Небесная афера: Как я стал спасителем, не вылезая из долгов. (джен)

Первое ощущение было не зрительным, а тактильным. И оно было ужасным.

Не вес небес, не божественный свет, а тупая, ритмичная, сокрушительная тяжесть, обрушивавшаяся на его грудную клетку с интервалом в полсекунды. Каждый удар вышибало из лёгких воображаемый воздух с глухим, влажным хлюпом, отдававшимся болью во всём теле. Что-то маленькое, но невероятно плотное и злое методично вколачивало его в землю

Сквозь звон в ушах и туман в голове пробился сдавленный, яростный детский голосок. Лео попытался открыть глаза. Правый откликнулся, залитый липкой жидкостью — то ли кровью, то ли чем-то хуже. Левый был заклеен грязью. В узкой щели зрения, подернутой красной пеленой, мелькали: заплатанная подошва грубого башмака, тонкая, покрытая синяками детская лодыжка, клочья грязных светлых волос.

Она прыгала на нём. Маленькая, щуплая девочка, с остервенением топая ему на солнечное сплетение, как на барабан.

Мысль, что его, Леонардо Валорти, бывшего шефа мишленовского ресторана, сейчас добьёт насмерть в каком-то переулке ребёнок, пытающийся его ограбить, была настолько абсурдна, что даже перекрыла боль. Он попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, и почувствовал, как по горлу скребёт что-то твёрдое, застрявшее поперёк. Подавился. Он подавился и в этой жизни? Ирония судьбы приобрела откровенно издевательский характер.

«Отличный старт, Элисия, — пронеслось в воспалённом мозгу. — Молодое, здоровое тело, говорила… С чувствительностью к удушению, бля…»

Новый, особенно свирепый прыжок пришёлся прямо по рёбрам. В груди что-то хрустнуло, но одновременно с болью из горла вырвался спазм, и тот самый застрявший кусок — похожий на черствый хлеб — с силой вылетел в сторону, обдав его подбородок слюной.

Лео скорчился на боку, заходясь хриплым, рвущим кашлем, который сотрясал всё его огромное, непонятное тело. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, был не сладким нектаром спасения, а вонючей, прогорклой смесью запахов: гниющих отбросов, человеческих испражнений, стоячей воды и дешёвого дыма.

— А-а-а! — раздался тонкий, уже не злобный, а испуганный визг

Девочка отпрыгнула от него, как ошпаренная, и прижалась к мокрой каменной стене. Теперь, откашлявшись и протерев глаз, Лео смог её разглядеть.

Она выглядела лет на двенадцать. Лицо грязное, исцарапанное, но с тонкими, не по-детски острыми чертами: чуть заострённые кончики ушей проглядывали из-под спутанных волос. Полуэльф. Одежда — лохмотья, надетые в несколько нелепых слоёв. Большие серые глаза смотрели на него теперь не со злостью, а с панической, подобострастной жалкостью. Вся её фигурка показывала такой униженный, дрожащий ужас, что сердце, если бы оно не ныло от боли, могло бы сжаться.

— Ты… — он хрипло начал, глотая противную слюну. — Ты что делала?

— П-простите, добрый господин! — её голосок звенел, как надтреснутый колокольчик. Она даже поджала одну ногу, изображая раненую птичку. — Я… я вас спасла! Вы лежали, не дышали, синий весь! Я так испугалась! Мне мама… мама всегда говорила, если человек подавился, надо… надо на грудь давить! Но вы такой большой, а я слабенькая… Вот я… прыгала. Надеялась помочь. Простите, если сделала больно!

Она говорила так искренне, с такой дрожью в голосе, что Лео на секунду поверил. Поверил в эту грязную золушку, спасшую богатыря. Потом его взгляд упал на его собственную руку. Рука была огромной, лапищей, покрытой старыми шрамами и свежими ссадинами. На поясе, под простой, но прочной кожанной курткой, болталась кобура с кинжалом. Воин. Он теперь воин. И его, этого громилу, «спасла» тридцатикилограммовая девочка, прыгая на нём. 

Но тело ныло, в голове стоял вой, а в горле горело. И эта девочка, даже если она врушка, была первым живым существом в этом новом, вонючем аду.

— С-спасибо, — прохрипел он, с трудом поднимаясь на локти. Каждый мускул кричал о непотребном обращении.

— О, я так рада! — её лицо озарилось такой лучезарной, трогательной улыбкой, что у Лео самого невольно улыбка появилась. Она сделала шаг назад, всё ещё изображая робость. — Вам теперь полегчало? Я… я пойду. Не буду мешать.

Она развернулась и засеменила прочь, по скользкой, покрытой нечистотами мостовой. Её маленькая, одинокая спина в лохмотьях выглядела таким вопиющим символом несправедливости этого мира, что Лео, ещё не оправившись, среагировал на уровне инстинкта. Инстинкта человека, которого только что (как бы то ни было) вытащили с того света.

— Постой! — крикнул он ей вслед, и голос сорвался на хрип. Лео был в долгу перед девочкой и чувствовал себя последней сволочью из-за того, что эта малышка уходит без всякой благодарности с его стороны.

Девочка замерла. Её плечики дёрнулись, сгорбились. Она медленно, будто боясь удара, повернулась. На её лице был уже не искусственный, а самый настоящий, животный страх. Глаза стали огромными. Ждала, что этот здоровяк сейчас встанет и отдубасит её.

— Незнакомка… — Лео откашлялся, пытаясь придать своему лицу максимально незлобное выражение. — Ты же… спасла мне жизнь. Это… я себя не прощу, если я тебя так отпущу. Давай я тебя… хотя бы покормлю. В знак благодарности

Эффект, однако, был поразительный. Весь поддельный страх, вся натянутая дрожь с девочки слетели, как шелуха. Её глаза, секунду назад полные ужаса, засияли таким чистым, неподдельным, почти безумным восторгом, что Лео стало не по себе. Она не улыбнулась. Она оскалилась, обнажив мелкие, острые зубки, похожие на зубки хищной рыбёшки

— Правда?! — выпалила она, и в её голосе не осталось ни капли прежней жеманности. Только дикая, алчная радость. Она сделала два прыжковых шага к нему, забыв про образ брошенной сиротки. — Прямо… прям щас? Меня покормишь?

Лео, всё ещё сидя в луже, кивнул, чувствуя, как по его новому, многострадальному телу расползается волна то ли облегчения, то ли новой, ещё не осознанной глупости

Лео, всё ещё сидя в луже, кивнул, чувствуя, как по его новому, многострадальному телу расползается волна то ли облегчения, то ли новой, ещё не осознанной глупости.

— Щас, — хрипло подтвердил он. — Только… помоги найти где кормят нормально.

Она широко улыбнулась, обнажив чуть острые зубки, и радостно, по-детски закивала.

— Да, я покажу! — и она доверчиво (как ему, наверное, казалось) протянула ему свою маленькую, грязную руку.

* * *

А тем временем в голове у маленькой полуэльфийки по имени Шэлли проносились мысли, далёкие от невинности.

"Бинго! Лох попался на удочку! Покормить, говорит! Ха! У этого обалдуя после падения я слышала в карманах звон серебра звенит, а не медяки! Ну давай, давай, «благодарный»… Нажрусь так, что потом три дня можно будет ничего не есть! А если повезёт — ещё и кошелёк стяну, пока будет платить. Идиот. Все они идиоты. Видят сопли и слёзы — и тают, как масло на сковородке"

Она потрогала языком щербинку на зубе, вспоминая, как десять минут назад, увидев этого здоровенного типа, который, жуя, шёл, пошатываясь, а потом вдруг схватился за горло и рухнул, как подкошенный дуб, она обрадовалась.

Бесплатная добыча! Но проклятый кошель оказался зачарован от карманников!

"Отдай… кошелёк, жирная… туша! "— шипела она между прыжками. От злости она и начала на нём скакать.

А он, гад, очнулся.

Пришлось включать спектакль. Играть эту несчастную сиротку Крошку-Спасительницу у неё получалось лучше всего. Сработало, как всегда. Теперь главное — не переиграть, когда он поведёт её в таверну. Надо будет снова надеть маску робкой, голодной девочки. Может, даже всплакнуть, рассказывая выдуманную историю о злой мачехе. Они это любят.

Шэлли, которой на самом деле было уже сорок пять, а выглядела она на двенадцать, с наслаждением предвкушала предстоящий «обед». И этого большого, наивного быка, который смотрел на неё с глупой благодарностью, она уже мысленно списывала в категорию «лохи-спонсоры». Пусть кормит. Она его жизнь «спасла», чёрт возьми. Теперь он ей пожизненно должен.

А Лео, опираясь на её неожиданно сильную для такой худышки руку, поднялся на ноги, оглядывая царящие вокруг трущобы, и думал:

От куда у такой малютки столько сил?

* * *

Воздух в переулке был не воздухом, а физической субстанцией — густой, липкой, живой. Он впивался в поры, обволакивал язык вкусом прогорклого жира, кислого хмеля и сладковатого тлена, в котором угадывалось что-то давно и безнадежно умершее. Лео, сгибаясь под низкими балками, чувствовал себя не человеком, а белкой в колесе вселенского абсурда. Его новое тело, громоздкое и неповоротливое, с трудом протискивалось между стенами, покрытыми слоями вековой городской грязи.

И его вела рука. Маленькая, грязная, с обкусанными ногтями, но с хваткой стального капкана. Она впивалась в его запястье чуть выше пряжки широкого ремня и тянула вперед с упрямством паровоза.

— Там, за поворотом, «Гордость Гильдии»! — щебетала Шэлли, ее голосок, нарочито тонкий и жалобный, резал слух после долгого молчания. — Пироги с мясом — такие, что сок аж по подбородку течет! И пиво… ой, дядя, пиво — будто жидкий хлеб, сытное и пьянящее!

Лео молчал. Его взгляд, пустой и усталый, скользил по упитанным крысам, бесцеремонно перебегавшим дорогу, по лужам неопределенного состава, поблескивающим маслянистой радугой. Он был поваром. Вернее, был им. До того, как проснулся здесь, в этом вонючем, чуждом теле, на этой вонючей, чуждой мостовой. Сама мысль о еде вызывала у него не голод, а глухое, тошнотворное раздражение. «Пироги. Сок. Жидкий хлеб. Боже, да замолчи ты, уже жалею что решил тебя угостить едой», — булькнула в его сознании ядовитая мысль.

Они вынырнули из тесноты переулка на подобие улицы. Серый, промозглый свет падал с неба, затянутого одеялом грязных облаков. Лео, не успев перестроиться с утиной походки под низкими сводами, резко выпрямился. Массивная бронзовая пряжка его ремня со всего размаху пришлась Шэлли по макушке

— Ой-ой-ой! — взвизгнула она. Звук был идеально откатанным — не слишком громким, чтобы не привлекать лишнего внимания, но достаточно жалостливым, чтобы вызвать сочувствие. Она потерла голову, ее большие, чуть раскосые глаза мгновенно наполнились искусственной влагой. — Дядя, осторожнее…

Но жалоба замерла на полуслове. Из глубокой тени под каменным карнизом, словно два оживших барельефа, отделились фигуры. Короткие, широкие, плотно сбитые, как булыжники. Бороды, сплетенные в косы и украшенные металлом, доспехи, отполированные до матового блеска тысячами касаний. Дварфы.

— Глянь-ка, Бронд, — прохрипел один голос, напоминающий наждачку ощущениями. Его владелец, карлик с бородой, заплетенной в тугую, аккуратную косу, украшенную медными кольцами-обручами, щурил маленькие, темные, сверлящие глазки. — Это новый вид тролля, сбежавший из горных пещер? Или плод нежной любви огра к наковальне? Дылдра ещё та.

Второй, Бронд, чья рыжая, всклокоченная борода напоминала вырванный с мясом куст пожухлого вереска, скрестил руки на груди, обитой стальной чешуей. Его нос, явно не раз встречавшийся с кулаком или рукоятью, был раздроблен на несколько сегментов и теперь дернулся, будто учуяв знакомую вонь.

— Не, — отчеканил он, коротко и ясно. — Это человек. Переросток. Чё это он, такой здоровый, за дитём гонится, а? — Его взгляд, полный брутального, не терпящего возражений неодобрения, скользнул с Лео на притихшую Шэлли. Та мгновенно изобразила на лице испуг: губы затрепетали, большие глаза (слишком большие и чуть раскосые для человеческого ребенка) наполнились влажной мгновенной пленкой, она прижала к себе худенькие плечи, сделавшись еще меньше.

— Эй, дылдра! — рявкнул первый дварф, сделав шаг вперед так, что его шлем, украшенный потускневшим бронзовым орнаментом, едва не уперся в живот Лео. От него пахло дымом костра, маслом для доспехов, крепким элем. — Кругом баб нормальных — видишь? — он грубо махнул рукой в сторону пары девиц у фонтана. —Немерено. Сисястых, жопастых, на любой вкус и цвет и расу.Может быть они и не святые, зато сочные бабёнки. А тебя, потянуло на щуплого ребенка, что не так давно от молока мамки отошла. Поэтому руки убрал от ребенка! Пока я тебе глаз на жопу не натянул и сапогом по ним не постучал!

Лео медленно перевел взгляд с одного на другого. Ярость, глухая и тяжелая, как свинец, начала заполнять его изнутри. Его, только что обвинили в самом мерзком поступке, на что способен мужчина. И сделали это два бородатых булыжника в кольчугах, едва доходившие ему до груди. Но прежде чем она нашла выход, Бронд, молчавший до сих пор, пошевелился

— Погоди-ка, — процедил Бронд, и его лицо, похожее на старую, потрескавшуюся от мороза кожу, исказилось гримасой такого чистого, почти физиологического отвращения, будто он наступил босой ногой в теплую собачью кучу. — Ты глянь на уши-то. И в нос вдохни. Чуешь? Сквозь всю эту вонь… лёгкий, противный запашок. Лесная падаль.

Первый дварф, чье имя Лео так и не узнал, громко, с презрением принюхался. Его лицо сморщилось.

— Тьфу! Блятские эльфы! — Он плюнул. Не просто на землю, а аккуратно, целясь, так, что густая, коричневая от табачной жвачки слюна шлепнулась на камень в сантиметре от штоптанного башмачка Шэлли с влажным, оскорбительным звуком.

Отвращение в его глазах сменилось на нечто более мрачное и знакомое — на глубокую, укорененную в веках расовую ненависть.

— А, — коротко и ясно произнес он, поворачиваясь к Лео. Его палец, толстый и твердый, как палец каменного идола, ткнул Лео в грудь. — Ну, если уж тебя, дылдру, на эту длинноухую падаль потянуло, то хоть веди себя как самец, а не как щенок на поводке. Засади ей так, чтобы на утро не встала. Чтобы все ее выродки-сородичи за километр, как шакалы, завыли. А не таскай ее по помойкам, позор на свою голову.

Они прошли мимо, не уступая дороги. Их тяжелые, подбитые сталью сапоги грохотали по булыжникам, выбивая насмешливый, отступающий марш. Лео слышал обрывки бормотания: «…длинноухие выблядки…», «…люди извращенцы…». Он сжал кулаки так, что суставы побелели и тихо затрещали. Но бить было некого — они уже стали частью грязного городского пейзажа вдалеке.

«Идеально, — прошептал Лео про себя, и его внутренний голос звучал плоским, лишенным всяких эмоций. — Меня обвинили в педофилии, а затем благословили на это дело. Добро пожаловать в новую жизнь. Просто сказка».

Именно в этот момент, на пике этого гротескного унижения, когда мир казался особенно отвратительным фарсом, в углу его зрения — не перед глазами, а где-то на внутренней, задней стенке сознания — что-то висело. Он инстинктивно, почти против воли, сфокусировался на нем.

Пятно вспыхнуло стерильной, безэмоциональной голубизной медицинского сканера и *развернулось* в безупречный, минималистичный интерфейс.

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ.]

Текст завис в самом центре взора. За ним, без паузы, поплыли строчки текста.

[СТАТУС: «НОСИТЕЛЬ». ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВАЛЕНА. ОБНУЛЕНИЕ СОЦИАЛЬНЫХ СВЯЗЕЙ… ВЫПОЛНЕНО. ПЕРЕЗАПИСЬ БАЗОВЫХ НАВЫКОВ… ВЫПОЛНЕНО.]

"Обнуление связей. Чистый лист, — холодно констатировал внутренний голос Лео, отстраненно наблюдая за процессом. — Значит, предыдущий владелец, этот вояка, был стерт. Как файлы с жесткого диска перед продажей б/у компьютера."

Пока он мысленно, почти на ощупь, лазил по появившимся разделам, его физический взгляд, остекленевший и невидящий, был устремлен в грязную стену напротив. Он видел цифры, графики, иконки:

Характеристики:

Сила(35)

Выносливость(40)

Ловкость(15)

Интеллект(5)

Мудрость(5)

Класс:

Универсал(15лвл)

Навыки:

Фехтование (Опытный),

Бой на ножах (Опытный)

Выживание в дикой природе (Опытный)

Ношение средних доспехов(Начинающий)

Готовка(Начинающий)

....— множество навыков начального уровня.

Способности:

*Гигантское тело. Бонус к выносливости и силе, снижает скрытность и ловкость

*Универсал. Позволяет изучать навыки и знания любого класса

*Регенерация ран(слабое). Спустя долгое время физические раны заживают. Никак не влияет на отравление, болезни и ментальные повреждения магией.

Деньги:

0 золота 50 серебряных и 21 медяк

Долг: -7000 золотых

Инвентарь:

Кремниевые камни для розжига(1)

Обрывки грубой ткани(3)

Сверток с сушеным, сомнительного вида мясом(1).

И был Магазин. Интерфейс до боли напоминал ту самую онлайн-барахолку, где можно купить что угодно, от скрепки до гидравлического пресса. Поиск, категории, отзывы (от кого?!). Но ценники... Ценники заставляли мысленно свистнуть. А потом посмотрев на свой долг ещё и мысленно выругаться.

Тем временем Шэлли, убедившись, что дварфы скрылись, преобразилась. Вся ее детская жалкость испарилась, как лужица под палящим солнцем. Она повернулась в сторону, куда ушли бородачи, и ее лицо исказила гримаса такой чистой, немыслимой для «ребенка» ненависти, что ей повезло что Лео был увлечен просмотром системы.

— Земляные вши… — прошипела она, и ее голос стал низким, сиплым, полным яда.. — Чтоб ваши бороды в геморроидальные узлы превратились и задушили вас… Мешают честной девице на хлеб зарабатывать.

Потом, словно щелчком нутреннего выключателя, она снова превратилась в того самого брошенного ребенка-котенка. И она повернулась к Лео. И снова перед ним был несчастный, голодный ребенок. Она потянулась и осторожно положила свою маленькую ладонь на его огромный кулак, все еще сжатый в бессильной злости.

— Не слушай этих карликов, дяденька хороший, — залепетала она, и в глазах снова заплескались искусственные слезы. — Они злые, потому что у них самих жизнь серая, в камнях, да в темноте… Пойдем, а? Вот же она, «Гордость Гильдии»!

Она указала на массивное здание в конце улицы. Из-под тяжелой двери лился теплый, живой свет, и доносился гул — симфония из звона кружек, взрывов смеха, споров и пения. Запах тушеной баранины с луком и тмином даже отсюда перебивал городскую вонь.

— Ты же меня угостишь, правда? — Шэлли посмотрела на него снизу вверх, и в этой улыбке, в этом взгляде, была не детская радость, а холодный, хищный, голодный триумф. Она поймала дичь. Большую, глупую, растерянную дичь. Оставалось только ее разделать. — Я ведь тебя к лучшему месту привела!

Она потянула дверь на себя. С скрипом и стоном массивное полотнище отворилось, и на Лео обрушилась настоящая стена — стена шума, густого тепла, запахов жареного лука, тушеного мяса, хмельного пара и человеческого (и не только) пота.

Он сделал шаг вперед, из вонючего, серого, враждебного мира — в шумный, душный, обманчиво приветливое каменное здание. Дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной.