Лихорадка (гет)

Конец января 1843 года. День ясный, морозный. Время — около трёх часов пополудни; обед в барском доме давно окончен, а до вечернего чая — ещё целая вечность скуки.

Александр Николаевич Волконский слег от жара. В спальне, где царила смесь роскоши и беспорядка, его обмякшее тело не желало принимать действительность, корчилось от лихорадки и одиночества. На резном комоде — пустые бутылки и оплётки от сигар. На стене висела пара дуэльных пистолетов, на полу, рядом с кроватью, валялся смятый номер журнала с закладкой на стихах Лермонтова.

Воздух в комнате был спёртый, простыни пропахли потом и табачным дымом, а кресло — дорогим одеколоном.

Дверь в спальню со скрипом отворил старый камердинер и, кивнув доктору, впустил того. Александр, полулёжа на шёлковых подушках, приподнялся на локте. Его взгляд, мутный от хвори, скользнул по фигуре доктора и тут же, с интересом, уцепился за девушку рядом с ним.

— А-а! Уже гробовщика прислали! Тимофей Иваныч, что же вы? Я ведь захворал, а не умер!

Камердинер даже бровью не повёл.

— Александр Николаевич, это ваш новый врач, Иван Алексеевич, и дочь его… Катя. По воле вашего отца присланы. Будьте благоразумны, не гоните, помогут.

Тимофей Иваныч повернулся к доктору и вполголоса добавил:

— Это он не бредит, характер у него такой. Дурной.

Доктор, Иван Алексеевич, человек сутулый, в стареньком, но чистом сюртуке, шагнул вперёд. Молча поставил на резной столик потёртый саквояж.

От резкого стука Александр театрально рухнул на подушки, застонал.

— Голову мою пожалейте.

— Если умрёте, барин, то точно не от головной боли, — сказал Иван. — А пока живы — позвольте руку.

Александр, поражённый такой неслыханной в его покоях деловитостью, покорно протянул руку. Холодные пальцы доктора легли на раскалённую кожу запястья. В комнате было тихо, и из этой тишины вырывалось лишь прерывистое дыхание больного.

— Горячка, — отчеканил Иван Алексеевич. — Воспаление, должно быть. Питьё, покой, кровопускание. — Он говорил, глядя куда-то сквозь молодого барина. — И воздух. Здесь дышать нечем. Катя, окно открой.

— Сейчас, — тихо отозвалась девушка и двинулась к тяжёлой портьере.

— Что?! — Александр попытался приподняться, но слабость приковала его к подушкам. — На дворе январь, вы меня заморозите!

— Свежий воздух лечит, — невозмутимо произнёс доктор, раскрывая саквояж. — А губит — вот эта вот… духота. — Он с лёгким отвращением махнул рукой в сторону комнаты, пропитанной болезнью.

Камердинер усмехнулся, наблюдая разыгравшуюся перед ним сцену. Усмирили-таки барского сына.

Катя откинула портьеру, отщёлкнула медную задвижку и распахнула форточку.

В комнату хлынула струя ледяного, колкого воздуха. Он ударил в лицо Александру, и тот невольно всхлипнул от холода.

Запахло снегом, дымком из труб и бескрайней зимой. Он не имел ничего общего с тем густым маревом, в котором барин провалялся последние дни.

Александр взглянул на девушку у окна, пока его зубы стучали друг об друга.

Она стояла совершенно невозмутимо, чуть повернувшись к нему боком, и смотрела в сад, на голые ветви деревьев.

Свет очертил её строгий лоб и кончик носа. И в этом её спокойном ожидании было что-то, что раздражало его сильнее самой лихорадки. Он, Александр Волконский, которому женщины предлагали танцы и писали любовные письма, был для неё лишь частью обстановки — нелепой, болезненной, но не более того.

— Эй, Катенька, — хрипло позвал он, цепляясь за последнее оружие — фамильярность. — А вы не замёрзнете там, у окна? Хотите, велю Тимофею печку растопить для вас?

Девушка обернулась. Глаза её, серые, встретились с его лихорадочным взглядом. Ни тени смущения.

— Благодарю вас, нет, — сказала она просто. Голос у неё оказался низковатым, ровным, без той певучей манерности, к которой он привык.

— Топить нужно для вас. Но не сейчас. Сначала проветрить.

— До костей, — проворчал проигравший эту дуэль Александр, кутаясь в одеяло.

Доктор между тем достал из саквояжа ланцет и тряпичный жгут. Вид лезвия заставил Александра съёжиться, но отступать было поздно. «Стерплю. Струшу перед девкой — своим ходом на плаху пойду, клянусь матушкой», — промелькнула в голове нелепая мысль.

— Катя, подержи, — Иван Алексеевич протянул дочери жгут.

Александр зажмурился, когда холодное полотно коснулось его кожи выше локтя.

Он ожидал робких, неловких прикосновений. Но её пальцы — уверенные, сильные — легли точно. Он приоткрыл веки и увидел её лицо вблизи. Катя не смотрела на руку. Она смотрела ему в глаза — пристально, спокойно и смело, будто барин был маленьким ребёнком на приёме у её отца.

Острая боль пронзила руку. Александр стиснул зубы. Гордость горела в нём жарче лихорадки.

— Готово, — сказал доктор, закручивая бинт. — Теперь сон. Катя останется, даст питьё. Вечером загляну. — Иван взглянул на дочь. — Кроме воды и отвара, ничего другого барину не позволяй.

Тимофей Иваныч добавил:

— Ни вина, ни шампани. Даже если на стены лезть будет.

Катя кивнула.

В мозгу Александра, выжженном болезнью, с мучительной ясностью вставали строки Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать…»

Камердинер и доктор ушли, оставив окно приоткрытым. Александр лежал, ощущая, как холодный воздух щиплет его раскалённые щёки. В комнате, ранее пропахшей табаком, теперь витал запах снега и горьковатый аромат лекарств из саквояжа.

Вскоре он задремал, проваливаясь в тяжёлые сны, где дуэльные пистолеты на стене превращались в хирургические инструменты, а смех в бальной зале — в тихий, ровный голос: «Катя, окно открой».

Темнело. Девушка заварила отвар из липы и малины, зажгла свечу. Теперь она сидела в кресле, с книгой, и иногда поглядывала на пациента, который впал в тревожный, поверхностный сон. Его мучил бред. Слова вырывались обрывками, бессвязно и громко:

— Папенька… Куда ж мне… На старой-то… Не трус я! Барин! Не проиграю… Карты на стол! Карты! И вина подлейте… Заморского… — больной хрипло простонал и свалился на бок, разлепляя сухие губы. — Катя… Воды…

Девушка отложила книгу и встала. Сначала по привычке приложила ладонь к его лбу — оценить жар.

— Снова… как раскалённый прут.

И тут же почувствовала, как его рука, тяжёлая и сухая, накрыла её прохладные пальцы, прижимая к воспалённой коже.

— Вот так и стойте… — прохрипел он словно капризное дитя.

Катя нахмурилась.

— Ещё чего. Вам надобно попить, — сказала она твёрдо и высвободила руку из его цепкой хватки. Девушка отошла к столику, где в глиняном кувшине дымился горьковатый пар.— Пейте, — снова произнесла Катя, поднося чашку к губам Александра. — Медленно.

Барин сделал несколько жадных глотков, обжигаясь.

— Гадость какая! — буркнул он, снова опускаясь на подушки. — Что это?

— Ветки малины и липы. — Девушка села на край кровати, накладывая на лоб барина тряпицу, смоченную в воде. — И полынь.

— Снова эта дьявольская трава. Отравить решили?

— Вылечить, Александр Николаевич.

— Страшный вы лекарь… Катя. Лютое зелье варите. Да и руку… тискаете нещадно, — заявил он недовольно вполголоса.

— Не лекарь я, помощница отца. — Девушка, не отвлекаясь, поправляла сползающую с его лица тряпицу. — Не стать мне доктором настоящим. Кто женщину в академию возьмёт? Мне только горшки убирать да постель менять за больными.

— Не страшно вам… с чахоточным сидеть близко так? — поинтересовался Александр и заметил, как Катя дёрнула уголком губ, усмехнувшись.

— Не чахоточный вы, умерьте пыл. Итак горите.

— Значит, выходит, зря я тут томлюсь в ожидании красивой кончины? Сплошное разочарование, — хрипло выдохнул Александр.

— Красивых кончин не бывает, Александр Николаевич. Бывают долгие или короткие. А ваша, слава Богу, ни та ни другая, — сказала Катя. — Вы просто простудились.

В её голосе, обычно таком ровном, прозвучало едва уловимое раздражение. Не от него — от этой бессмысленной игры в романтическую гибель, которой барин, казалось, тешил себя даже в полубреду.

Александр прищурился, и в его глазах уже проскальзывала привычная ехидная искорка.

— Простудился? Ну что ж. Обидно, конечно. Умереть от чахотки — это хоть с оттенком трагедии, это поэзия. А от простуды… как-то по-мещански.

Катя не ответила. Промолчала.

Люди от гангрены умирали, за пару дней дети заходились от лихорадки у матерей на руках… А этот тешится над страшным.

— Грамотная вы какая-то, Катя, — внезапно нарушил тишину Александр. — И не по-деревенски говорите. Сколько вам лет-то?

Катя на мгновение замерла, будто вопрос нарушал незримую границу.

— Девятнадцать, — коротко ответила она.

— Де-вят-на-дцать, — протянул барин. — А я вот в двадцать пять мастерски простываю.

— Двадцать пять? — повторила Катя. — Господи… А я думала, вам лет так.. восемнадцать.

Александр предпринял попытку обидеться, нахмурился, показательно сложил руки на груди — как так, он, взрослый мужчина, светский лев, терпит насмешки сиделки, девицы эдакой!

— Восемнадцать? — с негодованием выдохнул он, пытаясь придать своему лицу выражение оскорблённого достоинства. — Да у меня усы, ей-богу, и шевелюра на груди во-от такущая! Или вы, в ваших медицинских трактатах, усы за признак незрелости почитаете?

Услышав это, Катя прикрыла лицо ладонями. Плечи её слегка вздрогнули.

Сначала Александр решил, что она плачет от ужаса перед его мужественностью. Но потом он различил тихий, сдавленный звук.

Это был смех.

Она смеялась.

Негромко, почти беззвучно, пряча лицо, но её спина безошибочно выдавала сдерживаемый хохот.

— Смешно вам всё, — пробормотал Александр, чувствуя, как по его щекам разливается румянец — первый за все дни болезни, не от жара, а от стыда. — Лечили бы меня лучше, а не над больным измывались.

Катя опустила руки. На её ресницах всё ещё блестели слёзы от смеха.

— Простите, Александр Николаевич. Не со зла. — Она вытерла пальцем уголок глаза.

Александр не ответил. Он пристально смотрел на неё, и внутри, сквозь досаду, пробивалось живое любопытство.

Он сумел её рассмешить.

Эта мысль завладела им с неожиданной силой.

Женщины смеялись в его обществе часто — звонко, в такт его шуткам. Но смех Кати был иным. Он родился не из лести, а прорвался наружу вопреки её сдержанности, её роли, всей этой гнетущей серьёзности больной комнаты.

Он смотрел на Катю слишком долго, и она заметила это.

Девушка спохватилась, встала, убрала тряпицы, прощупала пульс, снова коснулась уже остывающей кожи, возвращаясь к тому, зачем вообще явилась к барину — вылечить, а не смеяться над его шутками.

— Жар спадает, — произнесла она, глядя уже не на него, а чуть выше. — Через несколько дней будете на ногах.

— Обещаете?

Катя отжала тряпку, отодвинула в сторону травы, не глядя на Александра.

— Постараюсь… — поправилась. — Иван Алексеевич постарается.

— А вы? — не отставал он, ухватившись за её оговорку. — Без ваших гадких отваров… я, пожалуй, выздороветь не смогу.

Катерина устало вздохнула.

— Вам нужно отдыхать, Александр Николаевич, а не философствовать.

— Бабка моя, царствие ей небесное, говорила, что отдыхать будем только на том свете. Лучше расскажите что-нибудь, — выпалил он неожиданно даже для себя.

— Что? — Катя вновь взглянула на барского сына. — Я ведь вам не рассказчица.

— Что-нибудь. Про что угодно. Про… как вы с отцом других больных лечите. Или про то, что за окном видно.

Она стояла, держа пустой кувшин, и казалось, решала сложную задачу. Потом опустила плечи, заправила за ухо волнистую прядь.

— За окном… снег лежит. Как пух. А под деревом синица прыгает, корку хлеба ищет.

Голос её был ровным, спокойным; говорила она просто, без прикрас, всё, что видела.

— И что же, находит? — спросил он, приподнимаясь на локте.

— Находит, — кивнула Катя. — Уносит в клюве крошку. Потом прилетает снова. Умная птица.

Она говорила, и он слушал, закрыв глаза. Не смеялся, не перебивал. Просто слушал её тихий, спокойный рассказ о синице, о том, как замёрзла лужа у конюшни — целая, как стекло, как Иваныч зажигает лампадку на крыльце, собаку гладит, прибившуюся к ноге.

Когда Катя замолчала, в комнате снова стало тихо.

— Вот встану на ноги и буду эту синицу прикармливать, — заявил Александр, не открывая глаз. Разговор его утомил, тело снова наливалось тяжёлой слабостью.

Уголки губ Кати дрогнули в лёгкой улыбке.

Странный всё-таки был этот барин, Александр Николаевич Волконский. То напыщенный павлин, то вдруг — почти ребёнок. Таких она не встречала ещё… слава Богу.

— Только сдобой не кормите, — сказала она, собирая свои склянки. — От сдобы они дохнут.

— От сдобы дохнут, — усмехнулся он. — А от шампанского, спрашивается, выживают?

— Снова бредите, Александр Николаевич, — Катя одной рукой натянула его одеяло до шеи. — Птиц шампанским не поят. Им просо нужно, или сало несолёное. А вам — сон.

— Я горазд ещё на один разговор о синицах… — сипло проговорил он уже в полудрёме.

— Ну конечно, Александр Николаевич, конечно, — её голос прозвучал мягко и тихо.

Он что-то неразборчиво пробормотал в ответ и наконец оступил, позволив сну унести себя. Последним, что почувствовал Александр, было лёгкое прикосновение — то ли её рука поправляла подушку, то ли это было начало сновидения.

Катя постояла ещё мгновение, убедившись, что он уснул. Потом задула свечу и бесшумно вышла.

На следующий день Катя не пришла.

Двадцатое января 1843 года. Светало. Первый робкий луч ткнулся в высокое окно барского дома, в ту самую комнату, где Александр Николаевич Волконский готовился к утренней трапезе.

Дверь в спальню отворилась с тихим скрипом. В проёме возник Тимофей Иваныч с подносом. На нём, аккуратно расставленные, дымились чашка с овсяной кашей, пара белых сухарей и стакан чаю с лимоном.

— Александр Николаевич, потрудитесь откушать, — камердинер поставил поднос на стол около постели. — Силы надобно восстанавливать.

Барин заглянул в тарелку, нахмурился. Каша была бледной, жидковатой.

— Мы разорились и теперь на завтрак едим обойный клейстер?

Тимофей Иваныч, поправляя край скатерти, оставался невозмутим.

— Каша на воде-с, Александр Николаевич. По предписанию. Иван Алексеевич изволили разъяснить: после такого жара, как у вас, молоко в желудке свернётся, как простокваша. Потому — вода, сухари, чай.

Александр выдохнул и молчаливо взял в руки ложку.

— Как самочувствие ваше? — поинтересовался Тимофей Иваныч.

Александр, зачерпнув варева, пожал плечами.

— Пока не упал — считается, что стою?

Тимофей Иваныч слабо кивнул.

— А где наш эскулап и его... медицинское светило? Не слыхать их сегодня.

Камердинер взглянул на барина, не меняя выражения лица.

— Иван Алексеевич с дочерью с раннего утра отбыли. Помещик Евдокимов приболел, настойчиво просил приехать. Иван Алексеевич — доктор-то хороший, чуткий. Вернутся к вечеру с лекарствами, коли ничего непредвиденного.

— Отбыли? — Александр поднял бровь, изображая полное равнодушие, затем отпил чая, смывая с языка вкус пресной каши. — Ну и прекрасно! Наконец-то в доме воцарится благословенная тишина. А то эта девка… вечно скрипит половицами, шуршит платьем. Мельтешит, глаза мозолит. Спасу от неё нет.

— Мельтешила-с. Всю ночь. Три раза подходила, лоб щупала, питьё подносила. Спать, видно, почти не ложилась. А под утро и вовсе с отцом поехала, откусив всего сухарь да чаю испив холодного. Так что мельтешила, можно сказать, изо всех своих сил.

Он произнёс это без упрёка, с каким-то усталым уважением к факту.

Александр замер с ложкой на полпути ко рту. Он посмотрел на белые сухари, аккуратно разложенные на полотенце, и почувствовал, как в горле встал неудобный ком. Образ нарисовался перед ним, словно наяву: тёмная комната, скудный свет от свечи, и она — усталая, в том же платье, склонившаяся над ним.

Александр сглотнул ком, но тот не уходил. Собственный голос вдруг прозвучал чуждо:

— Работа это её. Так ведь? За это платят.

— Работа, так работа, Александр Николаевич, — подтвердил Тимофей, наливая в стакан свежей воды из графина. — Только работа бывает разная. И цена за неё тоже. И меряется она не столько рублями, сколько…

Он запнулся, подбирая слово.

— …сколько куском собственного покоя, что ли. За деньги такое не купишь. Это либо есть, либо нет.

Он выпрямился, отодвинул поднос и взглянул на барина.

— Вы кашу-то доешьте, а то остынет совсем. И попейте. Воды пить велели много.

Тимофей вышел, оставив дверь приоткрытой.

Александр сидел, уставившись в тарелку с остывающей, неприглядной кашей.

После завтрака барин сбросил с себя одеяло и встал. Ноги дрожали, но держали. Он накинул на себя шлафрок, потёртый на локтях, и вышел из спальни.

Бродить по коридорам родового дома в такое время было непривычно. Обычно он просыпался ближе к полудню, когда жизнь здесь уже кипела своим, не зависящим от него порядком. Сейчас же тишина казалась зловещей.

В гостиной, однако, жизнь была уже более насыщенной. У камина, в кресле, сидел его отец, Николай Петрович Волконский, погружённый в чтение газеты. Рядом, на козетке, вышивала его мать, Софья Михайловна. Картина была настолько мирной и безразличной к его недавним страданиям, что у Александра на мгновение перехватило дыхание от обиды.

— Саша? Поднялся наконец-то? — отец отложил газету, сняв с переносицы очки. Его оценивающий взгляд скользнул по бледному лицу сына.

— Здравствуйте, папенька, маменька, — Александр поклонился, чувствуя лёгкую нелепость от этой натянутой атмосферы.

— Подойди, сядь, — мягче сказала мать, откладывая пяльцы. — Как самочувствие? Доктор Иван Алексеевич говорил, что болезнь легко отступит от молодого тела. Но надо беречься.

— Доктор... да, — бессмысленно повторил Александр, опускаясь в кресло напротив отца. Жар от камина приятно ложился на лицо.

— Выздоравливаю. Спасибо за попечение, — произнёс Александр, глядя на огонь.

Николай Петрович взял со столика табакерку.

— Попечение — это когда о деле думают, а не о балах да картах, — сказал он, неторопливо беря щепотку табака. — Тебе, Саша, двадцать пять годков. Пора за ум браться.

«Вот оно», — подумал Александр. «Началось».

— Чем же мне заняться, папенька? — спросил он, прищурившись. — Управлять имением? Так вы сами говорили, у меня к цифрам душа не лежит.

— Душа не лежит у него! Слышала своего сына, Софья? — Николай Петрович стукнул пальцами по ручке кресла. — А к чему душа-то лежит, позволь спросить? К шампанскому? К игре в карты до пяти утра? К тому, чтобы чужих жён на глазах у всего света изводить?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Александр почувствовал, как уши наливаются жаром не от тепла камина.

— Николай, не горячись, — тихо, но твёрдо вмешалась Софья Михайловна. — Сашенька. Слухи уже неприятные. Ты губишь не только свою репутацию, но и…

— Это сплетни, маменька, — Александр отмахнулся. — Свет всегда ищет, на кого бы брякнуть.

— Где дым, там и пожар, — отрезал отец. — Пора остепениться. Пора жениться. На хорошей, из приличной семьи девушке. Возьми долю управления в наших делах. Голова у тебя светлая, когда захочешь. Пора стать мужчиной, а не ветреником на содержании у отца.

— Стать мужчиной? — в голосе Александра впервые прорвалось раздражение. — По-вашему, мужчина — это тот, кто женится по расчёту?

— Это зрелость! — вспылил отец. — Браку по расчёту Господь поможет.

— Зрелость? Господь? — Александр вскочил, и слабость от болезни куда-то пропала, сгорев во вспышке гнева. — Задыхаюсь от вашей зрелости, папенька!

Софья Михайловна вскрикнула, прижав руку к груди.

— Саша!

— Маменька! — он повернулся к ней, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Вы хотите, чтобы я надел фрак, сел за конторку и стал тихим, примерным господином с женой в кружевах и пятью отпрысками? А если моя душа просит… чувства, наконец, а не выгодной сделки?

Отец побагровел от гнева.

— Ты говоришь как мальчишка, которому скучно! Чувства ему подавай! Твои поэты-кутежники довели бы страну до ручки в месяц! Жизнь — не романс!

— Не романс? — его голос, сорвавшись, прозвучал надломленно в натопленной гостиной. — Бухгалтерская книга? Свод приличий? Подсчёт душ? Что есть жизнь, папенька?

Александр махнул рукой и резко повернулся. Не глядя на родителей, он зашагал к двери.

— Саша! Куда ты? — позвала мать испуганно.

Отец, провожая сына молчаливым взглядом, остановил мать, рвущуюся к отпрыску.

— Софья! Пусть идёт.

Александр выскочил в коридор, и там, как по злому умыслу судьбы, из прихожей навстречу ему вышла горничная с охапкой свежего белья. Она посторонилась, но столкновение было неизбежно. Один из накрахмаленных воротничков упал на пол. Барин даже не заметил. Он шёл прямо в прихожую, срывая с вешалки первый попавшийся под руку сюртук — толстый, пахнущий лошадьми и дымом. Натянул его. Схватил первую пару сапог, на два размера больше. Не застёгиваясь, рванул тяжёлую дубовую дверь наружу.

Ледяной воздух ударил в лицо. Александр гулко выдохнул, но не остановился и на скользких ступенях крыльца едва не сбил с ног Екатерину.

Катя, закутанная в тёмный тёплый плащ, отшатнулась, сжимая в пальцах знакомый потёртый саквояж отца. Видимо, вернулась раньше, чтобы привезти лекарства.

— Александр Николаевич? — удивлённо произнесла девушка, рассматривая одетого не по погоде барина. — Вы чего же это… на улице? Вам нельзя…

— Отстаньте! — вырвалось прежде, чем он успел подумать. Барин отмахнулся от неё как от назойливой мухи. — Оставьте меня, ради Бога.

Александр шагнул в сторону сада, в рыхлый, нетронутый снег, глубокий по щиколотку. Холод немедленно пробился сквозь сюртук и великоватые сапоги, но он почти не чувствовал его. Шёл упрямо, ломая хрупкий наст, оставляя за собой грубый, неровный след.

Прошло несколько тяжёлых ударов сердца, столько же яростных вздохов и выдохов. Потом Александр услышал сзади другой звук — лёгкий хруст. Оборачиваться не стал, был слишком зол.

Через двадцать шагов, у заснеженной вишни, он всё-таки не выдержал и обернулся.

Катя шла за ним. Медленно, осторожно ступая по его следам, чтобы не провалиться в глубокий снег. Саквояжа в её руках уже не было — она, видно, оставила его у двери.

Катя не звала его, не пыталась догнать. Она просто шла. Как шла бы за внезапно сорвавшейся с привязи собакой, потерявшейся в метель.

Это молчаливое преследование взбесило Александра окончательно.

— Чего вы идёте?! — крикнул он ей через плечо, и его голос сорвался на морозе. — Я же сказал — отстаньте! Или вам за каждым решившим подышать приказано бегать?

Катя не ответила сразу. Она подошла ближе, продираясь через снег, и остановилась так близко, что он увидел снежинки на её ресницах и лёгкую дрожь губ.

— Хотите стать ледяной садовой скульптурой, Александр Николаевич? Это, конечно же, в вашем стиле… поэтично-романтичном.

Эта неожиданная ирония обожгла его. Хрупкая девушка, без тени кокетства, к которой он привык, отвечала ему как равному.

— О, — выдохнул Александр. — В таком случае поставьте меня лицом к фасаду. Чтобы отец каждое утро, глядя в окно, вспоминал, как довёл сына до ледяного венца.

Катя покачала головой. Её волнистая прядь выбилась из-под платка, тут же покрываясь инеем.

— Не думаю. Вы бы стояли к дому спиной. Из принципа.

Александр хотел ответить что-то язвительное, в своём стиле, но вдруг замолк и скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь от накатившего холода.

Катя вздохнула.

— Дайте руку.

— Чего? — он отпрянул.

— Руку. Я хочу оценить степень вашей глупости в градусах.

Александр нелепо протянул ей ладонь, как девица на балу.

Катя сняла свою перчатку, и её тонкие, удивительно тёплые пальцы обхватили его ледяную кисть.

Барин, не думая, ответил на это движение — его пальцы жадно сжали её руку. Александр не отпускал. Смотрел на их сплетённые пальцы: его — синеватые, крупные, её — маленькие, тёплые. А потом поднял взгляд на девичье лицо.

Катя не отводила глаз. Она изучала его внимательно, с любопытством, рассматривала перекошенное от холода лицо, посиневшие губы.

— Ну что, доктор? — прошептал Александр, боясь разбить этот момент звуком своего всё ещё хриплого голоса. — Какой диагноз?

— Диагноз? — Катя не отпускала его руку. — Сложный. Острое состояние. Осложнённое полным отсутствием здравого смысла.

— А лечение? — спросил барин тихо, почти смиренно, растянув губы.

Катя взглянула на него, и в её глазах что-то дрогнуло — может быть, тень улыбки, а может, просто отблеск снега. Она открыла рот, чтобы ответить, но…

— Александр Николаевич! Екатерина Ивановна! Что там случилось?

Резкий, тревожный голос камердинера разрезал хрупкую тишину, повисшую между ними.

Катя моментально отдернула руку и опустила взгляд, в котором промелькнуло нечто похожее на испуг и стыд, словно она поймала саму себя на чём-то недозволенном.

Александр почувствовал, как по его спине пробежала волна досады. Этот миг — странный в своей откровенности — был разрушен.

— Идём, Тимофей Иваныч! — хрипло крикнул Александр в сторону крыльца, где вырисовывалась озабоченная фигура камердинера. — Не волнуйтесь.

Непривычное опустошение окутало его грудь.

Александр повернулся и зашагал к дому, уже не оглядываясь на Катю. Она последовала за ним на почтительной дистанции, подбирая промокший подол платья. Всё вернулось на круги своя: он — взбалмошный барин, она — помощница лекаря. Только отпечаток её пальцев на его руке жёг кожу, напоминая о минувшем странном перемирии.

На крыльце их встретил Тимофей Иваныч.

— Потрудитесь переодеться, Александр Николаевич, — произнёс он строго, подавая барину тёплую шинель. — А вам, Катерина, спасибо. Я уж думал, он в пруду провалился. Растопит любой лёд своим гневом.

— Растопит лёд, да… — тихо, всё ещё не поднимая глаз, ответила Катя и, кивнув, прошла в прихожую.

Александр, скидывая промокший сюртук, проводил её взглядом. Та самая стена, которую ему удалось на миг пробить, снова выросла, и теперь казалась выше и неприступнее.

Вечером того же дня у Александра снова поднялся жар.

Двадцать второе января 1843 года. Вечер.

Два дня пролетели в размеренной суете. Жар у Александра Николаевича, к счастью, не разгорелся вновь по-настоящему, а лишь напомнил о себе лёгкой дрожью, которую Катя с отцом укротили отваром и строгим покоем.

После вечернего визита к больному, который оказался чересчур болтлив, у Кати выпал час свободного времени. Иван Алексеевич ненадолго уехал, а выполнять поручения по дому ей не дозволялось — она была всё-таки дочерью доктора, а не прислугой. Её пригласила в маленькую, но уютную людскую горничная, с которой Катя познакомилась по приезде и иногда обменивалась парой слов.

Комната была тёплой, пахла хлебом и воском от свечей. На столе, под лампой, лежали пяльцы с узорной каймой.

— Вот так, Катерина Ивановна, не натягивайте сильно, — мягко поправила Нина, касаясь её руки. — Что же вы.. Палец уколите!

Катя вздохнула и отложила работу.

— У меня, видно, к этому делу способностей нет. Пяльцы меня побеждают.

— Пустяки. Каждому своё ведь, — махнула рукой Нина. — Вы отвары свои варите, дурно пухнущие, склянки натираете до блеска.. А я вот, к примеру, узор для сундучка вышиваю. Приданое.

Она сказала это с такой гордостью, что Катя невольно улыбнулась.

— Замуж выходите?

— Ох, нет же, — Нина засмеялась, но глаза её заблестели. — Жених-то… он ещё должен меня найти, заметить. Должен подъехать на лихом коне и влюбиться с первого взгляда в веснушки мои, волосы пышные, улыбку ласковую.. И я в него влюбиться должна так же! В голос его томный, в речи жаркие… И чтобы стихи мне писал тайком, на встречи звал.

Катя слушала, слегка склонив голову.

— И много таких на лихих конях по нашим дорогам ездит?

— Ну, Катерина, что вы! — Нина отмахнулась, смущённо улыбнувшись. — Это я воображаю так, чтобы вам понятней было! Вот, слушайте дальше.. Он должен быть смелый, добрый. Смотреть на меня так, будто я роза в ромашковом поле! Понимаете? Чтобы, будто воды выпить хочет, в самый знойный день.. Чтобы в глазах темнело у нас обоих, от любви такой.

— В глазах темнеет от болезни скорой да от головокружения, — тихо сказала Катя, снова беря в руки иголку.

— Ну, что вы такое говорите! — Нина надула губы. — Это вы всё.. по-докторски. А любовь — она ведь не про болезни. Любовь — это другое..

Игла снова замерла в пальцах Кати.

— Да, другое.., — наконец ответила она. — Только у нас с вами, Нина, не та доля, чтобы по любви жить. Радоваться будете, если он вас бить не станет, да в запой не уйдёт.. — Катя на миг запнулась. — Или на стороне себе не сыщет кого-нибудь, как это обычно бывает.

Нина слушала, широко раскрыв глаза.

— Вы ведь ещё такая молодая! — вырвалось у девушки. Теперь в её голосе слышалась растерянность. — Неужели совсем не верите, что может найтись человек, который полюбит?

Катя не ответила сразу. Глубоко задумалась.

— Верить-то можно, — сказала она наконец. — Но я видела, как эта вера и любовь рожает голодные рты, синяки и бесконечное, мужское.. распутство.

— Простите, — тихо добавила Катя, отводя взгляд. — Не хотела.. вот так.

— Нет, ничего… — тихо пробормотала Нина, уставившись в свою вышивку. — Просто… вы так говорите, словно Александр Николаевич на рояли бренчит. Красиво, по-настоящему, но.. Страшно как-то.. от музыки такой проникновенной.

Катя удивлённо взглянула на девушку.

— Что же, Александр Николаевич играть умеет?

— Конечно. И французский знает, — Нина призадумалась и добавила: — Он же барский сын как-никак.

Катя дёрнула щекой и снова склонилась над пяльцами.

Ну, конечно же.

Александр обучен грамоте, этикету, наукам, да игре на музыкальных инструментах. Всё, что полагается образованному дворянину. Только вот этого благородного лоска днём с огнём не сыщешь под слоем цинизма и барского высокомерия. Он сколько угодно может цитировать французских философов, а на деле ведь — дальше собственного носа не видит.

Катя ткнула иголку в ткань слишком резко, и на белой канве появилась маленькая алая точка.

— Вот видите, — сказала девушка, сунув палец в рот. — Не моё это дело. Моё — помогать больным. У каждой твари, как говорится, своя нора.

— Страшно вы живёте, Катерина Ивановна, — выдохнула Нина. — Всё насквозь видите, всему цену знаете.

— Не страшно, — спокойно возразила Катя, присматриваясь к крохотной ранке на пальце. — Спокойно. Когда ничего не ждёшь — не разочаруешься.

— А я всё же ещё немного помечтаю.. О женихе на лихом коне. — Нина мягко улыбнулась и прижала к груди почти законченный узор. — И вы попробуйте когда-нибудь, как от дел оторвётесь… О любви, о доме тёплом, о руках крепких, которые покой дарят. Ничего же не случится страшного. Верно? Тихая мечта позволит уснуть крепче любого отвара.

Нина встала и, взяв со стола чистый носовой платок, приложила его к кровоточащему пальцу Кати, аккуратно перевязав.

— Иногда и дочери доктора помощь надобна. Вы же тоже из крови и плоти состоите, а совсем забыли об этом.

«Действительно», — подумала Катя, вдруг взглянув на служанку по-другому, осознав, что в её словах есть неоспоримая искра мудрости.

Тихий разговор прервал стук в дверь и появившийся на пороге Тимофей Иваныч. Он слегка поклонился с уважением к девушке.

— Катерина Ивановна, отец ваш вернулся. У конюшни лошадей распрягают.

— Спасибо, Тимофей Иванович. — Катя быстро встала, отложив пяльцы. — Иду.

Она обернулась к Нине, на мгновение задержав взгляд на её лице. — Спасибо вам за беседу. И за… совет. Я подумаю.

— Пустяки, — смущённо улыбнулась Нина, махнув рукой. — Заходите ещё, когда время будет.

Катя кивнула и вышла вслед за камердинером.

Увидев дочь, Иван Алексеевич махнул рукой, и они вместе направились к своему углу — небольшой, но отдельной комнате, выделенной для них в одном из флигелей.

Комната была простой: две кровати, стол, заваленный книгами и склянками, сундук с пожитками. Пахло лекарственными травами, воском.

Иван Алексеевич сбросил сюртук, сел на табурет и тяжко вздохнул.

— Ну что, Катюша? Как наш барин?

— Жар не поднялся, — ответила Катя, наливая отцу воды из графина. — Слаб, раздражителен, но это от болезни. Пьёт, что прописали. — Девушка поставила на место отцовский саквояж, отряхнула и повесила сюртук. — Как Радилов? Неужто сердце снова?

— Живёт пока. Старость, Катя, не лечится. — Иван Алексеевич вздохнул, потирая переносицу. — Помоги снедь разобрать, что привезли. Лекарства нужные нашлись в городе.

Катя принялась развязывать узел с аптечными свёртками, пока отец умывался водой из кувшина.

— В городе что? — спросила она, не оборачиваясь, выкладывая на стол банки с мазями и пакеты с сушёными травами.

— В городе… — Иван Алексеевич вытер лицо полотенцем. — Воспаление, Катя. Не простуда. С кашлем кровавым, с таким жаром, что с человека пот ручьём льёт. — Иван Алексеевич покачал головой. — У купца Дикова двое ребятишек… оба сегодня к полудню… — Он не договорил. — У другого жена… сегодня уже не встаёт. Чахнет на глазах.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Катя слушала, бросая взгляд на уколотый палец. Недавний разговор о любовных мечтах казался теперь ничтожным перед лицом настоящей, ощутимой беды.

— Что это? Чахотка?

— Не знаю, — честно признался отец. — Не знаю..

Они помолчали. Тяжесть невидимой угрозы висела в воздухе.

— Поздно уже, спать пора, — мягче сказал отец. — И ты ложись, не читай до упаду, свет глаза портит.

Катя кивнула без слов. Она помогла отцу разложить постель, поправила одеяло и только потом погасила лампу, устроившись на своей узкой кровати.

Отец заснул почти сразу — тяжёлым сном уставшего человека. А Катя лежала, уставившись в потолок. Книга, которую она взяла для успокоения, покоилась нетронутой на груди. Мысли путались, роясь в голове: страшная болезнь в городе, отец, который едет навстречу ей.. Чем это всё закончится? Придётся ли бросить дом и укрыться там, где безопасно? И есть ли вообще это безопасное место?

-

Утро выдалось тихим. Ещё вчера колкий воздух теперь был влажным и мягким. Снег на крышах подтаял, с длинных сосулек капало. Этот день января выдался на удивление тёплым и приятным.

Катя вышла из флигеля и прищурилась от слепящего солнца. Она несла к колодцу пустое ведёрко. Мысли её были далеко. Девушка старалась гнать последние воспоминания и разговоры с отцом прочь, но они упрямо возвращались в голову. К тому же Иван Алексеевич уехал ещё до рассвета, и это прибавило тревоги в сердце.

Не успела Катя сделать и десяти шагов, как что-то белое и рыхлое упало ей прямо на ногу.

Катя вздрогнула и подняла глаза.

Из-за угла дома, прислонившись к резному столбу, стоял Александр Николаевич. Он был одет в добротный тулуп, тёплые сапоги и шапку, из-под которой выглядывали тёмные волосы. Лицо было ещё бледным, но карие глаза горели знакомой ехидной искрой. В руках он перекатывал новый снежок.

— Промах, — без тени сожаления заявил он. — Целился в плечо.

Катя посмотрела на разбившийся о её башмак снежок, потом на него. Внутри что-то ёкнуло — раздражение. Ей хотелось тихого утра, а тут снова..

— Вы чего на улице? Снова пойдёте в сугроб? Я более за вами не пойду, ноги отморозила в прошлый раз.

— Иван Алексеевич велел из комнаты выбираться. Коли температуры нет, надо расхаживаться, — парировал Александр, подбрасывая снежок и ловя его. — «Свежий воздух, — сказал, — лечит». Так что я, можно сказать, исполняю предписание.

— Гулять и дышать, Александр Николаевич. А не скакать в снегу и снежную бабу лепить.

— Ну вот, я и собираюсь гулять, — он оттолкнулся от столба и сделал шаг вперёд.

Катя инстинктивно отступила.

— К пруду. Говорят, лёд отличный, и погода хорошая. Пойдёте со мной? А то я, знаете, ещё слаб.

Он опять это делал — превращал предложение в обузу для неё же самой.

Раздражение внутри Кати нарастало. С детьми было проще.

— Идите-идите… — Девушка развернулась и решила пройти к колодцу другой дорогой, по непротоптанной тропинке. — С Богом, Александр Николаевич.

— Я вас не задержу надолго, — настаивал Александр. — И представляете, какая там картина сейчас? Лёд, солнце… Будет на что посмотреть, кроме моей физиономии.

Уголок её губ почему-то дрогнул против воли, плечи опустились… в невольной уступке.

Этот человек был как муха — от него нельзя было просто… отмахнуться.

— Чего там смотреть-то? — спросила наконец Катя, обернувшись.

— Всё! — оживился Александр. — Это, конечно, не светский вечер с шампанским в руках, но уж лучше, чем сидеть в четырёх стенах. — Он сделал паузу. — И мне… признаться, не очень-то хочется идти туда одному.

— Пять минут, — выдохнула девушка, поражаясь самой себе. — И если вы хоть раз поскользнётесь или начнёте кашлять — сразу поставлю вам банки на икры.

— Прямо там? На пруду? — усмехнулся Александр, но когда увидел серьёзное лицо Кати, тут же исправился. — Понял я, понял, фельдшерица..

Катя поставила пустое ведёрко на крыльцо, стараясь не думать о том, как глупо это выглядит. Бросить дело ради прогулки с барином. Вздор чистой воды.

Александр зашагал к тропинке, ведущей к пруду, и Катя пошла следом, держа дистанцию в три шага. Снег под её башмаками скрипел иначе, чем под его сапогами — выше, тоньше.

— Вы всегда такая? — спросил он вдруг тихо.

— Какая?

— Серьёзная.

Он чуть не споткнулся о корягу, вовремя переведя взгляд под ноги.

— Смотрите под ноги и не задавайте странных вопросов, — строго сказала Катя.

— А вы смотрите за мной лучше, — парировал он. — Я же говорил: слаб ещё. Могу упасть.

— И будете лежать в сугробе, пока не замёрзнете, — вздохнула Катя. — Не спасу вас больше, оставлю воронью на растерзание.

— Не оставите. Вы не такая.

Она не ответила, только тихо поджала губы, приподнимая подол своего платья, чтобы переступить через очередную корягу. Не просила подать руку, не ждала, что ей уступят дорогу. Просто шла.

Тропинка вильнула меж стволов, и впереди блеснул пруд. Катя невольно замерла. Солнце заливало лёд золотистым светом, снег искрился так сильно, что глазам было больно. Дети катались на льду, оставляя длинные изогнутые следы.

— Катались когда-нибудь? — вдруг спросил Александр, и Катя подняла на него глаза, блеснувшие искрой любопытства.

— Нет. Девушкам не место на льду. Только мальчишкам было позволено так резвиться. — покачала она головой. — А вы? — спросила Катя. — Вы, верно, с детства умеете?

— Да, — ответил Александр. — В Петербурге каждую зиму на катке. Там коньки.. Ух! Сталь — как бритва. А здесь… — Он усмехнулся. — Идёмте, я вам покажу.

— Вы с ума сошли, — автоматически ответила Катя, отступая на шаг. — Я упаду. И к тому же коньков у меня нет.

Она взглянула на свои потёртые, но тёплые сапожки на шнурках. Добротная обувь, привычная к долгим переходам по скверным дорогам, — но не для льда, конечно.

— Все падают, — Александр проследил за её взглядом. — А в сапогах даже лучше. Скользить по льду всё равно будете. Меньше соблазна лихачить.

— Я и не собираюсь лихачить, — отрезала Катя. — Я вообще не собираюсь на лёд. Я воду шла набирать.

— Вода никуда не денется, — терпеливо сказал Александр, протягивая девушке свою раскрытую ладонь. — Идёмте. Я вас за руку буду держать.

Он сказал это просто, без привычной игры, и Катя вдруг поймала себя на том, что… не находит немедленного отказа.

Его предложение было безумным. Неприличным. Опасным. Но внутри шевельнулось почти детское любопытство.

— Вы и держать-то не умеете, — буркнула она. — Сами едва стоите.

— Не говорите раньше времени, — усмехнулся Александр. — Вот когда уроню вас, тогда слова будут вправду честные.

— Вы нарочно меня испытываете?

— А вы — нарочно отказываетесь?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Безнадёжный, — заключила Катя, а потом протянула ему свою ладонь, крепко схватившись. — Но не безнадёжно.

Мир качнулся, но рука Александра на удивление оказалась надёжной опорой.

— Смотрите вперёд, — сказал Александр.

— Смотрю.

— На меня смотреть — это не вперёд.

Катя хмыкнула, но ничего не ответила. А Александр незаметно, но довольно улыбнулся, победив в этой маленькой схватке.

Они поехали. Медленно, неуклюже, то и дело теряя равновесие. Катя сбивала дыхание, хватала ртом морозный воздух и никак не могла понять, отчего ей так легко и страшно одновременно.

Александр ловко взял её под локоть, отпустив ладони.

— Не бойтесь, не бойтесь. Ноги чуть шире. Скользите, а не шагайте. Вы же не дерево, Катя!

— Напомните больше никогда не доверять вам.. Ах! — ноги Кати снова разошлись в стороны. — Нет, я, пожалуй, это даже запишу!

— Вы же ещё ни разу не упали! — буркнул барин.

— Глупое.. Глупое, предательское стекло!

Через пару минут Александр отпустил её руку и отошёл назад, чтобы наблюдать. Он скользил легко и почти не заваливался в стороны. — Вот видите, получается!

Она подняла на него глаза. Раскрасневшаяся, сбившая дыхание, она поняла, что он оказался впервые прав — у неё и правда получалось.

— Получается! — звонко, на всю округу, крикнула Катя, вдруг расхохотавшись. Смех вырвался из неё сам, совершенно неуместный для дочери лекаря. Она смеялась и не могла остановиться, отъезжая от Александра всё дальше.

А он смотрел на неё с нескрываемым восторгом и любовался. Как любовался бы льдом на солнце, как любовался бы заснеженными деревьями, как любовался бы всем этим миром, объятым снегом, в котором расцветал один единственный, зимний цветок. Это была не только её победа — это была и его победа тоже.

— Осторожно! — раздалось вдруг совсем рядом, и прежде чем Катя успела сообразить, что происходит, в неё со всего размаху врезалась чья-то фигура. Мир закружился вновь. Плечо болезненно заныло.

Она пошатнулась, ноги разъехались в стороны, но сильные руки мгновенно подхватили её под локти, удерживая от падения. Катя вскинула голову и уткнулась взглядом в незнакомое лицо — молодое, открытое, с весёлыми глазами.

— Катя! — вскрикнул где-то рядом Александр, стараясь быстрее добраться до девушки.

— Простите! — выпалил юноша, так бесцеремонно сбивший её, всё ещё не выпуская Катю из рук. — Загляделся, ей-богу! Не ушиблись?

— Я… нет, — выдохнула Катя, приходя в себя. — Цела.

— Ну слава Господи! — Юноша широко улыбнулся. — А я уж думал, сейчас оба в сугроб полетим. Меня, кстати, Алексеем звать. А вас?

Он говорил легко и свободно.

— Катя, — ответила она, высвобождаясь из его рук. — Екатерина Ивановна.

— Катя, — повторил Алексей. — А вы, видать, не здешняя? Я тут всех знаю, а вас не припомню.

— Я с отцом, доктором. Мы у Волконских временно.

— А-а, докторская дочка! — Алексей понимающе кивнул. — Слыхал, барина нашего на ноги ставите. Это вы, выходит, спасительница?

— Помощница, — поправила Катя.

— Алексей Владимирович Щебрин, и тебе доброго утра. — Александр появился через долгую минуту, обхватив невольно локоть Кати, чтобы та не упала.

— Александр Николаевич Волконский, здравствуйте. — с усмешкой произнёс молодой человек, с некой долей иронии склонив голову. — На ногах уже? А говорят, захворали сильно, на стены лезли.

— Вы, Алексей Владимирович, — процедил он, — как всегда, изволите острить.

— А что мне ещё изволить, Александр Николаевич? — Щебрин развёл руками. — Погода хорошая, лёд отличный, девушка прекрасная. Не изволить же мне, право, рыдать.

При слове «девушка» он бросил быстрый взгляд на Катю.

Александр стиснул зубы. Локоть Кати под его пальцами был тонким, тёплым, спускающим его накатившую ярость на землю.

— Нам уже пора, — чётко скомандовал Александр.

— А! Хворь даёт о себе знать? — с напускным удивлением поинтересовался Алексей. — Ну тогда идите, конечно. Не смею задерживать.

Он отступил на шаг, но взгляда от Кати не отвёл.

— Екатерина Ивановна, — сказал он вдруг, обращаясь прямо к ней, словно Александра и не существовало. — А вы завтра будете на пруду?

Катя подняла на него глаза. Спокойные, серые.

— Нет, — сказала она просто. — Дел много.

Алексей замер. Улыбка на его лице дрогнула.

— Дела, оно конечно, — кивнул он. — Уважаю. Мой батюшка всегда говорит: праздность — мать всех пороков. А вы, стало быть, порокам не предаётесь?

— Не предаюсь, — ответила Катя.

— Вам бы поучиться, Александр Николаевич, — вздохнул Алексей, с усмешкой смотря на барина. — Вон, говорят, вы в прошлом году в Петербурге такого натворили..

— Алексей Владимирович, вы забываетесь.. — прошипел Александр. Катя почувствовала, как его пальцы на её локте сжались с такой силой, что стало больно. — Что было в Петербурге — осталось в Петербурге.

— Осталось ли? — Щебрин поднял брови. — Я слышал, кое-что всё же приехало с вами. Например, ваша репутация. Или вы думали, она осталась ждать вас на Невском проспекте?

— Хватит, не собираюсь терпеть этого нахала. — Александр развернулся, и вместе с ним заскользила Катя, едва удерживаясь на ногах.

Она вцепилась в его руку — потому что боялась упасть.

— Александр Николаевич, — тихо сказала Катя. — Остановитесь.

Он не слышал, двигаясь вперёд.

— Простите, Екатерина Ивановна. Не хотел портить вам прогулку. — крикнул Алексей, махнув рукой, наблюдая, как Катя и Александр покидают лёд.

Катя обернулась на мгновение, встретилась с ним взглядом — и ничего не ответила. Александр тянул её вперёд, к берегу, и она позволяла себя вести, потому что спорить сейчас было бесполезно. Он не слышал. Не видел ничего, кроме своей ярости.

— Александр Николаевич, — повторила она, когда лёд сменился снегом. — Остановитесь. Вы делаете мне больно.

Он замер. Разжал пальцы — медленно, словно очнувшись от сна.

— Простите, — выдохнул барин.

— Кто он? Алексей этот? — Катя почувствовала себя лучше, когда смогла стоять без помощи на твёрдой земле и когда ноги не разъезжались в разные стороны.

— Вам интересно? — Александр вскинул бровь, выходя на тропинку, ведущую к поместью. — Понравился? — собственные слова кольнули его в область груди, но барин быстро отмахнулся от этого странного чувства.

— Вы сейчас серьёзно? — спросила Катя.

— Не очень, — хмыкнул Александр. — Он сын помещика. Образованный, смышлёный. Слышал, невесту себе подыскивает. А отец его хотел дочь свою на мне сватать.

Катя подняла бровь.

— Сестру его, Анастасию Владимировну, — пояснил Александр. — Два года назад. Съездили к ним в имение, посмотрели друг на друга, посидели за одним столом. Она всё на меня смотрела, а я — в окно.

— Не сложилось?

— Я сказал, что не готов. Отец сказал, что я дурак. Анастасия Владимировна была опечалена. Понравился я ей.

Катя прикусила щёку и взглянула себе под ноги. Интересно было бы посмотреть на ту барышню, которая хотела быть рядом с Александром Волконским… Всю жизнь.

Мысль пришла некстати, и Катя попыталась её отогнать, но отчего-то не выходило.

Смогла бы она сама прожить рядом с таким человеком? Упрямым, язвительным, вечно мечущимся между гордостью и отчаянием? Который может сделать больно — и тут же смотреть затравленным зверем? Который бросается снежками и при этом говорит такие вещи, от которых сердце замирает?

Смогла бы?

— О чём задумались, Катерина Ивановна? — тихо спросил Александр.

Катя подняла голову.

— О том, что Анастасия Владимировна, видно, смелая девушка, — сказала она. — Раз решилась полюбить человека, который сам не знает, чего хочет.

Александр усмехнулся.

— Или глупая.

— Или глупая, — согласилась Катя. — Но глупость и смелость часто ходят рядом.

— А вы смелая, Катерина Ивановна? — Александр вдруг остановился на полпути и взглянул на неё с неким откровением.

Неожиданный вопрос повис в воздухе.

— Смелая? — переспросила она, останавливаясь и выигрывая время, чтобы подумать.

— Да. Вы смелая?

Она смотрела на него. На его глаза — тёмные, не похожие на её, серовато-голубые. На чёрные волосы, торчащие из-под шапки, растрёпанные ветром. На его потрескавшиеся от холода губы, всё ещё слегка бледные. Она смотрела на него — и не могла отвести взгляд.

Всё в этом человеке было неправильно. Не вовремя. Не по чину. Он был избалованным, капризным, с дурным характером. Он был трудным. Невозможным.

И сейчас он стоял перед ней и смотрел так, будто она была не дочерью лекаря в поношенном платье, а чем-то большим. Чем-то, чему он не смел дать имя.

— Вы на меня смотрите, — тихо сказал Александр.

— Да, — ответила Катя. — Смотрю.

— И что вы видите?

Катя помолчала. Снег вдруг начал падать между ними — белый, тихий, невесомый. Он ложился на его шапку, на плечи, на ресницы. Он ложился на её платок, на рукава, на руки, которые она сжимала перед собой.

Она хотела что-то сказать, но не могла разлепить пересохшие на холоде губы и просто смотрела на него. Её взгляд, подобно снегу, ложился на его черты лица и таял…

Это было странно. Неправильно. Она никогда не позволяла себе так долго рассматривать людей. Пациентов — да, изучала, искала признаки болезни. Но это было другое. Это было не для лечения. Это было — для себя.

— Катя, — сказал он тихо. — Вы меня пугаете.

Она моргнула, возвращаясь в реальность.

— Чем?

— Тем, как смотрите. Я не понимаю, что вы там видите. Шапка накренилась, что ли? — Александр поправил головной убор пальцами.

Катя медленно, очень медленно улыбнулась.

— Я вижу человека, — сказала она.

Александр сглотнул.

— И какой я человек?

Она помолчала. Снег всё падал, и время, казалось, остановилось.

— Упрямый, — сказала она. — И добрый. Хотя очень стараетесь казаться злым.

Он хмыкнул непонимающе.

— Это… хороший портрет?

— Честный, — ответила Катя. — А это важнее. Пойдёмте, Александр Николаевич, — добавила девушка, пряча улыбку в уголках губ. — Я и так уже задержалась, а обещала вам всего пять минут своего времени.

— Пять минут? — переспросил он. — Мне показалось, прошла вечность.

— Значит, вам уже вечность и двадцать пять лет. — усмехнулась Катя и прошла впереди него.

Александр улыбнулся и последовал за ней.

Он смотрел, как она идёт по узкой тропинке — уверенно, не оглядываясь. Снег скрипел под её сапогами, полы плаща и платья касались сугробов.

Александр думал о том, что в ней нет ни капли той жеманной грации, к которой он привык. Она не умела красиво падать и изящно подниматься. Она не знала, как томно опустить ресницы и сделать вид, что ей скучно. Она не играла.

И от этого смотреть на неё было почему-то важнее, чем на всех петербургских красавиц, вместе взятых.