За горизонтом видимости (гет)

Прежняя жизнь Ориганы за стеной Сина была спокойной и тихой, как пыль в солнечном луче, а дальнейшая судьба предопределенной, словно узор на обоях в гостиной богатого дома. Ее мать, добрая женщина с мягким и уставшим взглядом, работала экономкой у семейства Брандтов. Оригана росла в тени парадных лестниц, среди запаха воска для паркета и подавленных разговоров. Ее учили двигаться бесшумно, смотреть в пол и быть полезной.

Все изменилось, когда хозяин, господин Брандт, начал задерживать на ней взгляд чуть дольше положенного, касаться невзначай. Изначально это были "случайные" прикосновения к плечу, потом "отеческие" советы зайти в кабинет вечером, обсудить ее будущее. Зачем? Ведь будущее итак было ясным — стать в этом доме прислугой, потом, возможно, столкнуться с чем-то гораздо более отвратительным. Однажды вечером, когда его жирная, украшенная перстнем рука потянулась к подбородку девушки, а дыхание, пропахшее коньяком и табачным дымом, обдало лицо девушки, к Оригане пришло ледяное, кристально ясное осознание, что этот дом — такая же ловушка, как и стены вокруг. На следующий день она объявила матери о своем решении уйти служить в полицию, и больше ни дня не задерживаться в этом доме. В ее тихом голосе тогда прозвучала сталь, которую мать до этого никогда не слышала.

— Противно! Я ухожу в Трост, и поступлю в Конную полицию. Останавливать меня нет никакого смысла! Я все равно сбегу.

Мать не стала спорить. Она видела тень страха и отвращения в глазах дочери, и лишь крепче обняла Оригану принимая ее выбор. В этот момент девушка почувствовала себя не служанкой, а солдатом, получившим первое, самое важное благословение.

В Конной полиции Оригана нашла покой в четкости устава, в ответственности за отрезок патрулируемой стены. Она всегда была внимательна, дисциплинированна и незаметна. Но когда рухнула стена Мария, этот покой рассыпался в прах, и в ней взыграло чувство долга, которое служило внутренним стержнем. Рапорт о переводе в Разведкорпус Оригана писала той же твердой рукой, какой когда-то вытирала пыль с полок в доме Брандтов.

Первые дни в лагере были похожи на попытку поймать молнию. Маневренные устройства никак не подчинялись ей. Девушка падала, набивала синяки, но всегда упрямо и молча поднималась. Она тренировалась до темноты, пока в мышцах не возникала дрожь, похожая на звон натянутой струны.

Именно в один из таких вечеров, когда девушка с задумчивым видом пыталась распутать клубок строп, на нее налетел ураган в лице Конни Спрингера.

— Эй! Ты что, гнезда здесь вьешь? — прозвучал веселый голос. Конни, проносясь мимо на полной скорости и едва не сбив девушку с ног. Он мастерски развернулся и недалеко завис в воздухе. — Так титан тебя на завтрак съест, даже не поперхнется!

Оригана покраснела, потянула за трос, и узел затянулся еще туже.

— Вот черт, — простонала она шепотом.

— Дай-ка сюда! — Конни, недолго думая, приземлился, выхватил у нее устройство и через десять секунд, с характерным щелчком, все распутал. — Вот! Проще пареной репы. Главное — не нервничать, сохранять спокойствие. А ты кто? Не помню, чтобы выдел тебя здесь раньше.

— Оригана. Я из Конной Полиции. На днях решила, что мое место в Разведкорпусе, — ответила она, все еще не решаясь поднять глаза на парня.

— О! — глаза Конни округлились от искреннего интереса. — Значит, на лошадях шпарила, как и Флок? Здорово! А вот скажи, если бы я был конем, смогла бы меня поймать?

Оригана медленно подняла на него взгляд, встретив абсолютно серьезное, ожидающее ответа лицо. Уголки ее губ дрогнули.

— Конечно! Стоило лишь поманить тебя кусочком сахара.

Конни залился раскатистым смехом, который эхом разнесся по пустому плацу.

— Люблю сладкое! Надо доложить командиру о новой тактике по поимке лошадей! — он хлопнул Оригану по плечу так, что та пошатнулась. — Не кисни тут одна. А лучше пойдем, я тебе все покажу и расскажу. И запоминай где Флок прячет свое варенье. Только без спроса не трогай, он начнет ворчать. Но стоит посмотреть на него жалобно, пустить невидимую слезу, то он обязательно поделится им.

Так, благодаря абсурдной энергии Конни Спрингера, Оригана влилась маленькое братство. Флок действительно делился вареньем со всеми, стоило смастерить жалобное лицо. А знакомство с Сашей Браус в этот вечер произошло на кухне, когда Оригана обнаружила исчезновение своего ужина и застала незнакомую девушку в углу, виртуозно уплетавшую ее хлеб с сосредоточенным видом гурмана.

— Эм… — начала Оригана.

Девушка обернулась. У нее были огромные, круглые, как блюдца, глаза и набитые щеки.

— М-м-м-мф? — прожужжала она, крошки летели во все стороны.

— Это… мой паек.

Саша замерла. Лицо выразило панику и раскаяние, словно она съела секретный приказ командования. Девушка судорожно проглотила, шумно выдохнула и вытащила из кармана половинку печеной картофелины, бережно завернутую в платок.

— Ой! Прости-прости-прости! Я думала, бесхозный! — затараторила Саша, протягивая картошку. — Вот, держи! Делимся пополам! Она еще теплая! На! Я ее сама из печи… э-э-э… достала! Честное слово! — она виновато заморгала.

Оригана не смогла сдержать улыбку. Этот жест — поделиться последним, украденным, но от чистого сердца, — растопил лед ее одиночества. Она взяла картофелину и сказала:

— Спасибо. Значит делимся.

— М-м-м! — радостно кивнула Саша. — И знаешь, я по запаху всегда могу определить, где повар прячет тушенку. Хочешь, научу?

Оригана научилась не только находить тушенку, но и беззвучно смеяться, слушая безумные истории Саши об охоте, и терпеливо объяснять Конни, почему его "крутое приветствие" с подмигиванием и щелчком больше похоже на нервный тик.

А потом в поле зрения Ориганы появился Жан Кирштейн.

Она заметила его не сразу. Сначала это был еще один голос на построении, еще один силуэт в облаке пара на утренней пробежке. Но постепенно он начал бросаться в глаза своей живостью, в которой Оригана почувствовала надежность. Кирштейн ругался, когда снаряжение натирало, спорил с инструкторами, скептически хмурился на тактических разборах. Он не был идеальным солдатом.

Впервые они столкнулись на сложной полосе с вращающимися чучелами. Оригана, перемудрив с траекторией, влетела в сетку ограждения и беспомощно повисла вниз головой, как пойманная рыба. Рядом пролетали другие, раздавались смешки.

— Новенькая картошку в сеть ловит, как ловила Саша когда-то? — донёсся чей-то голос.

Жгучий стыд залил лицо девушки. И тут рядом возникла невысокая, плотная тень. Оригана узнала в ней Жана, точнее по его стойке, и как он всегда скрещивал руки на груди.

— Жан Кирштейн, — представился он. — А ты Оригана вроде? Запуталась? — его голос звучал ровно, без насмешек и сочувствия.

Оригана, не в силах вымолвить слово, кивнула.

Он коротко, с легким раздражением, вздохнул, как взрослый вздыхает на шалость ребёнка.

— Смотри. Ты рванула на полном газу к центральной цели, не оценив вращение боковых. Сначала включай голову, потом газ. Два шага вперед просчитывай, а не один.

Жан не предложил Оригане помощи в распутывании. Он лишь указал пальцем на точки крепления, коротко и ясно объяснил допущенные ею ошибки. Девушка хорошо усвоила его практичный, без всяких сантиментов, урок. Для него это было ничто, просто ворчание опытного бойца. Для нее, чей мир построен на дисциплине и внимании к деталям, это было откровением.

С тех пор девушка стала "просчитывать два шага вперед" во всем, что касалось Жана Кирштейна. Она заметила, что он пьет чай без сахара, но всегда берет два кусочка про запас (однажды, когда у Саши закончился сахар, он незаметно подсунул ей один из своих). Видела, как сползает его маска самоуверенности, а взгляд становится далеким и уязвимым, когда Жан смотрит вслед Микасе. Это открытие у Ориганы не вызывало ревности, лишь щемящее чувство родства. Она понимала его язык безмолвного обожания. Девушка тоже заговорила на нем с первого дня проснувшейся симпатии к парню.

Служба в Разведкорпусе для нее обрела новую и тихую цель, — не навязчиво, не требуя внимания, быть щитом Кирштейна. На тренировках она старалась попасть в его группу, чтобы подстраховать его на слабом фланге. Если Жан слишком увлекался, глядя налево, Оригана смещалась направо. Если он, задумавшись, пропускал команду, она ловила взгляд инструктора и тут же, почти незаметным жестом, повторяла ему команду. Она стала его периферийным зрением, его тихим подстраховщиком.

Однажды, после изнурительного кросса, Жан, весь в поту и пыли, молча протянул девушке свою флягу, когда заметил, что у той она пуста. Вода была теплой и по вкусу напоминала металл и дерево. Но для Ориганы она казалась слаще любого вина. Жан Кирштейн стал тихим солнцем в суровом небе ее новой жизни. О многом она не мечтала, лишь быть рядом, быть полезной, быть той, на кого он, возможно, однажды сможет положиться не только в бою. Этого с лихвой хватило бы для ее сердца, научившегося довольствоваться малым. Девушка копила все моменты, связанные с Кирштейном: его редкую, одобрительную ухмылку, кивок, когда она правильно выполняла маневр, даже его ворчание, обращенное в ее сторону. Это стало для нее тайным сокровищем.

Оригана и представить не могла, что однажды лунная ночь, та самая, перед вылазкой в Сигансину, вручит ей поцелуй и скупую ласку Жана (о таком она даже и не смела мечтать), чтобы в следующее мгновение отобрать это с такой жестокостью, от которой все месяцы тихого счастья покажутся лишь сладким, обманчивым прологом к настоящей агонии.