Лихорадка (гет)

Двадцатое января 1843 года. Светало.

Первый робкий луч ткнулся в высокое окно барского дома, в ту самую комнату, где Александр Николаевич Волконский готовился к утренней трапезе.

Дверь в спальню отворилась с тихим скрипом. В проёме возник Тимофей Иваныч с подносом.

На нём, аккуратно расставленные, дымились чашка с овсяной кашей, пара белых сухарей и стакан чаю с лимоном.

— Александр Николаевич, потрудитесь откушать, — камердинер поставил поднос на стол около постели. — Силы надобно восстанавливать.

Барин заглянул в тарелку, нахмурился. Каша была бледной, жидковатой.

— Мы разорились и теперь на завтрак едим обойный клейстер?

Тимофей Иваныч, поправляя край скатерти, оставался невозмутим.

— Каша на воде-с, Александр Николаевич. По предписанию. Иван Алексеевич изволили разъяснить: после такого жара, как у вас, молоко в желудке свернётся, как простокваша. Потому — вода, сухари, чай.

Александр выдохнул и молчаливо взял в руки ложку.

— Как самочувствие ваше? — поинтересовался Тимофей Иваныч.

Александр, зачерпнув варева, пожал плечами.

— Пока не упал — считается, что стою?

Тимофей Иваныч слабо кивнул.

— А где наш эскулап и его... медицинское светило? Не слыхать их сегодня.

Камердинер взглянул на барина, не меняя выражения лица.

— Иван Алексеевич с дочерью с раннего утра отбыли. Помещик Евдокимов приболел, настойчиво просил приехать. Иван Алексеевич — доктор-то хороший, чуткий. Вернутся к вечеру с лекарствами, коли ничего непредвиденного.

— Отбыли? — Александр поднял бровь, затем отпил чая, смывая с языка вкус пресной каши. — Ну и прекрасно! Наконец-то в доме воцарится благословенная тишина. А то эта девка… вечно скрипит половицами, шуршит платьем. Мельтешит, глаза мозолит. Спасу от неё нет.

— Мельтешила-с. Всю ночь. Три раза подходила, лоб щупала, питьё подносила. Спать, видно, почти не ложилась. А под утро и вовсе с отцом поехала. Так что мельтешила, можно сказать, изо всех своих сил.

Он произнёс это без упрёка, с каким-то усталым уважением к факту.

Александр замер с ложкой на полпути ко рту. Он посмотрел на белые сухари, аккуратно разложенные на полотенце, и почувствовал, как в горле встал неудобный ком. Образ нарисовался перед ним, словно наяву: тёмная комната, скудный свет от свечи, и она — усталая, в том же платье, склонившаяся над ним.

Александр сглотнул ком, но тот не уходил. Собственный голос вдруг прозвучал чуждо:

— Работа это её. Так ведь? За это платят.

— Работа, так работа, Александр Николаевич, — подтвердил Тимофей, наливая в стакан свежей воды из графина. — Только работа бывает разная. И цена за неё тоже. И меряется она не столько рублями, сколько…

Он запнулся, подбирая слово.

— …сколько куском собственного покоя, что ли. За деньги такое не купишь. Это либо есть, либо нет.

Он выпрямился и взглянул на барина.

— Вы кашу-то доешьте, а то остынет совсем. И попейте. Воды пить велели много.

Тимофей вышел, оставив дверь приоткрытой.

Александр сидел, уставившись в тарелку с остывающей, неприглядной кашей.

После завтрака барин сбросил с себя одеяло и встал. Ноги дрожали, но держали. Он накинул на себя шлафрок, потёртый на локтях, и вышел из спальни.

Бродить по коридорам родового дома в такое время было непривычно. Обычно он просыпался ближе к полудню, когда жизнь здесь уже кипела своим, не зависящим от него порядком. Сейчас же тишина казалась зловещей.

В гостиной, однако, жизнь была уже чуть более насыщенной.

У камина, в кресле, сидел его отец — Николай Петрович Волконский, погружённый в чтение газеты. Рядом, на козетке, вышивала его мать — Софья Михайловна. Картина была настолько мирной и безразличной к его недавним страданиям, что у Александра на мгновение перехватило дыхание от обиды.

— Саша? Поднялся наконец-то? — отец отложил газету, сняв с переносицы очки.

Его оценивающий взгляд скользнул по бледному лицу сына.

— Здравствуйте, папенька, маменька, — Александр поклонился, чувствуя лёгкую нелепость от этой натянутой атмосферы.

— Подойди, сядь, — мягче сказала мать, откладывая пяльцы. — Как самочувствие? Доктор Иван Алексеевич говорил, что болезнь легко отступит от молодого тела. Но надо беречься.

— Доктор... да, — бессмысленно повторил Александр, опускаясь в кресло напротив отца. Жар от камина приятно ложился на лицо.

— Выздоравливаю. Спасибо за попечение, — произнёс Александр, глядя на огонь.

Николай Петрович взял со столика табакерку.

— Попечение — это когда о деле думают, а не о балах да картах, — сказал он, неторопливо беря щепотку табака. — Тебе, Саша, двадцать пять годков. Пора за ум браться.

«Связал несвязуемое», — подумал Александр. — «Началось».

— Чем же мне заняться, папенька? — спросил он, прищурившись. — Управлять имением? Так вы сами говорили, у меня к цифрам душа не лежит.

— Душа не лежит у него! Слышала своего сына, Софья? — Николай Петрович стукнул пальцами по ручке кресла. — А к чему душа-то лежит, позволь спросить? К шампанскому? К игре в карты до пяти утра? К тому, чтобы чужих жён на глазах у всего света изводить?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Александр почувствовал, как уши наливаются жаром не от тепла камина.

— Николай, не горячись, — тихо, но твёрдо вмешалась Софья Михайловна. — Сашенька. Слухи уже неприятные. Ты губишь не только свою репутацию, но и…

— Это сплетни, маменька, — Александр отмахнулся. — Свет всегда ищет, на кого бы брякнуть.

— Где дым, там и пожар, — отрезал отец.

— Пора остепениться. Пора жениться. На хорошей, из приличной семьи девушке. Возьми долю управления в наших делах. Голова у тебя светлая, когда захочешь. Пора стать мужчиной, а не ветреником на содержании у отца.

— Стать мужчиной? — в голосе Александра впервые прорвалось раздражение. — По-вашему, мужчина — это тот, кто женится по расчёту?

— Это зрелость! — вспылил отец. — Браку по расчёту Господь поможет.

— Зрелость? Господь? — Александр вскочил, и слабость от болезни куда-то пропала, сгорев во вспышке гнева. — Задыхаюсь от вашего беспокойства, папенька!

Софья Михайловна вскрикнула, прижав руку к груди.

— Саша!

— Мама!

Александр повернулся к ней, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Вы хотите, чтобы я надел фрак, сел за конторку и стал тихим, примерным господином с женой в кружевах и пятью отпрысками? А если моя душа просит… чувства, наконец, а не выгодной сделки?

Отец побагровел от гнева.

— Ты говоришь как мальчишка, которому скучно! Чувства ему подавай! Твои поэты-кутежники довели бы страну до ручки в месяц! Жизнь — не романс!

— Не романс? — его голос, сорвавшись, прозвучал надломленно в натопленной гостиной. — Бухгалтерская книга? Свод приличий? Подсчёт душ? Что есть жизнь, папенька?

Александр махнул рукой и резко повернулся. Не глядя на родителей, он зашагал к двери.

— Саша! Куда ты? — позвала мать испуганно.

Отец, провожая сына молчаливым взглядом, остановил мать, рвущуюся к нему.

— Софья! Пусть идёт.

Александр выскочил в коридор, и там, как по злому умыслу судьбы, из прихожей навстречу ему вышла горничная с охапкой свежего белья. Она посторонилась, но столкновение было неизбежно. Один из накрахмаленных воротничков упал на пол. Барин даже не заметил. Он шёл прямо в прихожую, срывая с вешалки первый попавшийся под руку сюртук — толстый, пахнущий лошадьми и дымом. Натянул его. Схватил первую пару сапог, на два размера больше. Не застёгиваясь, рванул тяжёлую дубовую дверь наружу.

Ледяной воздух ударил в лицо.

Александр гулко выдохнул, но не остановился и на скользких ступенях крыльца едва не сбил с ног Екатерину.

Катя, закутанная в тёмный тёплый плащ, отшатнулась, сжимая в пальцах знакомый саквояж отца. Видимо, вернулась раньше, чтобы привезти лекарства.

— Александр Николаевич? — удивлённо произнесла девушка, рассматривая одетого не по погоде барина. — Вы чего же это… на улице? Вам нельзя…

— Отстаньте! — вырвалось прежде, чем он успел подумать. Барин отмахнулся от неё как от назойливой мухи. — Оставьте меня, ради Бога.

Александр шагнул в сторону сада, в рыхлый, нетронутый снег, глубокий по щиколотку. Холод немедленно пробился сквозь сюртук и великоватые сапоги, но он почти не чувствовал его. Шёл упрямо, ломая хрупкий наст, оставляя за собой грубый, неровный след.

Прошло несколько тяжёлых ударов сердца, столько же яростных вздохов.

Потом Александр услышал сзади другой звук — лёгкий хруст. Думать о том что кто-то за ним поплелся не стал, был слишком зол.

Через двадцать шагов, у заснеженной вишни, он всё-таки не выдержал и обернулся.

Катя шла за ним.

Медленно, осторожно ступая по его следам, чтобы не провалиться в глубокий снег. Саквояжа в её руках уже не было — она, видно, оставила его у двери.

Катя не звала его, просто шла. Как шла бы за внезапно сорвавшейся с привязи собакой, потерявшейся в метель.

Это молчаливое преследование взбесило Александра окончательно.

— Чего вы идёте?! — крикнул он, и его голос сорвался на морозе. — Я же сказал — отстаньте! Или вам за каждым решившим подышать приказано бегать?

Катя не ответила сразу. Она подошла ближе, продираясь через снег, и остановилась так близко, что он увидел снежинки на её ресницах и лёгкую дрожь губ.

— Хотите стать ледяной садовой скульптурой, Александр Николаевич? Это, конечно же, в вашем стиле… поэтично-романтичном.

Эта неожиданная ирония обожгла его. Хрупкая девушка, без тени кокетства, к которой он привык, отвечала ему как равному.

— О, — выдохнул Александр. — В таком случае поставьте меня лицом к фасаду. Чтобы отец каждое утро, глядя в окно, вспоминал, как довёл сына до ледяного венца.

Катя покачала головой. Её волнистая прядь выбилась из-под платка, тут же покрываясь инеем.

— Не думаю. Вы бы стояли к дому спиной. Из принципа.

Александр хотел ответить что-то язвительное, в своём стиле, но вдруг замолк и скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь от накатившего холода.

Катя вздохнула.

— Дайте руку.

— Чего? — он отпрянул.

— Руку. Я хочу оценить степень вашей глупости в градусах.

Александр нелепо протянул ей ладонь.

Катя сняла свою перчатку, и её тонкие, удивительно тёплые пальцы обхватили его ледяную кисть.

Барин, не думая, ответил на это движение — его пальцы жадно сжали её руку. Александр не отпускал. Смотрел на их сплетённые пальцы: его — синеватые, крупные, её — маленькие, тёплые. А потом поднял взгляд на девичье лицо.

Катя не отводила глаз. Она изучала его внимательно, с любопытством не присущим сиделке.

— Ну что, доктор? — прошептал Александр. — Какой диагноз?

— Диагноз? — Катя не отпускала его руку. — Сложный. Острое состояние. Осложнённое полным отсутствием здравого смысла.

— А лечение? — спросил барин тихо, почти смиренно.

Катя моргнула, и в её глазах что-то промелькнуло — может быть, просто отблеск снега. Она открыла рот, чтобы ответить, но…

— Александр Николаевич! Екатерина Ивановна! Что там случилось?

Резкий, тревожный голос камердинера разрезал хрупкую тишину, повисшую между ними.

Катя моментально отдернула руку и опустила взгляд, в котором промелькнуло нечто похожее на испуг и стыд, словно она поймала саму себя на чём-то недозволенном.

Александр почувствовал, как по его спине пробежала волна досады. Этот миг — странный в своей откровенности — был разрушен.

— Идём, Тимофей Иваныч! — хрипло крикнул Александр в сторону крыльца, где вырисовывалась фигура камердинера. — Не волнуйтесь.

Непривычное опустошение окутало что-то в области груди.

Александр повернулся и зашагал к дому, уже не оглядываясь на Катю. Она последовала за ним на почтительной дистанции, подбирая промокший подол платья. Всё вернулось на круги своя: он — взбалмошный барин, она — помощница лекаря. Только отпечаток её пальцев на его руке жёг кожу, напоминая о минувшем странном перемирии.

На крыльце их встретил Тимофей Иваныч.

— Потрудитесь переодеться, Александр Николаевич, — произнёс он строго, подавая барину тёплую шинель. — А вам, Катерина, спасибо. Я уж думал, он в пруду провалился. Растопит любой лёд своим гневом.

— Растопит лёд, да… — тихо, всё ещё не поднимая глаз, ответила Катя и, кивнув, прошла в прихожую.

Александр, скидывая промокший сюртук, проводил её взглядом. Та самая стена, которую ему удалось на миг пробить, снова выросла, и теперь казалась выше и неприступнее.

Вечером того же дня у Александра снова поднялся жар.