Песня моей души (гет)

Тучи в небе дрогнули и медленно поплыли прочь — будто соня стягивает нехотя с головы теплое одеяло. Дорнас опустил руки, утер с лица пот, слушая, как перешептываются за его спиной, у края скромного поля, собравшиеся изанахи. Как и в минувший год, они всегда собирались вместе, когда он совершал положенные ритуалы, — молились предкам и духам леса. Возможно, даже верили, что помогают колдуну, и Дорнас не разуверял их.

На сей раз тучи оказались несговорчивыми, пускай и уступили в конце концов. Вернее, Дорнас пытался убедить себя в этом, отгоняя прочь думы о подлинной причине своих тревог, которые, как учил наставник, создают немалые препоны чародейству. Однако отбросить тревоги он не мог, с тех самых пор, как вновь увидел Рауку, жену Бунара, и понял, что она в тягости.

«Чье дитя она носит?»

Сейчас Раука тоже была здесь, рядом с мужем, еще более хмурым, чем обычно. Она похудела и подурнела — должно быть, сказывалась тягость. «Или несчастливая жизнь с мужем», — зудел противный голосок в душе Дорнаса, сверля и разъедая его изнутри. Сколько ни уверял он себя, что изанахи отличаются от других народов и не показывают своих чувств, особенно радости, кроме как на общих празднествах, глаза и сердце говорили об ином.

«Чье это дитя? Неужели правда мое?»

Узнать это до срока Дорнас не мог, не имея целительского дара, что позволяет чародеям смотреть сквозь тела людей и видеть больше, чем обычные лекари. Оставалось лишь ждать, пока Раука родит, — тогда сразу станет ясно: они с Бунаром оба темноволосые и темноглазые, как почти все изанахи, тогда как сам он имел черные волосы и светло-серые глаза. Думая о Рауке и о ее ребенке — их ребенке, быть может, — Дорнас не мог вырваться из вязкого болота страха, которое делалось все шире и глубже.

«Если правда мой, что тогда? Ходхан и прочие старейшины так уверяли меня, но теперь мои глаза говорят мне совсем другое. Бунар злится, хотя пытается скрывать — пока пытается, он тоже подозревает и тоже боится. Смирится ли он, как говорили старейшины, и примет? А если нет, если он убьет дитя — или обоих? Боги мне свидетели, я могу его понять, он — муж, а я не должен был соглашаться… Что теперь будет — с Раукой, с ребенком, с Бунаром, да и со всеми изанахами?»

В порыве внезапной злости Дорнас стряхнул думы. В прежней жизни, до встречи с наставником, он часто увязал в них, поскольку не знал, что делать со своим даром, но потом, узнав себя и свои силы, предпочитал действовать, а не тонуть в сомнениях и страхах. Теперь же он не знал, как поступить. Он исполнил то, о чем его просили, и худшие опасения его сбывались. Сбудутся ли полностью — боги весть. Пока оставалось лишь ждать.

Повеяло ветром, по полю пронеслись слабые волны, словно низенькие ростки жита радостно встрепенулись под вернувшимся солнцем. Люди расходились, чтобы продолжить привычный свой труд; шли они всегда вместе, семьей или несколькими, разве что две молодые пары чуть отстали.

Дорнас глядел им вслед. Судя по всему, этим парням и девушкам надлежало сочетаться браком в будущем году, а значит, ему придется следующей весной «благословить» их. Едва он подумал об этом, как обе девушки оглянулись на него со странными улыбками — ему уже доводилось прежде видеть подобные. «Неужели ждут? — подумал он, сгорая от невольного стыда и смущения. — Но зачем же так открыто показывать? Да и женихи смотрят — что они подумают, что бы я сам подумал, если бы моя невеста глядела так на чужого мужчину?»

Невольно Дорнас вспомнил о том, о чем старался не думать уже пять месяцев, — о ночи с Раукой. Признаться, он тогда решил было слукавить, предложил ей не касаться друг друга, и она как будто готова была согласиться, но все же отказалась. «Предки разгневаются, и лес не даст жизни…» — прошептала она чуть слышно, глядя в пол и ломая пальцы. А потом дрожала на постели, чуть не плача, холодная и безучастная, а он чувствовал себя распоследним мерзавцем, почти насильником. И, быть может, в ту ночь их обоюдного стыда и душевных мук было зачато дитя.

Понять Рауку Дорнас мог и сочувствовал ей всею душой. А этих девушек не понимал.

«Я не должен был соглашаться, — вновь и вновь говорил он себе, будто это могло что-то изменить или обернуть время вспять. — Пусть бы даже Ходхан и остальные обиделись. Можно сколько угодно твердить о желании разбавить застоявшуюся кровь свежей, о благе племени и обычаях предков, но что толку, если это посеет в сердцах изанахов вражду? Разве этому учили меня столько лет? Разве так должен чародей служить людям?»

Эти вопросы терзали Дорнаса еще много дней. Ответов же он так и не отыскал.

* * *

— Идут! — громко крикнула Унека, старшая невестка Хураха.

— Вот и славно, самое время.

Пахна, жена Хураха и мать Бунара, сама отворила тяжелую, обитую шкурами дверь. На порог тут же ступила Тилату, жена Ходхана, опытная повитуха, сведущая во всех положенных женских обрядах. Следом шмыгнула Зиха, вдовая тетка Хураха, — согласно обычаям, мужчинам не дозволялось приближаться к Черному шалашу, когда предки посылали изанахам нового сына или новую дочь.

Черный шалаш стоял в стороне от жилых домов, у самого леса, ближе к духам и предкам. Кто и почему назвал его Черным, не помнил уже никто — быть может, из-за его потемневших от времени стен или как след того неведомого мира, откуда приходят в мир живых новорожденные. Шалаш был заботливо проконопачен мхом и обит изнутри толстыми шкурами, чтобы внутрь не могла пробраться даже самая лютая метель — вроде той, что завывала снаружи.

— Злая будет зима, — приговаривала Тилату, пока сбрасывала меховую свиту с шапкой и грела озябшие руки у очага. — Долго шла она к нам, а теперь вон как мчится! Ничего, дети зимы — самые крепкие, да и ты крепкая.

Последние слова были обращены к Рауке, которая сидела на корточках неподалеку от очага, запрокинув голову, и сжимала изо всех сил подвешенные к потолку толстые лыковые петли. Вокруг столпились все женщины из дома Хураха, готовые помогать роженице; тут же лежали свернутые пеленки из тонко выделанных шкур.

Пот на лице Рауки казался кровавым в отсветах огня. Уже не пытаясь больше глушить стоны, она тянула за веревки так, словно желала обрушить крышу, — благо, крыша эта видела на своем веку немало таких же страдалиц. Тилату поглядела на нее, потрогала твердый живот и кивнула.

— Крепче тяни, — велела она, — и зови дитя, чтобы не воротилось вспять. А ты, Зиха, сунь-ка ей косу в зубы!

Тетка тотчас повиновалась. Раука глухо зарычала, задыхаясь от собственных волос, ее стиснутые пальцы побелели, взгляд казался почти безумным. Тилату затянула обрядовую песнь, которую тихим гудением подхватили прочие женщины, и бросила в очаг бусы, сделанные из душистых орехов и трав.

— Добрая праматерь, ты родила всех нас, благослови свою дочь…

Прежде чем все женщины повторили эти слова, их перебил сиплый выдох, что вырвался у Рауки:

— Не… могу… больше…

Коса выпала у нее изо рта, пальцы беспомощно скребли по веревкам, на лицо легли тени, точно смерть уже протягивала к ней свои руки. Тилату, перескочив через костер, будто бывалый охотник, схватила Рауку за плечи.

— Тяни! Крепче тяни! Зови дитя — кто еще его позовет?

Едва слышно Раука прошелестела: «Не надо…» — и тут же захлебнулась низким, животным стоном, невольно дернув петли. Тилату сунула ей под нос пригоршню порошка из сушеных трав, заставила вдохнуть. Женщины затаили дыхание, вспоминая собственные муки под этим же кровом, и взывали мысленно к Кораке, праматери всех изанахов, пока Тилату хлопотала над Раукой.

— Пришло!

Все случилось неожиданно и быстро. Опытная Тилату ловко подхватила младенца, перевязала пуповину жильной ниткой и отсекла острым каменным ножом. Обессиленная Раука, по-прежнему цепляющаяся за петли, вскинулась, будто вправду безумная.

— Дайте мне!

— Гляди, гляди! — тотчас отозвались разом несколько голосов, пока прочие восхищенно ахали. — Благословенное дитя! Праматерь услышала тебя! Добрые предки услышали нас!

Ребенок, мальчик, знай себе вопил на руках Тилату, которая тут же протянула его Рауке. Та лишь глянула — и повалилась навзничь, разжав наконец стиснутые пальцы.

У ребенка были светло-серые глаза.

— Что с тобой? — Пахна и Зиха бросились поднимать Рауку. — Ты что это, плакать вздумала? Радуйся — колдун благословил тебя с мужем! Хороший какой мальчик, вправду похож, и волосы черные, как головешки! Что ты плачешь, как глупая лесная кукушка, радуйся!

Вновь и вновь все повторяли: «Радуйся!», но Раука молчала, просто позволив женщинам делать с нею все, что полагалось. Порой она поднимала голову, чтобы взглянуть на свое дитя, уже завернутое в пеленки, и слезы вновь текли, и нутро превращалось в снежный ком, огромный, колючий и страшный.

Бунар не простит.

Что бы ни говорили старейшины, она просто знала, что Бунар не простит. Недаром он глядел на нее волком все лето и осень, пока она носила дитя, и порой даже упрекал — тихо, чтобы домашние не слышали. А ей оставалось лишь проклинать свое злосчастье. Будто она сама была виновата в том, что понесла от колдуна!

Дрожащими руками Раука взяла сына — он уже не кричал, а просто щурил глаза, мутные, но не темные, как у изанахов, а светлые, как у него. Все было его — разлет черных бровей, крошечные нос и рот, будто в жилах младенца вовсе не было изанахской крови, ее крови. Молча она смотрела на него и не знала, что думать.

Одна лишь мысль пришла: «Он мне чужой, он не желал меня… но он не был жесток со мною, как Бунар…» И все же Раука нашла в себе силы прогнать ее прочь.

* * *

Согласно изанахским обычаям, мать с новорожденным оставались в Черном шалаше три дня, чтобы женщины уверились, что душа младенца прочно поселилась в теле и не вернется в мир духов. Так поступили и с Раукой: на четвертый день, когда она слегка окрепла, ее после положенных обрядов повели обратно в дом мужа. Вьюга слегка утихла, хотя над поселением низко нависли тяжелые снеговые тучи, с которыми не справился бы никакой колдун, даже самый сильный. Зато мороз стоял такой, что женщины укутались по самый нос и чуть ли не бежали, спеша скорее укрыться в теплом доме.

— Радуйся, Бунар! Колдун благословил наш дом и наш род!

Румяная Пахна, мать Бунара, воздела сложенные ладони ко лбу, не сводя глаз с сына. А тот застыл посреди дома, белый, точно замороженный, и молча смотрел на Рауку, которая прижимала к груди тихо хнычущего младенца, не смея поднять взора.

— Что ты стоишь? — сказал Хурах и подтолкнул Бунара. — Не рад, что ли? Возьми дитя.

— Не возьму, — бросил Бунар и отвернулся. — Не я его зачал. Пусть берет тот, кто…

Хурах сгреб его за шею и силой развернул, заодно отвесив подзатыльник.

— Да ты будто злых грибов наелся! — крикнул он. — Его родила твоя жена! Бери! Или хочешь накликать на нас беду?

Бунар тяжко вздохнул и поднял сложенные руки к губам — точно старое дерево скрипит сучьями на ветру. Женщины тем временем подвели ближе Рауку, такую же угрюмую и застывшую, и положили младенца на руки Бунару.

— Это мой сын… — пробурчал он и тут же вернул ребенка матери, не глядя на них обоих.

Хурах, как глава дома, усадил Рауку близ очага, но даже там, в тепле, она по-прежнему дрожала, точно очутилась, раздетая до рубахи, в самом сердце снежной бури. Женщины же подвесили заранее приготовленную, выстланную мехами лыковую люльку, но Раука отказалась класть туда дитя. Она так и сидела, прижав его к себе, словно вправду боялась — не то за него, не то за себя.

Во всей этой суете, пускай слегка омраченной поступком Бунара, никто не заметил, что, признавая сына своим, он скрестил ноги — что, по изанахским обычаям, рушило любое слово или клятву.

* * *

— Просыпайся!

Раука вздрогнула: она никак не могла уснуть, даже когда все в доме затихли, и лишь недавно забылась легкой дремотой. Нащупав младенца и убедившись, что он жив, она прижала его к себе и только тогда приподнялась.

— Что?

— Одевайся, — сиплым шепотом приказал ей Бунар. — И не шуми. Пикнешь — убью!

В руке он держал зажженную лучину. Тусклый алый огонек отражался в его глазах и бросал на лицо резкие тени, отчего оно казалось страшной мордой злого лесного духа. Зубы сверкали в бороде, точно звериные клыки. Раука невольно отшатнулась.

— Что ты задумал?

— Уходи прочь. — Бунар вздернул ее на ноги, толкнул к лавке, где лежала сложенная свита. — И отродье свое забирай. Я не желаю растить чужого.

— Он не чужой! — Раука крепче вцепилась в ребенка, отчего он закряхтел громче. — Старейшины сказали…

— И я сказал: убирайся. Не нужна мне жена, которая тайком помышляет о всяких проходимцах. А станешь кричать да будить всех, точно убью.

Раука вспыхнула, невольно выпрямилась во весь рост.

— Да как ты смеешь? — бросила она. — О ком я помышляю? Я верна тебе, я не виновата, что…

— Я знать не знаю, виновата ты или нет, — сказал Бунар и сам набросил свиту на плечи Рауке, подтолкнул ногой меховые сапоги. — Я не желаю больше видеть тебя, и чужое отродье тоже. Уходи.

Бунар снял тяжелый деревянный брус с двери, осторожно открыл ее, чтобы не скрипнула. Раука, глядя на это, поспешила одеться, закутала ребенка еще в одну шкуру. Когда же она ступила на порог, навстречу ей ударил такой колючий вихрь, что она попятилась и едва не упала перед Бунаром на колени.

— Пощади! — прошептала Раука. — Ты же видишь, какая вьюга… Куда я пойду? Мы погибнем…

Бунар выдвинул вперед тяжелую челюсть и словно задумался.

— Ладно, тебя я пощажу, — сказал он. — Иди, положи этого… положи там на снег и возвращайся. Похороним по весне. Ну, что стоишь? Не хочешь? Тогда проваливайте оба!

Он схватил Рауку за плечи и вытолкнул наружу. Ветер заставил ее отшатнуться, но дверь уже закрылась, и глухо стучал внутри брус-засов. Из глаз тут же брызнули слезы и тут же замерзли, больно обжигая глаза. Раука отерла лицо, повернула младенца к себе, чтобы ветер не дул на него, и медленно, проваливаясь на каждом шагу в глубокий снег, побрела к отчему дому — без особых надежд.

Она стучала и звала долго, пока не охрипла. Младенец громко вторил, тыкался личиком ей в грудь, но распахивать свиту на таком ветру было бы безумием. Когда же Раука не выдержала и развязала наконец тонкие ремешки у шеи, дверь заскрипела.

— Откуда ты взялась? Зачем?

Отец, мать и меньшая сестра глядели мрачно, будто подозревали что-то недоброе, и все так же хмурились, пока слушали Рауку — впрочем, что она могла им рассказать? Отродясь не бывало в земле изанахов, чтобы муж выгонял жену без тяжкой вины или чтобы мужняя жена возвращалась в отчий дом. Вуша, младшая сестра, с кривым, как клюв у сыча, носом и глазами навыкате, слушала жадно, чуть ли не разинув рот, а мать и отец молчали, только помянули один раз предков.

— Что-то ты недоговариваешь, — сказал отец, когда Раука умолкла и угомонила насытившегося младенца. — Просто так, без вины, никто никого не прогонит. Бунар, твой муж, не глупец, он брал тебя по доброй воле. Он не бросил бы обычаи предков, точно старую кость.

Сколько ни твердила Раука, что Бунар не желает принимать дитя, зачатое не им, ей так и не поверили. Спасибо, что дозволили остаться хотя бы на ночь — «а там поглядим», как сказал отец. Уставшая Раука вмиг разомлела от тепла очага и вскоре уснула, лишь расслышала сквозь накатывающую дремоту, как мать велит Вуше подложить еще дров.

Что стряслось потом, Раука так и не поняла. Она проснулась от странного треска и крика, потом налетел противный запах горящей шкуры. Отец метался вокруг очага, затаптывая огонь, мать бранила Вушу, а та лишь хлопала глазами. В этот шум звонко ворвался плач ребенка, разбуженного суетой, — а может, просто почуял во сне, что матери нет рядом. Но едва он подал голос, как все глаза тут же устремились на Рауку.

— Ты! — крикнул отец, указывая на нее корявым, почерневшим от работы пальцем. — Это ты принесла в наш дом беду! Из-за тебя мы едва не сгорели! Все поселение могло сгореть! Уходи сейчас же!

— Нет… — Раука встала с постели, на миг позабыв даже о ребенке. — Куда же я пойду, отец?

— Ты прогневала мужа, прогневала предков! — подхватила мать. — Пусть предки тебя судят, раз ты виновна. Отец сказал, уходи.

Вуша вмиг оживилась — принесла Рауке свиту, шапку и сапоги и все улыбалась, привычно хлопая глазами. Ребенок заплакал, запросил есть, но задержаться ненадолго, чтобы покормить его, Рауке не позволили — вытолкали за дверь, как недавно Бунар. И вновь грохотал внутри засов, и завывала снаружи вьюга. В эту вьюгу Рауке предстояло идти.

И она пошла. Ветер, казалось, взбесился — бил ее со всех сторон, как ни пыталась она отворачиваться и прикрывать ребенка воротником свиты. Кругом вился ледяной вихрь, и ничего не было видно даже на вытянутую руку. Ребенок кричал все громче, особенно когда Раука останавливалась, чтобы передохнуть хоть миг. Один раз она упала и долго не могла выбраться из рыхлого снега — но все-таки выбралась, как ни зудел в глубине души противный голосок.

«Все напрасно, спасения нет… — твердил этот голосок, похожий то на голос Бунара, то на голоса отца и матери. — Куда идти? Кто тебя приютит? Лучше просто остановиться и лечь, снег и ветер примут вас обоих, и предки примут. Так будет лучше…»

И все же Раука шла — наугад, не разбирая дороги. Глаза, нос и рот забило снегом, ресницы смерзлись от слез, а крик младенца не заглушал больше завываний вьюги. Ноги увязали в снегу все глубже, сперва по колено, потом по бедро, и с каждым разом все тяжелее было вытащить их. Раука не знала, куда идет, все мысли в голове словно тоже замерзли, как и тело. Она лишь делала кое-как один шаг за другим, пока не рухнула в обжигающе холодную темноту, которая вскоре сделалась теплой, цепкой дремотой.