Тишина и нарглы (гет)

Осень в Хогвартсе сменилась ранней, колючей зимой. Замок гудел предрождественской суетой, но для Гарри этот гул стал сдвоенным: обычный шум школы накладывался на навязчивое, пульсирующее присутствие Турнира. Настоящее происходило в узких, хрупких промежутках — между тренировками, уроками и взглядами, в которых читались то зависть, то страх, то ожидание его очередной ошибки.

Он не искал её намеренно. Но его маршруты по замку начали незаметно меняться. Он стал обходить Большой зал по галерее, где иногда на подоконнике сидела Полумна, кормя ворона сухими крошками печенья. Иногда срезал путь к теплицам, где она могла стоять, наблюдая за сонными мандрагорами и что-то шептать им, будто уговаривая не просыпаться раньше времени. Эти крюки не были осознанным решением — скорее тело вело его туда, где дышится легче.

Их разговоры почти никогда не начинались с приветствий. Полумна просто включала его в свой текущий монолог, как будто он всё это время находился рядом.

— …они считают, что плащи-невидимки ткут из шерсти демимосов, — говорила она, глядя куда-то поверх его плеча, когда он садился рядом в почти пустом классе Защиты после уроков. — Но это неверно. Демимосы линяют страхом. А невидимость — это не страх. Это тишина, материализованная в нитях.

— А из чего же тогда? — спрашивал Гарри, уже не пытаясь поймать логику, а просто следуя за её странной, извилистой мыслью.

— Из промежутков, — серьёзно отвечала Полумна. — Из того, на что никто не смотрит.

После одного из особенно изматывающих дней, когда дополнительная подготовка к Турниру заняла почти всё свободное время (профессор Макгонагалл отрабатывала с ним сложнейшие оборонительные связки, не делая поблажек), Гарри чувствовал себя выжатым. Всё тело ныло, движения были неточными, мысли путались. Он бродил по коридорам, не особенно понимая, куда идёт, пока не оказался в Запретном коридоре третьего этажа.

Полумна сидела там, поджав ноги, и перебирала странные стеклянные шарики, переливающиеся тусклым, холодным светом.

— Это слёзы озёрной феи, — сказала она, не поднимая головы и не спрашивая, что с ним. — Они впитывают лишний холод. Возьми.

Она протянула ему один шарик. Он был ледяным. Гарри сжал его в ладони — и через минуту почувствовал, как дрожь в пальцах уходит. Возможно, это было самовнушение. Но ему стало легче, и этого было достаточно.

Вечером, в гостиной Гриффиндора, Рон и Гермиона о чём-то спорили. Гарри смотрел в огонь и думал о Сириусе. О том, что тот где-то скрывается, постоянно рискуя — и всё это из-за него. Тревога была тяжёлой, вязкой, как расплавленный металл.

— Думаете, ему сейчас холодно? — спросил он тихо, не обращаясь ни к кому конкретно.

Рон и Гермиона переглянулись.

— Наверное, — осторожно сказала Гермиона. — Но он взрослый волшебник, Гарри. Он справится.

Это был разумный ответ. Только вот он не согревал.

Позже, проходя мимо Астрономической башни, Гарри увидел Полумну. Она сидела на ступенях, завернувшись в платок с блёстками, и что-то чертила на пергаменте.

— Холод — это не всегда плохо, — сказала она, поднимая на него глаза, словно продолжая разговор, начатый когда-то раньше. — Для некоторых существ это дом. Для призраков. Для лунного света на снегу. Для звёзд. Тот, о ком ты думаешь… возможно, ему просто нужен другой вид тепла. Не от огня. А от того, что о нём помнят. Память — это тоже очаг.

Он сел рядом. Молчал. И впервые за долгое время мысль о Сириусе перестала обжигать. Она осталась болезненной, но стала выносимой — как часть большого, холодного мира, а не личное наказание.

Рон ворчал: — Ну ладно, странная она. Но что ты в ней нашёл?

Гермиона качала головой: — Просто будь осторожен, Гарри.

Но они видели, что после этих встреч он возвращался более спокойным, менее натянутым. И их тревога постепенно становилась формальной.

Главное произошло незаметно. Гарри начал слышать тишину. Раньше она была для него просто отсутствием звука — паузой между событиями. Теперь у неё появились оттенки. Тишина библиотеки была густой и вязкой. Тишина поздней гостиной Гриффиндора — сонной и защищающей. А тишина рядом с Полумной была наполненной.

В середине декабря, когда замок уже утопал в гирляндах и запахе хвои, они сидели в пустом классе трансфигурации. Полумна показывала ему, как, по её мнению, должны светиться ингредиенты для Зелья Живой Смерти, если смотреть на них сквозь лёд, выточенный в полнолуние.

— Ты остаёшься на Рождество? — спросила она вдруг.

Гарри кивнул. Турнир не оставлял выбора. Мысль о Сириусе тоже.

— Да.

— Я тоже, — сказала Полумна. — Папа уезжает на север. Там сейчас долгая ночь. Хорошее время для поисков.

— Здесь будет тихо, — добавила она.

И Гарри понял, что ждёт этих каникул не как передышки, а как продолжения этих дней с ней. Замок опустеет, шум отступит, и тишина станет шире. И в этой тишине он будет не один.

— Да, — сказал он. — Будет хорошо.

Решение не оформлялось словами и обещаниями. Оно просто было. Как ещё одна общая тропа, проступающая в холодном, белом пространстве зимы.