Лихорадка (гет)

Двадцатое января 1843 года. Светало. Первый робкий луч ткнулся в высокое окно барского дома, в ту самую комнату, где Александр Николаевич Волконский готовился к утренней трапезе.

Дверь в спальню отворилась с тихим скрипом. В проёме возник Тимофей Иваныч с подносом. На нём, аккуратно расставленные, дымились чашка с овсяной кашей, пара белых сухарей и стакан чаю с лимоном.

— Александр Николаевич, потрудитесь откушать, — камердинер поставил поднос на стол около постели. — Силы надобно восстанавливать.

Барин заглянул в тарелку, нахмурился. Каша была бледной, жидковатой.

— Мы разорились и теперь на завтрак едим обойный клейстер?

Тимофей Иваныч, поправляя край скатерти, оставался невозмутим.

— Каша на воде-с, Александр Николаевич. По предписанию. Иван Алексеевич изволили разъяснить: после такого жара, как у вас, молоко в желудке свернётся, как простокваша. Потому — вода, сухари, чай.

Александр выдохнул и молчаливо взял в руки ложку.

— Как самочувствие ваше? — поинтересовался Тимофей Иваныч.

Александр, зачерпнув варева, пожал плечами.

— Пока не упал — считается, что стою?

Тимофей Иваныч слабо кивнул.

— А где наш эскулап и его... медицинское светило? Не слыхать их сегодня.

Камердинер взглянул на барина, не меняя выражения лица.

— Иван Алексеевич с дочерью с раннего утра отбыли. Помещик Евдокимов приболел, настойчиво просил приехать. Иван Алексеевич — доктор-то хороший, чуткий. Вернутся к вечеру с лекарствами, коли ничего непредвиденного.

— Отбыли? — Александр поднял бровь, изображая полное равнодушие, затем отпил чая, смывая с языка вкус пресной каши. — Ну и прекрасно! Наконец-то в доме воцарится благословенная тишина. А то эта девка… вечно скрипит половицами, шуршит платьем. Мельтешит, глаза мозолит. Спасу от неё нет.

— Мельтешила-с. Всю ночь. Три раза подходила, лоб щупала, питьё подносила. Спать, видно, почти не ложилась. А под утро и вовсе с отцом поехала, откусив всего сухарь да чаю испив холодного. Так что мельтешила, можно сказать, изо всех своих сил.

Он произнёс это без упрёка, с каким-то усталым уважением к факту.

Александр замер с ложкой на полпути ко рту. Он посмотрел на белые сухари, аккуратно разложенные на полотенце, и почувствовал, как в горле встал неудобный ком. Образ нарисовался перед ним, словно наяву: тёмная комната, скудный свет от свечи, и она — усталая, в том же платье, склонившаяся над ним.

Александр сглотнул ком, но тот не уходил. Собственный голос вдруг прозвучал чуждо:

— Работа это её. Так ведь? За это платят.

— Работа, так работа, Александр Николаевич, — подтвердил Тимофей, наливая в стакан свежей воды из графина. — Только работа бывает разная. И цена за неё тоже. И меряется она не столько рублями, сколько…

Он запнулся, подбирая слово.

— …сколько куском собственного покоя, что ли. За деньги такое не купишь. Это либо есть, либо нет.

Он выпрямился, отодвинул поднос и взглянул на барина.

— Вы кашу-то доешьте, а то остынет совсем. И попейте. Воды пить велели много.

Тимофей вышел, оставив дверь приоткрытой.

Александр сидел, уставившись в тарелку с остывающей, неприглядной кашей.

После завтрака барин сбросил с себя одеяло и встал. Ноги дрожали, но держали. Он накинул на себя шлафрок, потёртый на локтях, и вышел из спальни.

Бродить по коридорам родового дома в такое время было непривычно. Обычно он просыпался ближе к полудню, когда жизнь здесь уже кипела своим, не зависящим от него порядком. Сейчас же тишина казалась зловещей.

В гостиной, однако, жизнь была уже более насыщенной. У камина, в кресле, сидел его отец, Николай Петрович Волконский, погружённый в чтение газеты. Рядом, на козетке, вышивала его мать, Софья Михайловна. Картина была настолько мирной и безразличной к его недавним страданиям, что у Александра на мгновение перехватило дыхание от обиды.

— Саша? Поднялся наконец-то? — отец отложил газету, сняв с переносицы очки. Его оценивающий взгляд скользнул по бледному лицу сына.

— Здравствуйте, папенька, маменька, — Александр поклонился, чувствуя лёгкую нелепость от этой натянутой атмосферы.

— Подойди, сядь, — мягче сказала мать, откладывая пяльцы. — Как самочувствие? Доктор Иван Алексеевич говорил, что болезнь легко отступит от молодого тела. Но надо беречься.

— Доктор... да, — бессмысленно повторил Александр, опускаясь в кресло напротив отца. Жар от камина приятно ложился на лицо.

— Выздоравливаю. Спасибо за попечение, — произнёс Александр, глядя на огонь.

Николай Петрович взял со столика табакерку.

— Попечение — это когда о деле думают, а не о балах да картах, — сказал он, неторопливо беря щепотку табака. — Тебе, Саша, двадцать пять годков. Пора за ум браться.

«Вот оно», — подумал Александр. «Началось».

— Чем же мне заняться, папенька? — спросил он, прищурившись. — Управлять имением? Так вы сами говорили, у меня к цифрам душа не лежит.

— Душа не лежит у него! Слышала своего сына, Софья? — Николай Петрович стукнул пальцами по ручке кресла. — А к чему душа-то лежит, позволь спросить? К шампанскому? К игре в карты до пяти утра? К тому, чтобы чужих жён на глазах у всего света изводить?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Александр почувствовал, как уши наливаются жаром не от тепла камина.

— Николай, не горячись, — тихо, но твёрдо вмешалась Софья Михайловна. — Сашенька. Слухи уже неприятные. Ты губишь не только свою репутацию, но и…

— Это сплетни, маменька, — Александр отмахнулся. — Свет всегда ищет, на кого бы брякнуть.

— Где дым, там и пожар, — отрезал отец. — Пора остепениться. Пора жениться. На хорошей, из приличной семьи девушке. Возьми долю управления в наших делах. Голова у тебя светлая, когда захочешь. Пора стать мужчиной, а не ветреником на содержании у отца.

— Стать мужчиной? — в голосе Александра впервые прорвалось раздражение. — По-вашему, мужчина — это тот, кто женится по расчёту?

— Это зрелость! — вспылил отец. — Браку по расчёту Господь поможет.

— Зрелость? Господь? — Александр вскочил, и слабость от болезни куда-то пропала, сгорев во вспышке гнева. — Задыхаюсь от вашей зрелости, папенька!

Софья Михайловна вскрикнула, прижав руку к груди.

— Саша!

— Маменька! — он повернулся к ней, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Вы хотите, чтобы я надел фрак, сел за конторку и стал тихим, примерным господином с женой в кружевах и пятью отпрысками? А если моя душа просит… чувства, наконец, а не выгодной сделки?

Отец побагровел от гнева.

— Ты говоришь как мальчишка, которому скучно! Чувства ему подавай! Твои поэты-кутежники довели бы страну до ручки в месяц! Жизнь — не романс!

— Не романс? — его голос, сорвавшись, прозвучал надломленно в натопленной гостиной. — Бухгалтерская книга? Свод приличий? Подсчёт душ? Что есть жизнь, папенька?

Александр махнул рукой и резко повернулся. Не глядя на родителей, он зашагал к двери.

— Саша! Куда ты? — позвала мать испуганно.

Отец, провожая сына молчаливым взглядом, остановил мать, рвущуюся к отпрыску.

— Софья! Пусть идёт.

Александр выскочил в коридор, и там, как по злому умыслу судьбы, из прихожей навстречу ему вышла горничная с охапкой свежего белья. Она посторонилась, но столкновение было неизбежно. Один из накрахмаленных воротничков упал на пол. Барин даже не заметил. Он шёл прямо в прихожую, срывая с вешалки первый попавшийся под руку сюртук — толстый, пахнущий лошадьми и дымом. Натянул его. Схватил первую пару сапог, на два размера больше. Не застёгиваясь, рванул тяжёлую дубовую дверь наружу.

Ледяной воздух ударил в лицо. Александр гулко выдохнул, но не остановился и на скользких ступенях крыльца едва не сбил с ног Екатерину.

Катя, закутанная в тёмный тёплый плащ, отшатнулась, сжимая в пальцах знакомый потёртый саквояж отца. Видимо, вернулась раньше, чтобы привезти лекарства.

— Александр Николаевич? — удивлённо произнесла девушка, рассматривая одетого не по погоде барина. — Вы чего же это… на улице? Вам нельзя…

— Отстаньте! — вырвалось прежде, чем он успел подумать. Барин отмахнулся от неё как от назойливой мухи. — Оставьте меня, ради Бога.

Александр шагнул в сторону сада, в рыхлый, нетронутый снег, глубокий по щиколотку. Холод немедленно пробился сквозь сюртук и великоватые сапоги, но он почти не чувствовал его. Шёл упрямо, ломая хрупкий наст, оставляя за собой грубый, неровный след.

Прошло несколько тяжёлых ударов сердца, столько же яростных вздохов и выдохов. Потом Александр услышал сзади другой звук — лёгкий хруст. Оборачиваться не стал, был слишком зол.

Через двадцать шагов, у заснеженной вишни, он всё-таки не выдержал и обернулся.

Катя шла за ним. Медленно, осторожно ступая по его следам, чтобы не провалиться в глубокий снег. Саквояжа в её руках уже не было — она, видно, оставила его у двери.

Катя не звала его, не пыталась догнать. Она просто шла. Как шла бы за внезапно сорвавшейся с привязи собакой, потерявшейся в метель.

Это молчаливое преследование взбесило Александра окончательно.

— Чего вы идёте?! — крикнул он ей через плечо, и его голос сорвался на морозе. — Я же сказал — отстаньте! Или вам за каждым решившим подышать приказано бегать?

Катя не ответила сразу. Она подошла ближе, продираясь через снег, и остановилась так близко, что он увидел снежинки на её ресницах и лёгкую дрожь губ.

— Хотите стать ледяной садовой скульптурой, Александр Николаевич? Это, конечно же, в вашем стиле… поэтично-романтичном.

Эта неожиданная ирония обожгла его. Хрупкая девушка, без тени кокетства, к которой он привык, отвечала ему как равному.

— О, — выдохнул Александр. — В таком случае поставьте меня лицом к фасаду. Чтобы отец каждое утро, глядя в окно, вспоминал, как довёл сына до ледяного венца.

Катя покачала головой. Её волнистая прядь выбилась из-под платка, тут же покрываясь инеем.

— Не думаю. Вы бы стояли к дому спиной. Из принципа.

Александр хотел ответить что-то язвительное, в своём стиле, но вдруг замолк и скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь от накатившего холода.

Катя вздохнула.

— Дайте руку.

— Чего? — он отпрянул.

— Руку. Я хочу оценить степень вашей глупости в градусах.

Александр нелепо протянул ей ладонь, как девица на балу.

Катя сняла свою перчатку, и её тонкие, удивительно тёплые пальцы обхватили его ледяную кисть.

Барин, не думая, ответил на это движение — его пальцы жадно сжали её руку. Александр не отпускал. Смотрел на их сплетённые пальцы: его — синеватые, крупные, её — маленькие, тёплые. А потом поднял взгляд на девичье лицо.

Катя не отводила глаз. Она изучала его внимательно, с любопытством, рассматривала перекошенное от холода лицо, посиневшие губы.

— Ну что, доктор? — прошептал Александр, боясь разбить этот момент звуком своего всё ещё хриплого голоса. — Какой диагноз?

— Диагноз? — Катя не отпускала его руку. — Сложный. Острое состояние. Осложнённое полным отсутствием здравого смысла.

— А лечение? — спросил барин тихо, почти смиренно, растянув губы.

Катя взглянула на него, и в её глазах что-то дрогнуло — может быть, тень улыбки, а может, просто отблеск снега. Она открыла рот, чтобы ответить, но…

— Александр Николаевич! Екатерина Ивановна! Что там случилось?

Резкий, тревожный голос камердинера разрезал хрупкую тишину, повисшую между ними.

Катя моментально отдернула руку и опустила взгляд, в котором промелькнуло нечто похожее на испуг и стыд, словно она поймала саму себя на чём-то недозволенном.

Александр почувствовал, как по его спине пробежала волна досады. Этот миг — странный в своей откровенности — был разрушен.

— Идём, Тимофей Иваныч! — хрипло крикнул Александр в сторону крыльца, где вырисовывалась озабоченная фигура камердинера. — Не волнуйтесь.

Непривычное опустошение окутало его грудь.

Александр повернулся и зашагал к дому, уже не оглядываясь на Катю. Она последовала за ним на почтительной дистанции, подбирая промокший подол платья. Всё вернулось на круги своя: он — взбалмошный барин, она — помощница лекаря. Только отпечаток её пальцев на его руке жёг кожу, напоминая о минувшем странном перемирии.

На крыльце их встретил Тимофей Иваныч.

— Потрудитесь переодеться, Александр Николаевич, — произнёс он строго, подавая барину тёплую шинель. — А вам, Катерина, спасибо. Я уж думал, он в пруду провалился. Растопит любой лёд своим гневом.

— Растопит лёд, да… — тихо, всё ещё не поднимая глаз, ответила Катя и, кивнув, прошла в прихожую.

Александр, скидывая промокший сюртук, проводил её взглядом. Та самая стена, которую ему удалось на миг пробить, снова выросла, и теперь казалась выше и неприступнее.

Вечером того же дня у Александра снова поднялся жар.