Паутина из стали и золота (гет)

Путь домой превратился для Питера в череду несвязных, пульсирующих кадров. Желтый салон автобуса казался раскаленной печью, а приглушенный шепот одноклассниц — роем рассерженных шершней, бьющихся внутри черепной коробки. Гвен и Эм-Джей сидели по бокам, фактически подпирая его плечами, чтобы он не сполз на пол. Питер чувствовал, как его кожа становится липкой, а зрение подводит: мир то растягивался, то сжимался, распадаясь на пиксели.

— Почти приехали, Питер. Только не отключайся здесь, — голос Мэри Джейн доносился словно из-под толщи воды.

Когда автобус наконец затормозил у Квинса, Гвен помогла ему выйти. Холодный вечерний воздух должен был принести облегчение, но он лишь отозвался болезненной дрожью во всем теле. Питер едва передвигал ноги, каждый шаг отдавался вспышкой боли в основании черепа. Дорога до дома дяди Бена, которая обычно занимала пять минут, превратилась в бесконечный марафон через туман.

Едва переступив порог, Питер невнятно пробормотал что-то встревоженной тете Мэй — что-то про «переутомление» и «нужно поспать» — и, не снимая обуви, пошатываясь, поднялся на второй этаж.

Его комната встретила его привычным запахом старых книг и паяльной канифоли. Питер рухнул на кровать, даже не накрывшись одеялом. Сил не осталось даже на то, чтобы снять очки — они съехали набок, когда он уткнулся лицом в подушку, и мир окончательно погас.

* * *

Сон Питера перестал быть просто сном. Лихорадка выжгла привычные образы, превратив его сознание в сюрреалистичное полотно, где законы физики и логики рассыпались в прах.

Он видел себя стоящим в центре бесконечной, пульсирующей паутины, натянутой между небоскребами, которые были сотканы из человеческих лиц и обрывков газетных заголовков. Небо над головой имело ядовито-зеленый оттенок «Озкорпа», а вместо солнца в зените пульсировало огромное сегментированное око. Каждая нить под его ногами вибрировала, транслируя чужие жизни: он видел тысячи женщин в строгих униформах, марширующих по улицам Нью-Йорка, и слышал эхо голосов, зовущих его по имени, но голоса эти звучали на языке, который он не должен был знать — на жестком, рокочущем русском.

В какой-то момент пространство вокруг него начало стремительно остывать. Сюрреалистичные образы подернулись инеем. Питер чувствовал, как его «я» расслаивается, словно старая кинопленка под воздействием кислоты. Старая личность — кроткий, затюканный мальчик из Квинса — съеживалась, уступая место холодным, структурированным массивам данных, пришедшим извне. Это не было мягким слиянием; это походило на установку новой операционной системы поверх поврежденного диска.

Тем временем в реальном мире, в маленькой спальне дома Паркеров, время словно замерло. Дядя Бен и тетя Мэй, стоя у кровати, в ужасе наблюдали, как их племянник перестал метаться. Его дыхание стало настолько редким и поверхностным, что едва уловимое движение грудной клетки казалось оптической иллюзией. Кожа приобрела восковой оттенок, а температура тела упала до пугающих значений.

Питер впал в глубокое летаргическое состояние. Для врачей это выглядело бы как необъяснимая кома, пограничная зона между жизнью и смертью. Его тело превратилось в кокон, внутри которого происходила полная биологическая и ментальная перестройка. Клетки, накачанные мутагеном и чужеродной памятью, поглощали друг друга, создавая нечто совершенно новое. В этой тишине и неподвижности старый Питер Паркер окончательно перестал существовать, затихая в пустоте межмирья.

Бен собрался было уже звонить в службу спасения, как вдруг Питер вздрогнул, выпрямился, и задышал ровно и глубоко. Его лицо разгладилось, и приобрело обычное умиротворенное выражение спокойно спящего человека.

**

Голова весила тонну. Первой мыслью, продравшейся сквозь вязкий туман в черепной коробке, была самая банальная: «Господи, так много пить нельзя». Каждое движение глазных яблок отзывалось тупым ударом в затылке, словно там, внутри, кто-то методично орудовал кувалдой, обмотанной ватой.

Тело ломило так, будто по мне проехался груженый самосвал, причем пару раз — для надежности — сдал назад. Мышцы горели тягучим, непривычным огнем, а суставы казались забитыми мелким песком.

Я попытался вдохнуть, и этот вдох дался мне с трудом, грудная клетка ощущалась стальным корсетом. Я чувствовал под собой простыни — грубоватые, пахнущие стиральным порошком и чем-то неуловимо домашним, уютным. Но в этом уюте было что-то глубоко неправильное.

«Где я? Какая, к черту, водка была вчера в общежитии?»

Я зажмурился, пытаясь восстановить последовательность событий, но вместо этого наткнулся на чудовищный винегрет из образов. Сверкающая башня из зеленого стекла... испуганное лицо какой-то женщины... огромный паук, лопающийся под моей ладонью... и холодный, расчетливый голос, вещающий о «будущем Нью-Йорка».

Стоп. Какой Йорк?

Я заставил себя разомкнуть веки. Зрение сфокусировалось не сразу, но, когда это произошло, я понял, что смотрю в потолок, который мне совершенно не знаком. Белая штукатурка, старая люстра, трещина в углу, похожая на карту реки. И очки. Мои — или не мои? — очки валялись рядом на подушке, одно стекло треснуло.

Странно было другое: я видел эту трещину в мельчайших деталях даже без очков. Каждую пылинку, танцующую в слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы.

Я попытался сесть. Мои руки — тонкие, непривычно бледные предплечья — дрожали, но в этой дрожи чувствовалась скрытая, пугающая мощь, которой у меня никогда не было. Я посмотрел на свою ладонь. На тыльной стороне красовалось багровое пятно, похожее на ожог, с темной точкой в центре.

— Что за бред... — прохрипел я. Мой голос звучал выше, моложе. В нем не было привычной хрипотцы.

В голове внезапно щелкнуло, и два пласта реальности — мой прежний, холодный и логичный, и этот новый, наполненный страхом и мягкостью — начали притираться друг к другу с мучительным скрежетом. Питер. Меня зовут Питер Паркер. Нет, меня зовут...

Я замер, вцепившись пальцами в край матраса. Пальцы смяли ткань так легко, словно это была мокрая бумага.

Похоже, вчерашняя «вечеринка» затянулась на целую жизнь.

* * *

Я сел на край кровати, и мир тут же совершил неприятный кульбит. Обхватив голову руками, я вцепился пальцами в волосы, пытаясь удержать черепную коробку от того, чтобы она не разлетелась на куски под давлением двух встречных информационных потоков.

Внутри меня словно столкнулись два жестких диска. Первый — «Питер Паркер» — был родным, теплым и невероятно подробным. Я помнил всё: специфический запах кухни тети Мэй, тяжелую руку дяди Бена на плече, бесконечные лекции по химии и липкое чувство страха перед Юджинией Томпсон. Эта жизнь была здесь, под кожей, пропитанная вкусом дешевых сэндвичей и ощущением собственной слабости.

Второй поток — «Тот, Другой» — был иным. Холодным, фрагментарным, лишенным красок и лиц. Я помнил языки программирования, схемы сложных механизмов, концепции, которые не вписывались в учебники Мидтауна. Помнил улицы заснеженного города, где все было по-другому — где мужчин не считали «редким племенным ресурсом», а мир не принадлежал амазонкам из «Озкорпа».

Это была память-функция, память-инструмент. Обезличенный опыт взрослого человека, который прожил жизнь в гораздо более суровом и циничном месте. Но как я там оказался? И, что важнее, как я оттуда ушел?

Я зажмурился до боли, пытаясь нащупать финал той, другой истории. Больница? Авария? Обычный сон? Пустота. Момент перехода был стерт, словно кто-то аккуратно вырезал последний кадр кинопленки. Я помнил, как жил, но совершенно не помнил, как умер.

— Тише, — прошептал я сам себе, чувствуя, как дыхание выравнивается. — Сначала база. Имя: Питер Паркер. Место: Квинс, Нью-Йорк. Ситуация…

Я снова посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Напротив, в них появилась такая статика и четкость, будто я превратился в идеально настроенный прибор.

Логика «Другого» начала структурировать хаос Питера. Если я здесь, значит, это зачем-то нужно. Если я помню то, чего не должен знать никто в этом мире — значит, у меня есть фора.

Внизу скрипнула половица. Слух резанул этот звук так отчетливо, что я почти увидел, как старое дерево прогибается под чьим-то весом.

— Питер? Дорогой, ты проснулся? — Голос тети Мэй снизу заставил меня вздрогнуть.

В этом мире у нее были еще две «со-жены», Анна и Сара, и это знание из памяти Паркера отозвалось во мне странным уколом. Прагматик внутри меня лишь хладнокровно отметил: «Адаптация общества к дефициту мужчин. Рационально. Непривычно».

Я поднялся на ноги. Слабость исчезла, сменившись странным, зудящим чувством во всем теле. Нужно было выходить. Нужно было начинать играть роль того Питера, которого они знали, пока я не пойму, кем я стал на самом деле.

* * *

Я поднялся, и тело отозвалось неожиданной легкостью. Ломота исчезла, оставив после себя лишь странное, едва зудящее ощущение силы, пульсирующее под кожей. Я быстро натянул поношенные джинсы и футболку, мельком взглянув в зеркало. Отражение было прежним — тот же Питер Паркер, разве что взгляд стал чуть холоднее, острее.

— Соберись, — шепнул я себе. — Сейчас нужно просто быть собой.

Когда я спустился на кухню, там уже кипела жизнь. За столом сидел дядя Бен, неторопливо читающий газету, а вокруг плиты крутились Мэй и Анна. Сары не было видно — видимо, уже ушла на работу. Запах яичницы с беконом ударил по моим обострившимся рецепторам так сильно, что желудок выдал предательское урчание.

— Питер! Слава богу! — Мэй тут же подлетела ко мне, прижимая ладонь к моему лбу. — Мы так напугались. Ты вчера был белый как полотно и проспал почти четырнадцать часов.

— Я в порядке, Мэй, честно, — я мягко отстранил её руку, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно. — Кажется, в Озкорпе было слишком душно, или я просто переутомился из-за подготовки к тестам. Голова раскалывалась, но сейчас всё прошло. Как рукой сняло.

— Ты нас напугал, парень, — Бен отложил газету и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения, только глубокая, спокойная забота. — Мы уже думали звонить в службу здравоохранения, а ты знаешь, чем это чревато для парня твоего возраста. Сразу заберут в стационар на обследование «фонда».

При упоминании фонда внутри меня что-то неприятно екнуло. Прагматик в моей голове тут же пометил: «Государственный контроль над мужчинами. Опасность. Избегать внимания властей любой ценой».

Я сел за стол, и Анна поставила передо мной тарелку.

— Ешь давай, «герой». Тебе нужно восстанавливать силы.

Я начал есть, и пока они переговаривались о каких-то бытовых мелочах, я поймал себя на странном ощущении. Мой «холодный» разум из прошлой жизни пытался анализировать их как социальные единицы: Бен — глава ячейки, три жены — стратегия выживания вида. Но этот анализ рассыпался, не успев начаться.

Глядя на то, как Мэй заботливо поправляет воротник Бена, как Анна ворчит на не вовремя закончившийся кофе, я чувствовал тепло, которое не поддавалось никакой логике. Память Паркера не просто сохранилась — она доминировала в эмоциональном плане. Эти люди не были для меня «персонажами» или «объектами наблюдения». Они были «моими людьми».

Я чувствовал их любовь как нечто физически осязаемое. И вместе с этой любовью пришло новое, тяжелое чувство — ответственность. Теперь, обладая знаниями «другого» и силой, которая только начинала пробуждаться, я понимал: в этом мире, где мужчины — лишь ценный ресурс, я единственный, кто сможет по-настоящему их защитить.

— Спасибо, — тихо сказал я, когда Мэй подлила мне сока.

— За что, дорогой? — удивилась она.

— За то, что вы здесь.

Я поймал на себе понимающий взгляд дяди Бена. Он явно чувствовал, что со мной что-то не так, но решил не давить. Пока что. А я тем временем продолжал завтракать, понимая, что этот мир только что стал для меня абсолютно реальным. И я не позволю ему меня сломать.