Гарри Поттер и Лекарство от рака. (1 год) (гет)

Почти десять лет прошло с того утра, когда Дурсли обнаружили на своем пороге племянника — маленькую жертву «несчастного случая», — но Тисовая улица за это время почти не изменилась. Солнце вставало над теми же стерильно-чистыми садиками и освещало ту же бронзовую четверку на двери; оно пробиралось в гостиную, где Дурсли старательно поддерживали атмосферу абсолютной, почти хирургической нормальности.

Только фотографии на камине свидетельствовали о беге времени. Десять лет назад Дадли напоминал розовый мяч, но теперь на снимках красовался крупный, пышущий здоровьем светловолосый подросток. Вот он на первом велосипеде, вот на карусели, вот радостно играет с отцом. На этих снимках не было Гарри. Не потому, что его ненавидели, а потому, что Дурсли считали: лишние напоминания о его «особенности» только вредят процессу реабилитации. Гарри был их семейным испытанием, тайной, которую они оберегали из страха перед общественным осуждением.

Тем не менее Гарри Поттер всё еще жил здесь. В настоящий момент он крепко спал в своей комнате, оборудованной по всем правилам безопасности. Тетя Петунья уже проснулась — она всегда вставала пораньше, чтобы подготовить дневной график процедур. Она подошла к его двери и постучала — настойчиво.

— Гарри, подъем! Пора принимать утреннюю дозу! Вставай!

Гарри вздрогнул и открыл глаза. Тетя продолжала барабанить.

— Живо, Гарри! Нам нужно выпить таблетки до завтрака, ты же знаешь правила!

Гарри услышал её шаги, направляющиеся на кухню, а затем — шкворчание сковородки. Он перевернулся на спину, пытаясь удержать ускользающие образы сна. Это был яркий, пугающе реалистичный галлюциноз: он летел над облаками на инвалидной коляске. Гарри казалось, что это единственное время, когда он по-настоящему свободен.

Тетя снова подошла к двери.

— Ты уже встал? Нельзя сбивать режим.

— Почти, — глухо ответил Гарри.

— Шевелись. Я хочу, чтобы ты помог мне с беконом. И к тому же сегодня день рождения Дадли — всё должно быть идеально. Мы должны показать, что в нашей семье всё под контролем.

Гарри тихо застонал, нащупывая на тумбочке стакан с водой и пластиковый контейнер, где уже лежали разноцветные капсулы, призванные подавить его «волшебные» видения. Дадли, его кузен, относился к нему со странной смесью агрессии и опаски: он не трогал Гарри, воспринимая его как хрупкий механизм, который может в любой момент выдать сломатся.

Гарри медленно поднялся. Ему предстоял еще один длинный день в мире, где любое проявление его истинного «я» считалось симптомом болезни.

— Что ты там бормочешь, Гарри? — тревожно переспросила тетя из-за двери. — Опять голоса? Ты принял таблетку из желтой ячейки?

— Нет, ничего. Просто мысли вслух... — отозвался Гарри.

День рождения Дадли — как он мог забыть? Это был день, когда внимание тети и дяди полностью переключалось на «здорового» сына, давая

Гарри получил короткую передышку от бесконечных коррекционных упражнений. Он медленно выбрался из постели и огляделся в поисках носков. Обнаружив их под кроватью, он быстро натянул их на ноги, наслаждаясь тишиной своей комнаты на втором этаже.

Дурсли оборудовали это помещение как зону максимальной безопасности. Стены здесь были обшиты плотными мягкими панелями, чтобы Гарри не мог навредить себе во время очередного «видения». В этой стерильной чистоте на втором этаже Гарри проводил большую часть своего времени, вглядываясь в идеально белый потолок и пытаясь вспомнить то, что врачи называли «подавленными воспоминаниями».

Одевшись, он пошел на кухню. Весь стол был завален подарками для Дадли. Похоже, кузену купили новый компьютер, телевизор и гоночный велосипед. Для Гарри оставалось загадкой, зачем Дадли велосипед — тот был очень крупным подростком и предпочитал малоподвижный образ жизни. Дадли относился к Гарри с брезгливой опаской. Он не пытался задирать его физически; вместо этого он постоянно издевался над его ненормальностью, придумывая обидные прозвища, связанные с лечебницами и диагнозами. Дадли искренне верил, что безумие Гарри может быть заразным, поэтому старался не подходить к нему близко.

Даже очки Гарри, заклеенные теперь синей изолентой, пострадали не в драке — Дадли в панике оттолкнул его от себя, когда у Гарри внезапно начался очередной приступ. От этого толчка Гарри не удержался на ногах и с силой врезался лицом в дверной косяк, отчего очки и треснули.

Возможно, из-за побочных эффектов постоянного приема нейролептиков Гарри выглядел гораздо меньше и слабее своих сверстников. Он всегда донашивал старые, непомерно широкие вещи Дадли — Дурсли считали, что тратить деньги на новый гардероб для ребенка с таким «неопределенным будущим» просто бессмысленно. У Гарри было худое лицо, острые коленки и ярко-зеленые глаза, которые иногда светились пугающим, нездоровым блеском.

Единственное, что Гарри нравилось в своей внешности — это тонкий шрам на лбу. Дурсли старались об этом не говорить.

— Ты получил его в той ужасной автокатастрофе, где пострадал твой мозг и погибли твои родители, — говорила тетя Петунья, когда у нее были силы обсуждать это. — Не заставляй меня вспоминать об этом, Гарри. Это вредно для мозга.

«Не задавай лишних вопросов» — это было главным правилом терапии, которого он должен был придерживаться, чтобы никого не расстраивать.

Когда Гарри переворачивал подрумянившиеся ломтики бекона — в кухню вошел дядя Вернон.

— Причешись! — Приказал он вместо приветствия.

Дядя Вернон был одержим дисциплиной. Он верил, что если Гарри будет выглядеть опрятно, его разум тоже придет в порядок. Племянника стригли почти каждую неделю, но это не помогало: его черные волосы топорщились во все стороны, словно транслируя хаос, царивший в его голове.

К моменту, когда на кухне появились Дадли и его мать, Гарри уже вылил на сковородку яйца. Приготовление пищи было частью ежедневной трудотерапии, направленного на восстановление когнитивных связей.

Дадли как две капли воды походил на своего папашу. У него было крупное розовое лицо, почти полностью отсутствовала шея, и маленькие водянисто-голубые глаза. Тетя Петунья часто твердила, что Дадли похож на маленького ангела, а Гарри, чей мозг после инцидента в Годриковой Впадине работал по своим странным законам, мог назвать кузена лишь ребенком, крупным, самодовольным, лишенным всякой искры воображения.

Гарри с трудом расставил тарелки — стол был забит «стимулами» для Дадли. Дурсли поощряли каждый шаг своего здорового сына, поэтому подарков было неприлично много. Дадли начал их пересчитывать с педантичностью человека, привыкшего к порядку.

— Тридцать шесть, — произнес он ровным, разочарованным голосом, глядя на родителей. — Это на два меньше, чем в прошлом году.

— Дорогой, ты забыл о подарке от тетушки Мардж, он здесь, под коробкой с компьютером! — поспешно затараторила тетя Петунья. Она бросила быстрый, тревожный взгляд на Гарри: она боялась, что любой конфликт за столом может спровоцировать у племянника обострение или вызвать «магическую» галлюцинацию.

— Ладно, но тогда получается всего тридцать семь, — Дадли нахмурился. Он не был злым, он просто не понимал, почему его вознаграждение за «нормальность» уменьшилось.

Гарри, почувствовав, как в воздухе нарастает напряжение — а он был крайне чувствителен к переменам настроения — начал быстро поглощать бекон. Он знал: если Дадли расстроится, тетя Петунья расплачется, а дядя Вернон начнет кричать, и тогда его собственный разум может не выдержать и снова «улететь».

— Мы купим тебе еще два подарка в торговом центре, — пообещала Петунья, поглаживая Дадли по руке. — Еще два приза за то, что ты наш самый лучший, самый здоровый мальчик. Ты доволен?

Дадли задумался. Его мыслительные процессы были медленными, но фундаментальными.

— Значит... — медленно выговорил он. — Значит, их у меня будет тридцать... тридцать...

— Тридцать девять, мой сладенький, — поспешно подсказала мать.

— А-а-а. — Дадли, который уже было начал проявлять беспокойство, снова расслабился и сел прямо. — Тогда ладно.

Дядя Вернон одобрительно хмыкнул, глядя на сына.

— Малый знает цену вещам — прямо как его отец. Вот это характер! Настоящий мужик растет.

В этот момент в прихожей зазвонил телефон, и тетя Петунья, вытирая руки о передник, метнулась к аппарату. Гарри и дядя Вернон молча наблюдали, как Дадли методично освобождает от упаковки гоночный велосипед, видеокамеру и кучу коробок с компьютерными играми — артефакты мира, в котором Гарри был лишь сторонним наблюдателем с поврежденным сознанием.

Через минуту Петунья вернулась. Лицо её было бледным и выражало крайнюю степень растерянности.

— Плохие новости, Вернон, — произнесла она, нервно теребя край своего стерильно-белого фартука. — Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет взять это.

Тетя неопределенно махнула рукой в сторону Гарри, словно указывала на хрупкий музейный экспонат, который опасно оставлять без присмотра.

Рот Дадли раскрылся от ужаса — он представил, как его идеальный праздник будет разрушен присутствием кузена-психа. А Гарри ощутил, как сердце радостно подпрыгнуло. Каждый год в день рождения Дадли Дурсли вывозили своего «здорового» сына и его друзей в Лондон на аттракционы, стараясь максимально оградить их от общения с «больным» Гарри. Его же оставляли у миссис Фигг — отставной медсестры с явными признаками деменции. Гарри ненавидел эти дни. Весь дом старухи пропах кабачками и хлоркой, а сама она заставляла Гарри часами проходить «тесты на внимательность», рассматривая старые снимки ее бесчисленных кошек.

— И что теперь? — злобно спросила тетя Петунья. Она смотрела на Гарри с той особой формой ненависти, которая рождается из полного эмоционального выгорания. Для неё он был не племянником, а бесконечными социальными проблемами.

Гарри знал, что ему следовало бы пожалеть миссис Фигг, но он был слишком занят мыслью о том, что еще целый год ему не придется выслушивать истории о успехах «Мистера Лапки» и «Хохолка».

— Мы можем позвонить Мардж, — неуверенно предложил дядя Вернон.

— Не говори ерунды, Вернон. Мардж — сторонница жесткой дисциплины, она считает, что таких, как он, нужно лечить в закрытых лечебницах. Она его просто не вынесет.

Дурсли часто говорили о Гарри в третьем лице прямо при нем. Они были убеждены, что из-за последствий лоботомии его восприятие слишком заторможено, чтобы он мог обидеться или вообще понять смысл их слов.

— А как насчет твоей подруги? Забыл, как ее зовут... Ивонн?

— Она отдыхает на Майорке, — отрезала тетя Петунья.

— Вы можете оставить меня одного, — вставил Гарри.

Его глаза на мгновение вспыхнули. Оставить его одного — без надзора, без ежечасного приема таблеток, без «развивающих» игр. Он уже представлял, как выключит телевизор с его скучными новостями и попробует просто посидеть в тишине, надеясь, что без лекарств к нему вернутся те странные, яркие видения.

А может быть, он даже рискнет подойти к новому компьютеру Дадли, если его моторика сегодня будет достаточно стабильной.

Вид у тети Петуньи был такой, словно она проглотила лимон.

— И что, мы вернемся и обнаружим, что у него случился рецидив и от дома остались одни руины? — прорычала она. — Кто знает, на что способен мозг в состоянии острого психоза!

— Но я ведь не собираюсь ничего взрывать, — возразил Гарри, стараясь говорить максимально спокойным, «нормальным» голосом. Но его, как обычно, никто не слушал.

— Может быть... — медленно начала тетя Петунья, — может быть, мы могли бы взять его с собой... и оставить в машине у зоопарка... под замком и с приоткрытым окном?

— Я не позволю потенциально опасному пациенту сидеть одному в моей новой машине! — возмутился дядя Вернон. — Он же может порвать мягкую обшивку или, чего доброго, у него начнется приступ «галлюцинаций» прямо на мои кожаные сиденья!

Дадли громко разрыдался. На самом деле он вовсе не плакал — в его возрасте и при его комплекции это выглядело скорее как серия ритмичных всхлипов, призванных вызвать у родителей острый приступ вины. Он прекрасно знал: стоит ему изобразить эмоциональную травму от присутствия «ненормального» кузена, как мать сделает всё, что он пожелает.

— Дадли, мой маленький, мой крошка, пожалуйста, не волнуйся, мамочка не позволит этому бедному больному мальчику испортить твой день рождения! — вскричала миссис Дурсль, крепко обнимая сына. Она искренне верила, что защищает Дадли от пагубного влияния шизофрении.

— Я... я боюсь... я не хочу, чтобы он ехал с нами! — выдавил из себя Дадли. — Он... он всегда начинает видеть то, чего нет! Это пугает моих друзей!

Дадли высунулся из-за спины матери и, убедившись, что родители не видят, состроил Гарри гримасу.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— О господи, это они! — В голосе тети Петуньи прозвучало отчаяние. План «изоляции» Гарри окончательно провалился.

Через минуту в кухню вошел лучший друг Дадли, Пирс Полкисс. Пирс был костлявым мальчишкой с бегающими глазками, очень похожим на подопытную крысу. Увидев друга, Дадли сразу прекратил свою истерику.

Полчаса спустя Гарри, не смевший поверить в свое счастье, сидел на заднем сиденье машины Дурслей вместе с Пирсом и Дадли. Тетя с дядей так и не придумали, куда сдать племянника на время праздника. Но прежде чем Гарри разрешили занять место, дядя Вернон отвел его в сторону.

— Я предупреждаю тебя! — угрожающе произнес он, и его лицо приобрело опасный багровый оттенок — Если ты что-то выкинешь... если у тебя начнется хоть одна «сумасшедшая» вспышка или ты напугаешь Пирса своими россказнями, ты просидишь в своей мягкой комнате без света и прогулок до самого Рождества! Мы лечим тебя, Гарри, но наше терпение не безгранично!

— Я буду хорошо себя вести, — пообещал Гарри, опустив глаза. — Честное слово...

Но дядя Вернон не поверил ему. Ему никто никогда не верил. Все их усилия — таблетки, строгий режим, изоляция — казались им борьбой с невидимым монстром внутри Гарри.

Проблема заключалась в том, что с Гарри действительно часто приключались вещи, которые официальная медицина называла «психозами».

Однажды тетя Петунья заявила, что ей надоело, как Гарри возвращается из социальной парикмахерской в таком виде, словно вовсе там не был — его взлохмаченность она считала внешним проявлением «хаоса в мозгах». Взяв кухонные ножницы, она обкорнала его почти налысо, оставив лишь маленький хохолок на лбу, чтобы «спрятать этот ужасный след трепанации». Дадли весь вечер изводил Гарри, называя его «пациентом номер ноль», и Гарри не спал всю ночь, содрогаясь от ужаса перед школой, где его и так считали дефективным.

На следующее утро пребывая в состоянии тяжелой тревоги, Гарри тайком принял двойную дозу седативных, которые Петунья забыла на кухонном столе. Смотря в зеркало, он обнаружил, что его волосы снова успели отрасти. Он выглядел точно так же, как до стрижки.

Весь следующий день он провел в глубоком наркотическом тумане. Дурсли, обнаружив пустую упаковку от таблеток, пришли в ужас. Они боялись, что мальчик окончательно «сторчится» на препаратах или что его организм выдает непредсказуемые реакции на лечение. За этот «химический инцидент» ему запретили неделю выходить из его мягкой комнаты.

В другой раз тетя Петунья пыталась заставить его надеть старый джемпер Дадли — коричневый с оранжевыми кругами, который вызывал у Гарри приступ тошноты и сенсорную перегрузку. Чем больше усилий она прикладывала, чтобы натянуть его, тем сильнее у Гарри сужалось зрение. В его глазах джемпер съежился до размеров кукольного. К счастью для Гарри, Петунья, увидев, что племянник начинает задыхаться и синеть, не стала настаивать.

Был еще случай, когда Гарри натерпелся неприятностей из-за того, что его заметили на крыше школьной столовой. В тот день Дадли и его компания, как играли с Гарри в прятки. Находясь в состоянии диссоциативного транса, Гарри сам не заметил, как взобрался по пожарной лестнице. В его искаженном сознании это выглядело так, будто его подхватил порыв ветра, и он плавно перелетел через мусорные баки. Классная руководительница прислала Дурслям гневное письмо уведомлявшее, что мальчик лазит по крышам школьных построек.

Дядя Вернон, выслушивая объяснения Гарри про «ветер», лишь мрачно вздохнул. Он запер племянника, будучи уверенным, что у того развиваются серьезные нарушения на почве его основного диагноза.

Но сегодня всё должно было пойти просто отлично. Гарри даже не жалел, что едет в машине с Дадли и Пирсом. Ему было плевать, считают ли его больным или нет — главное, что он не в школе, не в мягкой комнате и не слушает бредни миссис Фигг о кошачьей психологии. За один этот день «нормальности» вне стен дома он готов был отдать все свои таблетки.

Этой ночью Гарри снова снился тот же навязчивый образ: ослепительно-синие мигалки скорой помощи, разрезающие тьму Тисовой улицы. Он видел людей в белых и лиловых халатах — санитаров, которые слаженно, как тени, выкатывали носилки из кузова.

Всю дорогу дядя Вернон жаловался тете Петунье на окружающий мир. Он вообще очень любил жаловаться: на людей, с которыми работал, на Гарри, на совет директоров банка, с которым была связана его фирма, и снова на Гарри. Банк и Гарри были его нелюбимыми предметами. Однако сегодня главным объектом претензий дяди Вернона стали машины скорой помощи.

— Опять эти сирены! Вечно они шумят, будто мир рушится! — проворчал он, когда мимо них, мигая огнями, пронеслась карета с красным крестом. — Лишний стресс для порядочных людей. Только и знают, что возить этих... неблагонадежных.

— А мне на днях приснилась такая машина, — неожиданно для всех, включая себя самого, произнес Гарри, вдруг вспомнив свой ночной кошмар. — И внутри были люди в белых халатах, они улыбались мне.

Дядя Вернон чуть не въехал в идущую впереди машину. К счастью, он успел затормозить, а потом рывком повернулся к Гарри — его лицо напоминало гигантскую свеклу с усами, а в глазах читался неподдельный ужас. Дурсли больше всего на свете боялись, что «лечение» перестает действовать.

— Это бред! Симптом! — проорал он так, что задрожали стекла. —Мы платим огромные деньги за твои препараты не для того, чтобы ты нес ахинею!

Дадли и Пирс дружно захихикали. Дадли посмотрел на Гарри с легким интересом, словно проверяя, не начнут ли у того сейчас дергаться веки от очередного приступа.

— Да, я знаю, — быстро сказал Гарри, вжимаясь в сиденье. — Это был просто сон.

Он уже пожалел, что открыл рот. Дурсли пытались его «починить» и больше всего на свете боялись рецидивов. Любое упоминание о чем-то необычном воспринималось ими как сигнал тревоги.

Воскресенье выдалось солнечным, и в зоопарке было полно людей. На входе Дурсли купили Дадли и Пирсу по большому шоколадному мороженому, а Гарри достался самый дешевый фруктовый лед с лимонным вкусом. Мороженщица просто спросила: «А чего хочет третий мальчик?», и тетя Петунья, не желая выглядеть в глазах общества плохим опекуном, неохотно расплатилась.

Гарри был искренне рад и этому. Он с удовольствием лизал фруктовый лед, наблюдая за чешущей голову гориллой — животное смотрело на людей с такой грустью, что Гарри почувствовал с ним странное родство. Дадли и Пирс в это время стояли рядом, обсуждая, сколько весит обезьяна и сможет ли она выбить стекло, если у нее случится «приступ ярости, как у Гарри в прошлом месяце».

У Гарри давно не было такого прекрасного утра. Он старался держаться чуть в стороне от Дурслей, наслаждаясь свободой от мягких стен. Правда, он видел, что Дадли и Пирсу уже надоело смотреть на вольеры. Они начали скучать, а скучающий Дадли обычно начинал «экспериментировать» — например, внезапно хлопать в ладоши над ухом Гарри, чтобы посмотреть, вызовет ли это у него дезориентацию. Но пока всё обходилось. Они дошли до террариума, где в полумраке за толстыми стеклами спали существа, которые, как и Гарри, проводили большую часть жизни в изоляции.

Они пообедали в кафетерии на территории зоопарка. Когда Дадли устроил очередной приступ из-за слишком маленького куска торта, дядя Вернон, следуя своей тактике «закармливания симптомов», купил ему порцию вдвое больше. Объедки первого куска, раздавленные и неаппетитные, были сброшены на тарелку Гарри.

Позже Гарри вспоминал, что начало дня было слишком спокойным.

После обеда они направились в павильон рептилий. Там было прохладно и сумрачно, а за подсвеченными стеклами, напоминающими смотровые окна, замерли хладнокровные обитатели. Рептилии скользили по камням и веткам с той безучастностью, которая была Гарри слишком знакома. Дадли и Пирс, ведомые своей тягой к насилию, требовали немедленно показать им ядовитых кобр и гигантских питонов, способных раздавить грудную клетку человека в считанные секунды.

Дадли быстро обнаружил самую большую змею в коллекции. Этот удав был настолько огромен, что мог бы дважды обмотать автобус, но в данный момент он пребывал в состоянии глубокого сна. Змея спала, свернувшись тяжелыми кольцами, полностью отгородившись от внешнего мира.

Дадли прижался потным носом к стеклу, жадно разглядывая чешуйчатые изгибы.

— Заставь её шевелиться, — потребовал он.

Дядя Вернон послушно постучал по стеклу. Змея не отреагировала.

— Сильнее! — скомандовал Дадли.

Вернон забарабанил по бронированному стеклу костяшками кулака, но рептилия даже не повела глазом. Она была погружена в свой внутренний мир, недоступный для внешних раздражителей.

— Какая скука, — завыл Дадли и, шаркая подошвами, поплелся к вольерам с крокодилами.

Гарри встал на его место. Он смотрел на змею и чувствовал странный резонанс в своем поврежденном лоботомией мозгу. Он не удивился бы, если бы узнал, что змея просто выбрала этот путь — абсолютный уход в себя, чтобы не видеть лиц идиотов, которые ежедневно стучат по её прозрачной клетке. Это было очень похоже на его жизнь в мягкой комнате: там он тоже был объектом наблюдения, запертым в тесном пространстве, где единственным событием был резкий стук тети Петунии в дверь, означавший конец его хрупкого покоя.

Змея была узником без права на освобождение. И Гарри, чей шрам на лбу внезапно запульсировал от фантомной боли, понимал её как никто другой.

Внезапно змея приоткрыла свои глаза-бусинки. Гарри почувствовал, как в его затылке, прямо напротив шрама, возникло странное давление — предвестник очередного приступа. Ему показалось, что рептилия очень, очень медленно подняла голову так, что та оказалась вровень с его собственной.

Змея ему подмигнула.

Гарри смотрел на неё, затаив дыхание. В его поврежденном мозгу когнитивные связи начали выстраивать логику там, где её не было. Он быстро оглянулся: к счастью, ни дядя Вернон, ни надзирающая за ним тетя Петунья не смотрели в его сторону. Он снова повернулся к змее и тоже подмигнул ей, чувствуя пугающее родство с этим запертым существом.

Змея указала головой в сторону Дурслей и подняла глаза к потолку. В сознании Гарри это четко перевелось как: «И так каждый день. Эти нормисы невыносимы».

— Я понимаю, — пробормотал Гарри, и его шепот прозвучал как типичное для пациентов «бормотание под нос». Он не был уверен, слышит ли его змея через толстое бронированное стекло, но его слуховые галлюцинации уже начали оформляться в полноценный диалог. — Наверное, это ужасно — быть объектом постоянного наблюдения.

Змея, как ему показалось, энергично закивала.

— Кстати, откуда вы родом? — поинтересовался Гарри, чувствуя, как реальность террариума начинает расплываться.

Змея ткнула хвостом в табличку: «Боа констриктор, Бразилия».

— Наверное, там было куда лучше, чем в этой коробке?

Рептилия снова махнула хвостом, и Гарри прочитал ниже: «Данная особь родилась и выросла в условиях неволи».

— А, понимаю... — Гарри стало почти физически больно. — Значит, вы никогда не видели воли. Вас просто перевели из одного изолятора в другой.

Змея замотала головой. В этот самый миг за спиной Гарри раздался истошный крик Пирса. Этот звук сработал как триггер.

— ДАДЛИ! МИСТЕР ДУРСЛЬ! СКОРЕЕ СЮДА, ПОСМОТРИТЕ НА ПСИХА! ОН ГОВОРИТ СО ЗМЕЕЙ!

Через мгновение, пыхтя и отдуваясь, к окошку приковылял Дадли.

— Пошел вон, уродец, — пробурчал он, оттолкнув Гарри.

Гарри, не ожидавший удара, упал на бетонный пол. Вспышка ярости и боли в районе шрама вызвала у него состояние аффекта. В последующую секунду произошло то, что Дурсли позже назовут «необъяснимым припадком вандализма». Гарри, сам того не осознавая, с диким криком бросился на стекло. В его глазах мир на мгновение подернулся багровой дымкой, и стекло, не выдержав яростного удара или внутреннего дефекта, с оглушительным звоном разлетелось вдребезги.

Гарри сел на полу, тяжело дыша. Огромная змея поспешно разворачивала свои кольца, выбираясь из темницы. Посетители с криками ужаса бросились к выходу, создавая давку.

Гарри был готов поклясться, что в хаосе криков он услышал отчетливое шипение, которое его мозг перевел как:

— Бразилия... вот куда я отправлюсь... С-с-спасибо, амиго...

Владелец террариума был в состоянии клинического шока.

— Но тут было закаленное стекло! — непрестанно повторял он, глядя на пустую раму. — Как ребенок мог выбить его голыми руками?

Директор зоопарка лично отпаивал тетю Петунью успокоительным чаем. Пирс и Дадли, поддавшись коллективной истерии, несли жуткую чушь. Дадли рассказывал полицейским, как змея пыталась откусить ему ногу, а Пирс клялся, что она обвилась вокруг его шеи. Но самым худшим для Гарри было то, что Пирс, когда первый шок прошел, вдруг ткнул в него пальцем:

— А Гарри разговаривал с ней! Я видел! Он подговаривал её напасть!

Дядя Вернон дождался, пока Пирса заберет мать, и только тогда повернулся к Гарри. Его лицо приобрело опасный, багрово-фиолетовый оттенок. Он был в такой ярости, что его связки едва работали. Он понял: таблетки и терапия не помогли. Мальчик всё еще был «неисправен», и теперь это стало достоянием общественности.

— Иди... в свою комнату... — выдавил из себя дядя Вернон, — прими вечернюю дозу и... сиди там. Никакой еды.

Это было всё, что он смог произнести, прежде чем рухнул в кресло. Дядя Вернон был зол — он был глубоко разочарован тем, что лечение снова дало сбой. Тетя Петунья тут же поднесла ему стакан бренди, чтобы унять дрожь в руках после пережитого в террариуме позора.

Много позже, лежа в своей комнате с мягкими белыми стенами, Гарри пожалел, что у него нет часов. В этом помещении не было острых углов, не было выступов, даже свет был скрыт за небьющимися матовыми панелями. Он не знал, сколько сейчас времени, и не был уверен, что Дурсли уже уснули. Он готов был рискнуть и выбраться из «безопасной зоны» на кухню, но в дверях был установлен электронный замок, который Петунья запирала на ночь из соображений «безопасности».

Гарри думал о том, что прожил у Дурслей почти десять лет под строгим медицинским надзором. Они следили за ним, как умели: смотрели, чтобы он вовремя принимал таблетки, подавляющие его «особенности. Он жил здесь с тех самых пор, как его родители погибли в той страшной автокатастрофе. Гарри не помнил аварии, но иногда, когда действие седативных препаратов ослабевало, перед его глазами вставало одно и то же видение: ослепительная вспышка хирургического зеленого света и обжигающая боль в центре лба. Видимо, этот свет был последним, что он видел в операционной, прежде чем нож хирурга коснулся его мозга.

Своих родителей он не помнил совсем. Тетя и дядя считали, что упоминание о них может вызвать у Гарри рецидив, поэтому в доме не было ни одной их фотографии. Поттеры были для Дурслей запретной темой которую хочется поскорее забыть.

Когда Гарри был младше, он часто грезил о том, что в один прекрасный день за ним придет какой-нибудь врач из другой клиники или далекий родственник и скажет, что произошла ошибка. Но годы шли, а его единственным миром оставались белые стены и мерный звук работающей вентиляции.

И всё же иногда случались странности. Совершенно незнакомые люди вели себя так, будто знали его вдоль и поперек. Однажды в магазине крошечный человечек в фиолетовом цилиндре отвесил ему глубокий поклон. Тетя Петунья тогда едва не лишилась чувств от ярости. Она схватила Гарри за руку и буквально вытащила из магазина, шипя, что «эти недолеченные повсюду». А как-то раз в автобусе ему весело помахала женщина в зеленом халате. Недавно на улице лысый человек молча пожал ему руку с таким видом, будто поздравлял с успешной ремиссией. Самым загадочным было то, что эти люди исчезали в тот самый момент, когда Гарри пытался сфокусировать на них взгляд — словно они были лишь побочным эффектом его препаратов.

Друзей у него не было. В школе Дадли и его банда постоянно напоминали всем, что Гарри — «ненормальный», что он живет в комнате с мягкими стенами и пьет таблетки, чтобы не бросаться на людей. Его мешковатая одежда и очки, перемотанные изолентой, лишь подчеркивали его статус социального изгоя.

Гарри был одинок. И глядя в идеально чистый, белый потолок своей комнаты, он чувствовал, что эта стерильная пустота останется с ним на многие, многие годы... Если только следующая доза лекарств не сотрет эти мысли окончательно.