Монстр и Красотка (гет)

Чиновница из отдела соблюдения ограничений и социальной интеграции лиц с альтернативной порядочностью (длинное название было придумано специально, чтобы его никогда не произносили целиком) перекладывала пергаменты. Казалось, в этом и заключалась вся её работа — перекладывать их с одного края стола на другой, пока у просителя не закончится терпение.

У Панси Паркинсон терпение не кончалось, оно закончилось ещё в прошлый раз. Сейчас же она ощущала лишь тяжёлую, свинцовую усталость, словно её залили бетоном.

— Вы не отработали последний месяц и бросили работу, — наконец произнесла миссис Элберт, её куратор. — Это уже четвёртое рабочее место за один год. Комиссия усматривает в этом отсутствие добросовестности.

— Когда уже успела собраться комиссия, — удивилась Панси, — я вчера только уволилась.

— Комиссия в моём лице, — строго сказала куратор. — И принимает, и увольняет наш отдел. Как вы можете сами уволиться без решения комиссии?

— Комиссия в моём лице вынесла решение — увольнение по собственному желанию по причине альтернативной порядочности племянника мистера Горинга, — съязвила Панси.

Она специально ввернула частичное название отдела — ещё неизвестно, кто тут с альтернативной порядочностью. Панси хорошо знала его название, несмотря на то что на двери в кабинет висела табличка лишь с аббревиатурой «Отдел СОиСИЛсАП». Все слизеринцы называли его «СосиЛапу» или просто «Соси» — здесь раздавали унизительные пособия и ещё более унизительные работы.

Куратор вопросительно на неё посмотрела.

— Нарушение профессиональной этики, — пояснила Панси, придав лицу выражение оскорблённой невинности. — С его стороны, разумеется.

Звучит солидно, куда лучше, чем «моральный урод ущипнул меня за зад, когда я склонилась над мистером Горингом, чтобы очистить его калоприёмник, мне пришлось выплеснуть его содержимое на мелкого пакостника». Чиновница не стала углубляться в этот вопрос и сказала:

— Факт в том, что на вас снова жалоба. Уже третья. Как и две предыдущие, она займёт почётное место в вашем деле.

— Я лишь выполняла свою работу. Слишком хорошо выполняла, видимо. — Панси почувствовала, как гнев подкатывает к горлу. — А вы знаете, каково это — ухаживать за больным, когда его родственники только и ждут, когда же он умрёт? Они видят во мне конкурента, потому что сами помешаны на наследстве. Моя вина лишь в том, что я продлевала жизнь их дядюшкам назло этим стервятникам.

— Это всё ваши слова.

— Кроме слов есть благодарность бывшего лежачего Джефсона, который перестал нуждаться в уходе благодаря мне и встал на ноги.

Куратор снова зарылась в бумаги. После минутного молчания она сказала:

— Похоже, она затерялась. Какая досада.

Панси пронзила её взглядом.

— Я начинаю думать, что зря так тщательно ухаживала за мистером Джефсоном. Будь я менее прилежна, до сих пор бы работала у него и получала зарплату.

— Мисс Паркинсон, не утрируйте, — предупредила миссис Элберт.

— Ладно, — выдохнула Панси. — Так где я могу работать дальше?

Чиновница отложила её дело в сторону.

— Увы, мисс Паркинсон. Клиентов на сегодня нет.

В случае, если отдел СОиСИЛсАП не мог обеспечить работой лиц, поставленных на учёт (тех, кого магическое общество предпочло бы забыть: жён, детей и самих Пожирателей, избежавших Азкабана), то предоставлял им мизерное пособие.

— Тогда я могу получить пособие? — спросила Панси.

— В пособии за этот месяц отказано по причине самовольного отказа от работы.

— Но я отработала две недели!

— Эти деньги идут в счёт погашения штрафа, назначенного за три жалобы.

Панси опустила голову. Это означало, что её путь лежал прямиком на улицу. Родной особняк с его высокими потолками и парком был давно конфискован. Если хозяйка не согласится подождать с оплатой жилья, ей действительно придётся «сосать лапу» или ночевать на мостовой.

— Может, есть что-то… неофициальное? — тихо спросила Панси, ненавидя себя за эту унизительную надежду.

— Неофициальное? — миссис Элберт фыркнула. — Моя должность заключается в том, чтобы следить за соблюдением ограничений, наложенных на вас, чтобы вы не занимались незаконной деятельностью, а не наоборот.

Дверь в кабинет распахнулась — на пороге стояла Гермиона Грейнджер. Выглядела она так, будто за минуту должна была решить три проблемы одновременно.

— Миссис Элберт, у меня срочное дело…

— Мисс Грейнджер, — куратор тут же расплылась в подобострастной улыбке. — Рада вас видеть. Чем могу помочь?

— Мне срочно нужна сиделка. Самая лучшая. Для… трудного пациента.

— Лучшая? Вы же понимаете, какой у нас контингент. Вам нужно в больницу святого Мунго…

— Там уже все отк… то есть у них нет свободных сиделок. Лучшая из имеющихся у вас… Я улетаю в Австралию, а Г… Джеймс Смит не может оставаться один.

Чиновница открыла новую папку. Панси сидела, стараясь не выдать своего присутствия. Грейнджер. Конечно, она не узнала бывшую одноклассницу. Панси изменилась — потускнела, осунулась. Куратор закрыла папку.

— Увы, у нас тоже нет свободных сиделок.

— Понятно. — После секундного молчания Грейнджер начала давить на Элберт. — Может, вы назовёте лучшую и её пациента? Я уговорю их, чтобы она помогала Смиту… У меня уже билеты в Австралию. На обратном пути я хотела заехать в Европу на месяц — провести кое-какие изыскания… Это важно!

— Я сейчас свободна! — сказала Панси.

Гермиона наконец заметила Панси. Её брови поползли вверх. Удивление сменилось холодным недоверием.

Миссис Элберт бросила на Панси быстрый оценивающий взгляд. В её глазах загорелась искра азарта бюрократа, нашедшего камень, чтобы убить двух птиц разом.

— А знаете, мисс Паркинсон — прекрасная кандидатура, — со сладкой улыбкой сказала миссис Элберт. — Она толковая. У неё хватает характера для трудных пациентов.

— Паркинсон? Вы предлагаете мне Паркинсон? — воскликнула Грейнджер, глядя на Панси так, будто та была слизняком на её башмаке.

— Именно. Она сейчас свободна. Опытная. Упрямая. И у неё есть благодарность от мистера Джефсона, вставшего на ноги исключительно её заботой.

Миссис Элберт, словно фокусник, вытащила из папки пергамент, который ещё пять минут назад не могла найти. Грейнджер взяла его в руки, пробежала глазами и положила на стол.

— Я не уверена, что это хорошая идея, — засомневалась она, не отводя от Панси холодного взгляда.

— Почему же? — спросила Панси. — Я недостойна менять подгузники вашему мистеру Смиту? Он будет оскорблён, если к нему будет прикасаться чистокровная ведьма?

— Нет, не поэтому, — смутилась Грейнджер. — Он… сложный. С ним ни одна сиделка не выдерживает дольше пары месяцев.

Панси встала. Гордо выпрямила спину. Внутри всё сжалось в комок от унижения и злости, но на лице — только холодная маска решимости.

— Я справлюсь, — сказала она твёрдо, глядя Грейнджер прямо в глаза. — У меня нет другого выхода. А когда нет выхода, приходится приспосабливаться. Я умею.

Она не стала упрашивать. Не стала что-то доказывать. Она просто констатировала факт. Факт своей отчаянной ситуации, который для Грейнджер был слабым аргументом, но для Панси — единственным козырем.

— Я же говорила, что она упрямая. И клиент у вас, как я понимаю, тоже не из простых. Может, они друг друга стоят, — обрадовалась миссис Элберт.

Гермиона смотрела на Панси, и в её глазах шла борьба: брезгливость, недоверие, но и острая, давящая необходимость. Ей был нужен кто угодно. Прямо сейчас.

— Хорошо, — выдохнула она наконец, словно делая себе хуже. — Ты будешь проживать в его доме.

Панси холодно взглянула на Гермиону:

— Предупреждаю, если ваш мистер Смит вздумает распускать руки, последствия будут исключительно магическими.

— Мистер Смит хоть и чудовище, но такого себе не позволяет! — Грейнджер чуть не поперхнулась собственными словами. — И как ты смеешь!

— А почему от него все бегут? — парировала Панси.

— Потом поймёшь. Я тебя тоже предупреждаю: одно неверное движение, Паркинсон… одно слово о его… состоянии… и Азкабан покажется тебе курортом. Ясно?

— Понятно, — кивнула Панси, чувствуя, как страх и надежда упали ей на плечи.

У неё не было выбора. У чудовища по фамилии Смит, похоже, тоже.

Комната тонула в предвечерних сумерках, и лишь пыльный луч света падал на плакат с мотоциклом, оставшийся единственным острым углом в этом вылизанном до стерильности пространстве. Когда-то Гарри затеял ремонт с мыслями о Джинни, о будущем, о нормальной жизни. Эти планы рассыпались в прах, когда стало понятно, что перед смертью Волдеморт поразил его неизвестным проклятием. Пока он медленно угасал в «Мунго», Гермиона, с присущим ей фанатичным упорством, довела ремонт до конца, командуя эльфами и чиновниками, словно генерал на поле боя. Она пыталась вовлечь его, таская в больницу кипы журналов по дизайну, но он полностью отдал ей всё на откуп, попросив лишь одно: оставить в спальне этот дурацкий плакат — молчаливый памятник другому пленнику, его крестному.

Шаги в коридоре заставили его насторожиться. Он узнал поступь Гермионы — быструю, решительную, но сейчас в ней слышалась неуверенность. Опять. Опять она пришла с каким-то своим планом, со своей надеждой, которую он уже не мог разделять.

Он пересел в кресло — не хотел, чтобы она застала его лежащим в кровати после очередного приступа. Заклинанием раздвинул шторы, заправить постель не успел — скрипнула дверь.

— Я уезжаю послезавтра. И пока меня не будет, с тобой будет сиделка.

Он фыркнул, и звук вышел хриплым, гортанным. Вот так. Очередная нянька. Очередная пара глаз, которая будет смотреть на него с ужасом и брезгливостью. Он повернул голову — с трудом: позвонки хрустели.

— Мне не нужна нянька. Я сам справлюсь.

Их старый избитый спор. Пока он борется, пока он не сдаётся, не позволяет себя обслуживать — он ещё человек. Как только он примет свою беспомощность, проклятие победит окончательно.

— Ты не можешь даже читать, Гарри. Что ты будешь делать? Пялиться в потолок? Скоро ты не сможешь держать даже ложку. Как ты будешь есть?

— Я буду есть руками! И вообще, к чёрту ваши супчики, овощи! Я хочу мясо!

— У тебя диета! Колдомедики считают, что эта диета замедлит твоё превращение.

— Но это не точно, они не могут определить проклятие и не могут знать, что мне полезно, что — нет.

— А как ты будешь мыться? Вести порядок в доме?

— Волшебством, — прошипел он.

Он встал и взмахом палочки заправил постель.

— Видишь? Не… калека. Я волшебник.

— Но твоя магия не работает во время приступов. Что, если проклятие уничтожит её совсем? — её голос дрогнул.

Он не хотел её жалости. Ничьей жалости.

— А с сиделкой проклятие остановится? — прошипел он, вкладывая в слова всю свою ненависть к этому телу, к этой комнате, к своей судьбе. — Нет. Так какая разница? Оставьте меня в покое. Все вы.

— Я же буду всё время представлять, как ты лежишь беспомощный в грязи и разрухе, если останешься один и без магии. Я не смогу уехать.

Вот так. Просто и ясно. Её самый большой страх и последний аргумент. Он отвернулся, глядя в размытое пятно окна.

— Ладно. Пусть… приходят. Всё равно… сбегут.

— Почему? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Почему ты так себя ведёшь? Почему всех отталкиваешь? Они же пытаются помочь!

Гарри издал гортанный звук, похожий на смех.

— Хотят… помочь? — Он медленно поднял свою руку ладонью вверх. Розовую, с толстыми волосатыми пальцами, заканчивающимися острыми, как шипы, ногтями. Руку, которая не могла удержать чашку. — Им… противно. Как… и всем. И… тебе.

Это была ложь. Гнусная отравленная ложь, которую он выплеснул, чтобы ранить её, чтобы оттолкнуть. Чтобы она наконец оставила его гнить в одиночестве.

Он видел, как она побледнела. Но не отступила.

— Не говори так. Никогда.

А вот Джинни отступила… Но ведь этого он и хотел, чтобы она ушла, была свободна, жила в радости, дышала свободно. Он ни о чём не сожалеет, зная, что она счастлива. А вот Рону было стыдно за сестру, и он почти перестал бывать здесь, пряча виноватые глаза.

— Я не отступлю, Гарри. Я буду искать способ тебя излечить, даже если ты уйдёшь в лес зверем. Я верну тебя. Но для этого мне нужно ехать. В Австралию, потом в Европу… Потерпи.

— Хорошо. Я не против.

— Ты только не кричи. Это Паркинсон.

Мир замер. Паркинсон? Паркинсон! Высокомерная ядовитая особа, которая семь лет смотрела на него как на грязь. Которая хотела его выдать Волдеморту. И теперь эта… эта будет видеть его вот таким? Уродом? Калекой? Он видел уже мысленную картину: Панси Паркинсон, склонившаяся над ним с тем же выражением брезгливого превосходства, что и в школьные годы.

— Ты… ты сошла с ума, — он с трудом выжал из себя слова. — Чтобы она что — фотографии для «Пророка» делала? Она же сдаст меня газетчикам! Представляю заголовки: «Истинное лицо Поттера».

— Она не знает, что это ты, и не узнает — ты сильно изменился. Для неё ты Джеймс Смит. Ходить будет через камин, я ей дам пароль, чтобы по адресу она не догадалась. И я возьму с неё обет молчания.

— Но почему она?

— Как и у нас, у неё нет выбора. Её лишили всего. Она будет работать, потому что иначе ей не на что жить.

— Нет. Ни за что! — он ударил кулаком по спинке кресла.

Она настаивала. Он рычал отказ. И тогда она применила запрещённый приём.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тихим и страшным. — Я остаюсь.

Что?!

— Что «хорошо»? — его собственный голос прозвучал сипло и потерянно.

— Я остаюсь. Отменяю поездку. Никакой Австралии. Никаких архивов в Европе. Никаких поисков.

— Ты понимаешь, что это нечестно? Это шантаж…

— Да. Но у меня нет другого выхода. Я остаюсь здесь, чтобы лично подавать тебе суп и помогать принимать ванну.

Гарри смотрел на Гермиону. Он хорошо знал её, знал её суть — упрямство, граничащее с безумием, и бесконечную, изматывающую преданность. Она не уедет. Она откажется от поездки к родителям, которых едва вернула, от своего исследования в Европейских библиотеках — его последней надежды на то, что кто-то где-то знает ответ. Она останется здесь, в этой затхлой комнате, и будет смотреть, как он медленно превращается в животное.

Она жертвовала всем. Родителями. Его последним шансом на спасение. Ради его гордыни. Ради его глупого, бесполезного упрямства.

Он не мог этого допустить.

— Ладно.

Слово сорвалось с его губ само по себе как тихий выдох капитуляции.

Она подняла на него глаза, а он не мог смотреть на неё. Он уставился на свои руки, превращающиеся в лапы, на эти уродливые нечеловеческие пальцы.

— Ладно. Пусть приходит… Паркинсон.

Он видел, как с её плеч свалилась тяжесть.

— Спасибо, — прошептала она.

Но он не мог сдаться без боя. Не полностью. В нём закипела новая ярость — ярость загнанного в угол зверя, который решил отыграться на том, кого приведут к нему в клетку.

— Но предупреди её… — он поднял на Гермиону взгляд, — что я не буду с ней церемониться. Если она думает, что предыдущим было плохо… она ещё не знает, насколько я могу быть мерзким, когда стараюсь.

Пусть приходит. Пусть попробует. Он сделает так, что её работа станет для неё адом. Это была последняя территория, которую он мог защитить. Его право быть монстром.

— Она упрямая. И у неё нет выхода. Она… приспособится. Но, пожалуйста, всё-таки постарайся не доводить ситуацию до крайней стадии, — попросила Гермиона.

— Кровопролития не будет, обещаю. Всё будет в рамках закона.

Она вздохнула, но в её глазах читалось облегчение.

— Ты шутишь — значит, всё будет хорошо. Я тебе верю.

— Убирайся, — мягко сказал он, отворачиваясь обратно к своему окну. — Готовься… к поездке.

— На кухне ужин. Пойдём, я помогу тебе поесть суп.

— Спасибо. У меня ещё не совсем лапы, и рука крепко держит ложку. Вот с кофейной чашкой беда — палец не пролазит в ручку.

— Всё равно тебе кофе нельзя.

— Спасибо. Утешила, — ответил Гарри.

Гермиона лишь кивнула. Спорить было не о чем. Затем она шагнула вперёд, на мгновение прижалась щекой к его перекошенной спине и быстро вышла, словно боялась, что если задержится ещё на секунду, то никогда не уедет.

Гарри сел в кресло. Он только что подписал себе очередной приговор. Но ради того, чтобы она уехала, чтобы у неё был шанс найти спасение, которого он для себя уже не ждал, он был готов терпеть даже Панси Паркинсон. Даже её. Он снова будет играть роль монстра. Для него это теперь было так же естественно, как дышать.

На кухне его ждал ужин — что-то протёртое и зелёное. Он поднял бульонницу двумя руками, отпил из неё и тут же выплюнул в раковину — как всегда, недосоленная противная жижа. Он вылил всё до капли, чувствуя детскую удовлетворённость от этого маленького акта вандализма. Съел хлеб с сыром, запив чаем со сливками, и схрумкал яблоко вместе с косточками. Он не мог выходить в таком виде, не мог купить себе нормальную еду. Диета. Кормят его бурдой, а потом удивляются, почему он такой раздражительный.