не отстоял. Не ворвался в гостиную, когда она хотела попрощаться, не оттолкнул Гермиону, не отобрал чемодан. Он — сильный, могучий Монстр Недоделанный — растерялся. Не остановил. Оказался самым что ни на есть настоящим законченным монстром.

Боль, которая теперь жила в нём, была острее любой физической. Это была боль от осознания, что он потерял единственного человека, который его понимал.

Он был теперь по-настоящему один. Не из-за проклятия. Из-за собственной глупости. Из-за того, что слишком поздно понял, что теряет. Спасения от проклятия не было, но оставалось человечность, с которой нужно было провести последние дни. Она была в хриплом смехе под луной, в ворчании из-за куриной ножки, игре в дартс. И теперь, лишившись и этого, ему оставалось только тихо превращаться в зверя.

Он писал, как привык переговариваться с Панси — буквами на магнитной доске, кубиками на полу, фишками из игры «Скрабл» на столе, — всегда одно и то же: «Верни её». Подводил к ним Грейнджер и тыкал в них когтем. Гермиона лишь гладила его по голове и говорила со вздохом: «Это невозможно, Гарри».

* * *

Он проснулся от голосов. Его чуткий слух выхватил их из тишины дома. Голоса были приглушёнными, доносились из коридора, прямо из-за двери его спальни. Гермиона. И… Джинни?

«Мы же пропустили прямой репортаж с матча в эту субботу! — пронеслось в голове. — Мы? — тут же опомнился Гарри. — Никаких "нас" уже нет…»

— …пока он спит, — настаивал чёткий голос Гермионы. — Постарайся не разбудить. Он уже не совсем адекватен, Джинни.

В голове у Гарри, затуманенной зельями, медленно крутилась одна мысль: «Джинни здесь. Почему»?

— Джинни, не тяни. Я не трогала тебя перед матчем, — продолжала Гермиона. — Сегодня, сейчас…

— Но я всё-таки не понимаю… — голос Джинни полон отчаяния. — У меня… с Дином… Это серьёзно.

— Самое главное — Гарри любит тебя. А ты вспомни свою любовь к нему. Поцелуй запустит обратную трансформацию.

— Я знаю, ты уже двадцать раз всё объяснила, — ответил усталый, напряжённый голос Джинни. В нём не было былой лёгкости. — Я… я просто не уверена, что это сработает.

— Это единственная надежда, Джинни! Другой у нас нет! Вспомни всё хорошее с ним.

— Ладно. Я пошла… — наконец сдавленно выдохнула Джинни.

Шаг. Ещё шаг. Гарри почувствовал знакомый, давно забытый запах — яблочного шампуня, полевого ветра, чего-то простого и далёкого. Запах Джинни, но теперь он был чужим, призрачным.

Гарри не шевельнулся, оставив дыхание тяжёлым и ровным. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

Она подошла к кровати, наклонилась. Её дыхание стало частым, прерывистым. Он чувствовал тепло её тела.

Джинни приблизила лицо, и её дыхание коснулось его кожи. Он застыл, забыв дышать. Сначала её губы лишь легко, неуверенно прикоснулись к его губам, будто проверяя почву, а затем прижались твёрже, совершив полный, глубокий поцелуй. В нём была привычная нежность, умение, даже тепло, но не было того трепета, что зажигает душу — только тяжёлое, безрадостное чувство долга и тихая щемящая жалость.

Гарри открыл глаза.

Джинни отпрянула с тихим вскриком, но затем пересилила себя, её рука потянулась вперёд, и её пальцы, дрожа, легли на его жёсткие волосы, нежно погладили.

— Привет, — выдохнула она, и в этом слове была бездна вины и жалости.

Он не ответил. Только смотрел на неё своими уже не вполне человеческими глазами. Она не выдержала взгляда, развернулась и быстро вышла.

Он снова закрыл глаза, отворачиваясь к стене. На его губах горело пятно от того пустого поцелуя. Ему было не больно. Было пусто. И в этой новой, окончательной пустоте у него возникла лишь одна странная ясная мысль: «Паркинсон ни за что не стала бы его целовать по приказу. Она бы его обозвала и шлёпнула по голове». И сейчас это казалось единственной правдой.

Кто-то подошёл к кровати. Он не пошевелился.

— Что же ты наделал, Гарри? Это же Джинни. Ты не мог разлюбить её. Не должен, — прошептала Гермиона за спиной.

Его злость вышла не взрывом, а морозным дыханием. От его протяжного свистящего выдоха по комнате прошла невидимая ледяная рябь. Это было последнее неизрекаемое заклинание, которое он учил, — «Дендри Кристали». Морозные узоры тут же покрыли стеклянные поверхности в доме: окна, дверцы шкафов, зеркала. И на каждом чётко проступило одно и то же: «Верни её».

Но и этого было мало. Гарри вскочил с кровати и ринулся на второй этаж к библиотеке. С полок, будто подхваченные невидимым ураганом, сорвались десятки фолиантов. Они не падали — взмывали в воздух с шелестом страниц, зависали в хаотичном облаке, чтобы затем обрушиться в коридор. Не беспорядочной грудой. Буква за буквой, как послушные солдатики, они выложили вдоль тёмного паркета неумолимую дорожку из слов: «ВЕРНИ ПАРКИНСОН» — от самого порога библиотеки и до гостиной.

И в тот миг, когда последняя книга легла на место, дикая боль, будто расплата за эту вспышку воли, скрутила его тело. Он рухнул, корчась в судорогах, под безмолвным взглядом ледяных и бумажных слов.

Она меня за муки полюбила,

А я её за состраданье к ним.

Шекспир, «Отелло, венецианский мавр»

Галлеон нагревался третий раз за день. Первые два сигнала были непродолжительными. Гермиона или колдомедики, наверное, быстро купировали приступ. Вечером галлеон нагрелся не импульсом, а длинной, неровной волной, которая то ослабевала, то разгоралась вновь, но не стихала. Панси сидела в кафе, мрачно жуя салат, и ждала, когда галлеон остынет. Вернувшись в номер, она старалась не замечать жгучее пятно на груди. Желание выбросить дурацкий медальон боролось в ней с упрямым чувством долга, который она, казалось бы, похоронила в себе. Когда через два часа жар не спал, а лишь усилился, она выругалась и резко дёрнула за шнурок. Медальон упал в ладонь, грея кожу.

«Это не твоя проблема, — сурово сказала она себе. — Это его врачи, его Грейнджер, его мир». И положив медальон на тумбочку, легла спать.

Утром первым делом она потянула к медальону руку и тут же отдёрнула её — он был горячий. «Колдомедики разберутся», — успокаивала она себя. Умывшись и одевшись, она собралась на завтрак, перед этим схватив галлеон — он обжигал пальцы. Сунув его в карман, она аппарировала прямо из номера в больницу святого Мунго.

В отделе таинственных болезней её встретили ледяной вежливостью. Молодая целительница за стойкой просмотрела список пациентов и безразличным тоном заявила, что никакого Джеймса Смита в их списках нет.

— Вы уверены? — Панси слышала, как её голос звучит резко, почти панически. — Тяжёлое проклятие, трансфигурация, специальная палата…

— Информация о пациентах конфиденциальна, — отрезала целительница, уже глядя куда-то поверх её головы.

Панси поняла. Или действительно не знали — что было маловероятно. Или получили указания. Лицо её застыло в маске холодного высокомерия. Она кивнула и развернулась, не проронив больше ни слова.

Она вышла на улицу, и дождь, мелкий и противный, тут же принялся мочить её волосы и новый магловский плащ. Отчаяние, острое и колючее, подступило к горлу. Она не знала, что делать. А галлеон в кармане всё пылал, безмолвно крича о чём-то плохом.

И тогда она аппарировала в «Дырявый котёл» к знакомому камину. Она стояла перед ним, глядя на холодную золу, и боролась с собой. Это было безумием. Унизительно. Но жар на груди не давал думать здраво.

— Гриффиндор пятьсот девяносто восемь, — прошептала она, бросая летучий порох.

Зелёный огонь поглотил её. Она вылетела из камина в гостиную дома Смита и тут же замерла, отряхивая пепел с рук в полной тишине. Никто не кричал, не бросался на неё с заклятьями. В доме было пусто и непривычно тихо. Гермиона забыла сменить пароль. Ирония ситуации была настолько горькой, что Панси фыркнула.

Она собралась двинуться наверх, к его комнате, но её взгляд упал на груду бумаг, наваленных на большой стол у окна. Видимо, Грейнджер устроила здесь свой штаб по возвращении. Сверху лежала тонкая папка. На обложке — ничего. Панси открыла её и прочитала заголовок: «Проклятие Иллириус. Обзор и прогноз». Ниже шло описание:

Illudere (лат.) / Illudo (лат., 1 л. ед. ч.) — означает «насмехаться», «обманывать», «играть (с чем-либо)», «вводить в заблуждение».

Клиническая суть: Проклятие является злой насмешкой над природой разумного существа. Оно не убивает, а методично искажает сущность жертвы, подменяя её звериной оболочкой. Физическая жизнь продолжается, но личность («Я») подвергается эрозии и окончательному стиранию. Это не смерть. Это иллюзия жизни — физически жертва жива, но её «я» постепенно стирается.

Панси перевернула страницу, её глаза пробежали по строчкам:

«…прогрессирующая инфернальная трансформация… деградация через утрату себя, не поддаётся купированию известными методами… продолжительность терминальной фазы точно ограничена и составляет ровно тридцать шесть месяцев с момента наложения…»

Панси замерла, перечитав последнюю фразу ещё раз. Три года. Ровно. Значит, её курица или зелья колдомедиков вообще ничего не решали. Всё было предопределено с самого начала. Она перевернула новую страницу, но не успела ничего прочитать — папку грубо вырвали из её рук. Она даже не заметила появления Гермионы.

— Ты? Как ты вошла? — Гермиона положила папку на место.

— Старый пароль ещё работал. Повезло, — ответила Панси и бросила взгляд на папку. — Кстати, интересное чтиво. Оказывается, ты знала, что это ровно на три года, что ни моя курица, ни ваши зелья ничего не изменят. Это неизбежно, как прибытие «Хогвартс-экспресса». И всё равно устроила показательную сцену, выгнав меня и не дав попрощаться?

— Перестань совать нос не в свои дела!

— Не мои дела? — Панси фыркнула, засунув руки в карманы, делая вид, что её не колышет. — Я его кормила. Умывала, читала ему. Смешила. И знаешь что? Он смеялся. Он мне доверился, он верит мне, поэтому — это как раз мои дела.

— Смешила она! Уход за больным — это не хиханьки! Это диета, зелья, упражнения. Через силу, через боль. Каждый день, каждый час!

Панси язвительно рассмеялась.

— Вы его мучили. Пресной овсянкой, диетой, зельями, которые не помогали, тюремными прогулками! — она сделала шаг вперёд, заставляя Гермиону отступить. — Ты не продлила ему жизнь, Грейнджер. Ты украла у него те крохи радости, которые в этой жизни оставались. Отняла у него последнее, что имело хоть какой-то смысл.

— Не смей так говорить! Ты нарушала режим!

— Какой режим, к чёрту?! — Панси повысила голос, вся её напускная холодность испарилась. — Режим для обречённого? Я дала ему пожить. Хоть немного. А ты ему даже этого не позволила. Потому что в твоих учебниках, — она ядовито ткнула пальцем в бумаги, — не написано, как быть просто человеком рядом с тем, кого не спасти. Написано только, как за ним наблюдать и записывать, как он превращается в зверя.

— Не строй из себя праведницу! Ты не имеешь права здесь быть! Особенно после того, что я узнала в Отделе Ограничений!

А, вот оно что.

— Интересно, что же тебе наговорили в твоём любимом отделе СосиЛапу?

— Что ты сказала?

— Как ты назвала отдел, так и сказала!

— Да? — Гермиона на секунду замешкалась, а потом воскликнула: — Не отходи от темы! Я узнала, что родственники двух последних пациентов написали на тебя жалобу за плохую работу.

Панси скривила губы.

— Да, было дело. Племянник Горинга хотел облапать меня, а получив отпор, тут же накатал жалобу. А мисс Уомпус считала, что я слишком хорошо забочусь о её дяде. Боялась, что он оставит мне пару галлеонов и её наследство уменьшится. Они все такие, эти «любящие семьи»: ждут смерти, а не выздоровления. Думают, все такие же алчные.

— А ты какая? — Гермиона вынула из кармана мантии свиток. — Вот что лежало у него в кабинете. Завещание. Всё, кроме небольшой части в фонд Хогвартса, переходит тебе, Панси Паркинсон. Удобно, да?

Панси растерялась.

— Я ничего не знала… Так вот зачем… Но я не просила… Мне не нужно…

Панси вспомнила: в тот день она так и ушла с фальшивым галлеоном и ключом. Она сунула руку в карман своего плаща и швырнула что-то на стол. Маленький серебряный ключ звякнул о дерево.

— Видишь? Ключ от его сейфа в Гринготтсе. И пароль я знаю. Если бы мне были нужны его деньги, я бы просто взяла их. А не ждала, когда завещание вступит в силу.

Она выдержала её взгляд.

— Где он сейчас?

Гермиона отвела глаза. В её позе появилась усталость.

— Он… преображение завершилось. Он на четырёх лапах. Мы перевезли его в хижину к Хагриду, в Хогвартс.

— Она же сгорела, — автоматически сказала Панси.

— Мы построили новую. Лучше прежней. — Гермиона вздохнула. — Но он… он не сможет там оставаться, если будет всё разрушать. Следующая остановка — Запретный лес. Если не успокоится. У него мощные выбросы магии. Смотри, что он натворил здесь…

Панси наконец оторвала взгляд от неё и огляделась. И заметила. Стёкла окон, зеркало над камином, даже стеклянная дверь шкафа — всё было покрыто густыми морозными узорами. Но это были не просто завитки. Это были слова, фразы, выведенные с пугающей чёткостью. «ВЕРНИ ЕЁ». «ОНА». «ПАРКИНСОН».

— Что это? — прошептала она.

— Стихийные выбросы магии. Я не могу их убрать, — голос Гермионы звучал беспомощно. — Такая сила…

— Это не выбросы, — перебила её Панси, всматриваясь в кристаллические буквы. Она узнала эти паттерны, она читала ему о них. — Это заклинания. Осознанные. «Дендри Кристали». Ледяное дыхание. Он их выучил. А ты… ты даже этого не поняла. Тупая дура.

Она не стала ждать ответа. Рванулась к камину, на ходу хватая пригоршню пороха.

— Ты куда? — крикнула ей вслед Гермиона.

— К нему! — бросила Панси и выкрикнула точку назначения: — Хогсмид!

Зелёный огонь сомкнулся над ней, оставив Гермиону одну среди морозных криков на стекле.

Панси бежала от Хогсмида до хижины Хагрида, не замечая ничего вокруг. Она увидела новое жилище великана, рванулась на крыльцо — и замерла, будто врезалась в невидимую стену.

У дома стояла грубо сколоченная, но крепкая будка, а рядом, на толстой цепи, лежал он — Монстр Недоделанный. Хотя это имя ему уже не подходило. В нём не оставалось ничего человеческого. Зверь. Перед ней лежал законченный чужой зверь, поросший темно-коричневой щёткой шерсти, с короткой взъерошенной гривой. Он положил тяжёлую голову на лапы, и в этой позе покорности было что-то окончательное.

Панси рухнула перед ним на колени, не в силах стоять.

— Джеймс… — её голос сорвался в шёпот. Рука сама потянулась, коснулась жёсткой гривы.

Он поднял голову. Из-под нависших клочьев гривы блеснули глаза. Зелёные. Все те же бездонные зелёные глаза, теперь утопающие в звериной личине. Взгляд был настолько полон немой животной скорби, что её сердце сжалось в тугой болезненный комок.

Она обвила его могучую шею руками, притянула к себе, прижала его голову к коленям и, вжав лицо в колючую гриву, не могла удержать рыданий. Она плакала — зло, безнадёжно, чувствуя, как слёзы оставляют тёмные дорожки на его шерсти, а её пальцы вцепляются в ошейник, будто пытаясь разорвать не цепь, а само это неумолимое проклятие.

Зверь пошевелился и издал хриплое клокотание. Этот звук, этот фирменный вздох. Это был Смит. Обезображенный, помещённый в чужую оболочку, но тот самый — умный, уставший, бесконечно одинокий. Слёзы испарились перед этой немой тоской. Она устроила его голову у себя на коленях и начала говорить, гладя его по гриве:

— Всё будет хорошо. Я заберу тебя отсюда. Ты не останешься на дворе, я же знаю, как ты ненавидишь пыльцу. Я заберу тебя домой. И каждый день буду готовить тебе ростбиф или курицу — с розмарином, с хрустящей корочкой. Ты будешь слушать про тупого Берти Вустера перед камином. А если у нас отберут дом и деньги, я сниму квартиру, я буду работать у маглов. Я заработаю и на аренду, и на мясо. Всё будет хорошо. Ты не будешь жить в лесу. Я не допущу.

Она наклонилась ближе, её шёпот стал твёрдым и безоговорочным, как клятва.

— Ведь я люблю тебя, Монстр Недоделанный.

И, не раздумывая, она поцеловала его в губы — шершавые, тёплые, совсем не человеческие.

Всё произошло тихо, беззвучно. Не было вспышки света или грома. Было ощущение, будто слой реальности надорвался.

Под её губами шершавая кожа стала вдруг горячей и… податливой. Панси отстранилась, глаза расширились. Тёмная шерсть на его морде будто таяла, втягиваясь внутрь, обнажая кожу. Грива растворилась в воздухе, превратившись в спутанную чёрную шевелюру. Мощные лапы вытянулись, стали руками и ногами. Массивная звериная грудная клетка сжалась, образовав торс человека — измождённого, исхудалого человека.

Цепь с глухим лязгом упала на землю, став просто куском бесполезного металла.

Панси, всё ещё стоявшая на коленях, не могла пошевелиться. Она смотрела, как на её глазах чудовище складывается в мужчину. Молодого человека с бледной кожей и резкими чертами лица. Её мозг отчаянно пытался соединить разрозненные детали в целое. Эти резкие брови. Этот упрямый подбородок. Знакомые, даже в худобе, черты…

Её взгляд упал на лоб. На тонкий шрам — извилистая линия, шрам, знакомый каждому волшебнику в магической Британии по газетным фотографиям и плакатам.

Молния.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Воздух вырвался из лёгких коротким беззвучным выдохом. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина.

Гарри Поттер?

Не Джеймс Смит. Гарри Поттер. Спаситель мира. Он лежал сейчас на её коленях, нагой и беспомощный, чью шерсть она только что гладила, в кого она… влюбилась.

Мир накренился. Края зрения поплыли, смывая хижину Хагрида, будку, цепь — всё, кроме бледного лица и того злосчастного шрама на его лбу. Мысли, чувства, вся её реальность с грохотом рухнула, не выдержав чудовищного, нелепого, невозможного парадокса.

— ПОТТЕР? — успела произнести она, и тёмная пелена накрыла её с головой.

Панси Паркинсон, не издав ни звука, мягко завалилась на бок, в изнеможении потеряв сознание рядом с тем, кого она никогда не думала назвать своим.

* * *

Мир вернулся к нему обрывками. Сначала — холод земли под бёдрами, колючая трава под спиной. Он смотрел на свои руки — исхудавшие, бледные, со знакомыми шрамами «Я не должен лгать».

Рядом лежала Панси. Без сознания, лицом в небо.

Он попытался встать, но мышцы, забывшие прямохождение, дрожали и не слушались.

— Гарри! О боже, Гарри!

Из-за угла хижины выбежала Гермиона. Её лицо сияло от ликования. Она рухнула перед ним на колени и схватила его за плечи.

— Ты… Ты вернулся! Это сработало! Я не верила, но… — её голос сорвался.

Она обняла его, согревая.

— Всё в порядке. Всё хорошо. Сейчас всё уладим, — заговорила быстро, она вытаскивая палочку. — В первую очередь нужно сообщить… Эспекто Патронум!

Серебристая выдра выпорхнула из кончика её палочки.

— Профессор Макгонагалл, Гарри Поттер жив, проклятие снято. Он у Хагрида. Немедленно аппарируйте с мадам Помфри. Ему требуется осмотр.

Выдра исчезла. Дверь хижины распахнулась.

— Гарри?! Клянусь бородой… — на пороге замер Хагрид, его глаза стали размером с блюдца. — Ёлы-палы! Рубаха! Вот!

Через мгновение огромная, пропахшая дымом и сеном рубаха накрыла Гарри, как палатка. Хагрид, всхлипывая, осторожно, двумя пальцами, поправил воротник.

— Не плачь, Хагрид, — прошептал Гарри. — Всё… всё в порядке.

Но он не чувствовал, что всё в порядке. Его взгляд снова вернулся к Панси.

— Она… — он кивнул в её сторону.

Хагрид, не раздумывая, осторожно, как младенца, поднял Панси на руки.

— Отнеси её в хижину, Хагрид, положи на кровать, — распорядилась Гермиона, уже отправив второго патронуса Рону с просьбой принести одежду. — Я приведу её в чувство, она просто в шоке, обычное Энервейт…

Она сделала шаг к хижине, но Гарри, поднялся на ноги, преградив ей дорогу.

— Не надо. Пусть её осмотрит мадам Помфри.

Гермиона застыла как вкопанная.

— Гарри, ты мне не доверяешь?

Гарри молча кивнул.

— Но почему, Гарри? Я не причиню ей вреда, Гарри! — в голосе Гермионы сквозили обида и удивление.

— Ты ненавидишь её! — его голос сорвался на крик.

— Когда я уезжала, ты ненавидел её даже больше, чем я! А теперь ты ненавидишь меня. Почему? После всего, что я сделала! Всё, что я делала, всё, всё было ради тебя!

— Ради меня? — Гарри задохнулся от горькой усмешки. — Ты выгнала единственного человека, который… который помог мне! Она давала мне жить, а ты лишила меня…

— Я пыталась спасти тебя! — её голос сорвался. — Я вернулась после месяцев поисков и увидела… это. Почти полную трансформацию. Я слишком долго тебя не видела, и перемены показались огромными. Ты не говорил, ел руками! И я увидела её… Ты же ненавидел Паркинсон! Я думала… я была уверена, что она мстит, что она издевается, ускоряя конец!

— Это же был закономерный результат проклятия. Или ты и Рона считаешь проклятым, потому что он ест курицу руками?

— Я… я испугалась. Не тебя, а того, что мы проигрываем, что теряем тебя навсегда. Я думала, что структура, режим, наука — это единственный способ не сдаться, — она бессильно выдохнула. — А она ломала все правила. И я увидела результат — тебя, потерявшего речь. Я связала одно с другим. Это была ошибка.

— Ошибка? — Гарри покачал головой. — Ты не разговаривала со мной. «Ешь». «Пей». «Иди мыться». Как с дрессированной собакой. А я имел право на несколько месяцев жизни, а не графика! На смех, на танцы, на жареную курицу! На то, чтобы меня обняли не потому, что я «вернулся», а потому что я — это я! Ты отняла у меня это. Ты отняла у меня её.

— Я не знала, что между вами что-то изменилось! Я думала — вы враги!

— Я же просил тебя вернуть её! Ты же видела сообщения. Ты же понимала, что я не совсем «ушёл».

— Я не могла поверить, что это всерьёз. Я думала, это она тебя научила и ты просто переставляешь знакомые буквы. И выбросы стихийной магии. Ты не мог сам… А в отделе ограничений мне выдали на неё характеристику — там три жалобы на неё. Три! Как я могла поверить, что ты мог хотеть её вернуть?

Он выдохнул, и из него, казалось, вышла последняя злость, оставив только усталость и печаль.

— Паркинсон, та самая злая, колючая Паркинсон, она видела меня. Злого, уродливого, нелепого. И принимала таким. А ты лечила проклятье, а не меня.

Гермиона замерла, словно впервые не зная, что сказать.

— Я… Я не хотела… Это была ошибка. Ужасная, чудовищная ошибка. Я вижу это сейчас. Гарри, прости меня. Прошу, пожалуйста, прости…

В её глазах застыли слёзы.

— Пойдём, Гарри, — тихо прохрипел Хагрид рядом.

Они не заметили, как Хагрид отнёс Панси в хижину и вернулся за ними.

— Внутри теплее. И… и девочка твоя там. Очнётся, увидит тебя… всё будет хорошо.

Гарри двинулся к дому, опираясь на великана. Гермиона осталась стоять.

— Гермиона, иди в дом, — позвал её Хагрид.

— Гарри… — окликнула она, и в этом одном слове был весь её страх потерять его навсегда, уже не от проклятия, а от собственной слепоты.

Гарри обернулся.

— Сможешь ли ты простить меня? — всхлипнула Гермиона.

Её вид — сломленная, несчастная, всё ещё его лучшая подруга, которая столько для него сделала и так чудовищно ошиблась, — разрывал ему сердце. Она действительно хотела как лучше.

— Я уже простил, Гермиона, — тихо сказал он. — Ведь это ты привела Панси в мой дом, хотя я ой как не хотел её видеть. Спасибо.

Он улыбнулся, его взгляд стал мягче. Кивнул ей, приглашая следовать за собой.

— Пошли. Скоро появятся Макгонагалл и Помфри. И Рон.

* * *

Сознание возвращалось к Панси медленно и неохотно, как сквозь толщу мутной тёплой воды. Сначала она ощутила под спиной непривычную твёрдость — не свой матрас в гостинице. Пахло дымом, лесными травами и чем-то древесным, уютным. Потом до неё донеслись голоса. Не ясные сразу, а сливающиеся в общий гул, из которого постепенно выплывали знакомые тембры.

Она заставила себя приоткрыть веки. Потолок над ней был бревенчатый. Она лежала на огромной кровати поверх лоскутного одеяла. Повернув голову, она увидела источник голосов.

В центре просторной хижины за огромным столом сидели пятеро. Гарри Поттер, одетый в чьи-то просторные штаны и рубашку, сидел к ней спиной, но она узнала его по чёрным вихрам на голове. Он сидел, обхватив кружку руками, и молча слушал. С одной стороны от него — Гермиона, с другой — взволнованный Рон Уизли, яростно жестикулирующий. Сбоку — профессор Макгонагалл, прямая как палка, с чашкой чая в изящно выгнутых пальцах. Возле очага над огнём склонился Хагрид.

— …А я сначала подумал, что это отложенный эффект! Джинни там, поцелуй…

Голос Уизли был полон восторга.

— Рональд, — тихо попыталась осадить его Грейнджер.

— Это даже лучше, что так сработало! — радостно продолжал Уизли. — Ты целый! Я уже отправил патронусов родителям. Они просто с ума сойдут! Надо это отметить, праздник же!

Панси не шевельнулась. Она превратилась в слух и зрение, пытаясь осмыслить эту картину. Гарри Поттер. Гарри Поттер. Он был здесь. Он сидел за столом, изредка кивал. И все они — Рон, Гермиона, даже Макгонагалл — сидели к ней спиной или полубоком, образуя тесный неразрывный круг. Круг, куда ей вход был заказан. Они были поглощены друг другом, этим долгожданным возвращением, своими планами и радостью. Она была невидимкой на гигантской кровати, случайным неловким приложением к этой идиллической сцене.

Чувство было острым и безошибочным: она здесь лишняя. Непрошеная гостья из другого, грязного мира, которая по недоразумению прикоснулась к святыне. Тяжёлый ком подкатил к горлу.

Она осторожно бесшумно приподнялась. Голова слегка кружилась, но ноги слушались. Никто не обернулся. Рон что-то рассказывал, размахивая руками, Гермиона улыбалась, Гарри слушал, глядя в стол. Панси, крадучись как вор, пересекла комнату к двери. Старая древесина скрипнула под её ногой, но смех Рона заглушил звук. Она нажала на железную скобу, выскользнула в прохладный вечерний воздух и плотно прикрыла дверь за собой.

Она сделала несколько шагов по двору, вдыхая запах трав и лесной сырости, не зная, куда идти, просто прочь.

— Панси!

Она обернулась. На крыльце стоял он. В простой рубашке, засученной по локти. На его лице читалась лёгкая растерянность.

— Ты куда?

— Домой, — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Сиделка тебе больше не нужна. Миссия выполнена. Нужно и честь знать.

Он спустился с крыльца и сделал несколько шагов к ней — медленно, будто боясь спугнуть.

— Значит, так? — в его голосе прозвучала странная нота — не то обида, не то поддразнивание. — Теперь, когда я не такой обаятельный зверюга? Я знаю, что уже не такой… эффектный. Но в душе-то я — всё тот же Монстр Недоделанный.

Панси фыркнула, невольно поддаваясь знакомому тону их старых перепалок.

— Какой же ты монстр, — буркнула она, глядя куда-то мимо него. — Так, монстрик.

Уголок его рта дрогнул.

— А ты всё такая же красотка непутёвая. Идеальное совпадение.

Это было настолько нелепо и настолько в их духе, что Панси не выдержала и рассмеялась. Коротко, сдавленно, но искренне.

На крыльцо вышли Рон и Гермиона. Гарри их не видел. Рон открыл рот, чтобы позвать его, но Гермиона дёрнула его за рукав, что-то шикнув, и он промолчал.

Гарри переступал с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями.

— Слушай, Панси… Я хочу попросить тебя кое о чём…

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула привычная ехидная искорка.

— Надеюсь, не выйти за тебя замуж? — пошутила она, продолжая веселиться.

И увидела, как он покраснел. Не просто слегка, а густо, до корней волос, явно и беспомощно. Он даже рот приоткрыл, но не нашёлся что сказать.

Смех на губах Панси растаял окончательно, сменившись внезапным обжигающим стыдом и неловкостью.

— О нет, — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Ты и правда… собирался сделать предложение? Боже, какая же я дура!

— Нет! — выпалил он, ещё больше краснея, если это было возможно. — То есть не «нет» в принципе… Не так сразу! Я… я хотел для начала пригласить тебя. На свидание. Если, конечно, ты… ну… не против.

Он стоял перед ней — знаменитый Гарри Поттер, победитель Тёмного Лорда, спасший весь магический мир, — и не мог связать двух слов, смущённо шаркая ботинком по траве.

— Я не против, — произнесла она.

И впервые за этот долгий невероятный день в её душе воцарилась не паника, не злость и не отчаяние, а странное, тихое, очень простое чувство. Чувство, что она наконец нашла своё место. И оно было здесь, во дворе хижины Хагрида, перед этим нелепым, смущённым, самым что ни на есть «недоделанным» героем.