Пока ты не вернёшься (гет)

Фонарь спал.

Не было щелчка, не было резкого провала в темноту — только мягкое, пепельно-серое послесвечение, будто свет не ушёл окончательно, а отступил на шаг, оставив за собой право вернуться. Коридор словно расправил плечи: стал шире, тише, почти безопасным. Почти. Том знал это чувство слишком хорошо, чтобы поверить ему. Магия не исчезает. Она затаивается. Она ждёт.

Он стоял неподвижно, выровняв дыхание, как после сложного заклинания, где малейшая ошибка может стоить дорого. Казалось, если он сделает резкое движение, если позволит себе слишком глубокий вдох, то разбудит не только фонарь, но и то, что произошло между ними — хрупкое, опасное, ещё не получившее имени.

Руки всё ещё помнили её тепло. Не как прикосновение — это было бы проще. А как факт. Как след нарушения, которое нельзя отменить заклинанием или логикой. Как знание, которое теперь невозможно развидеть.

Гарриет молчала.

Она стояла рядом, не отстраняясь, но и не приближаясь — и в этом было больше такта, чем в любом слове. Между ними снова возникло пространство, тонкое и напряжённое, и Том с раздражением отметил, что мысль увеличить его вызывает сопротивление. Не страх. Не боль. Просто нежелание.

— Это было влияние артефакта, — сказал он наконец.

Голос прозвучал глухо, ровно. Формулировка была знакомой, почти утешительной — такой, какую он использовал всегда, когда нужно было вернуть происходящему форму, границы, объяснимость.

— Фонарь усиливает эмоциональный отклик. Связывает восприятие. Реакции… искажаются.

Он говорил уверенно, методично, будто читал собственные записи. Так проще. Так безопаснее.

Гарриет не ответила сразу. Она посмотрела на фонарь — не вверх, не настороженно, а так, как смотрят на что-то живое, уснувшее рядом. Не опасное в этот момент. Но всё ещё присутствующее. Потом перевела взгляд на Тома.

— Он ничего не заставлял, — сказала она тихо. — Он просто не дал спрятаться.

Том сжал челюсть. Внутри что-то отозвалось глухим, неприятным эхом. Это было слишком близко к правде, чтобы отмахнуться.

— Ты не понимаешь, — сказал он резче, чем собирался. — Такие вещи нельзя оставлять без контроля.

Он сделал паузу, подбирая слова — редкая для него нерешительность.

— Они… привязываются. К людям. К состояниям. К повторению.

Только закончив фразу, Том осознал, что говорит уже не только о фонаре. Гарриет кивнула медленно, словно услышала именно то, что нужно.

— Да, — сказала она. — Именно поэтому он опасен.

Том отвёл взгляд. Свет не бил в глаза, но он всё равно ощущал его — как присутствие в комнате, где кто-то спит, и ты знаешь: стоит тебе пошевелиться, и он проснётся. Не с угрозой. С вниманием.

Любовь, подумал он с неожиданной ясностью, работает так же. Её нельзя вызвать по требованию. Нельзя удержать в пределах схемы. И нельзя приказать ей исчезнуть, если она уже узнала тебя.

— Это больше не повторится, — сказал он снова.

Теперь тише. Почти осторожно. Будто убеждал не её, а себя.

— Я не позволю.

Гарриет не стала спорить.

Она просто сделала шаг к выходу. На границе света остановилась и обернулась.

— Он проснётся, — сказала она спокойно. — Не потому что ты ошибёшься. А потому что он тебя узнал.

Том не ответил.

Когда она ушла, коридор снова стал пустым. Тишина улеглась, но не стала глухой. Фонарь молчал, дремал — и в этом молчании больше не было голода. Только внимание. Спокойное. Терпеливое.

Том задержался ещё на мгновение, затем отвернулся. И на долю секунды ему показалось, что свет едва заметно дрогнул — не призывом, не угрозой, а чем-то почти похожим на прощание. Он не оглянулся. Потому что знал: фонарь, как и любовь, не следует за тобой сразу. Он остаётся. Он ждёт.

Пока ты не вернёшься сам.