Некоторые битвы заканчиваются без тебя (джен)

Граница Нового Рима всегда ощущалась одинаково. Так мне казалось.

Как будто мир на секунду задерживал дыхание, проверяя, кто ты и зачем пришёл.

В этот раз он задержал его слишком надолго.

Мы выехали из туннеля Калдекотт — и мир словно стал плотнее. Не темнее, не тише, а именно плотнее, будто воздух вокруг вдруг приобрёл вес. Машина ехала всё так же ровно, дорога не менялась, но я почувствовал это кожей. Знакомое давление. То самое ощущение, когда понимаешь: ты уже не совсем в обычном мире.

— Ты чувствуешь? — тихо спросила Аннабет.

Я кивнул.

Гроувер закрыл глаза, словно собираясь с силами.

Новый Рим появился постепенно. Не сразу, не резко. Дома — те же, аккуратные, выверенные, будто их выстраивали по линейке. Улицы чистые. Флаги развеваются. Всё выглядело… нормально. Слишком нормально. Как комната после пожара, в которой уже убрали копоть, но запах всё ещё въелся в стены.

Люди на улицах останавливались и смотрели на нас.

Не с радостью. Не с удивлением. С осторожностью.

Я заметил, как несколько легионеров выпрямились, когда мы остановились. Не из-за машины — из-за самого факта прибытия. Движения вокруг стали чуть быстрее, взгляды — внимательнее. Город не расслаблялся. Будто всё ещё ждал удара.

— Ладно, — сказал я, заглушив двигатель. — Теперь ты точно объяснишь.

Гроувер не сразу вышел из машины. Его копыта коснулись асфальта, и он замер, будто земля под ним была слишком хрупкой.

— Я… — он сглотнул. — Я должен был сказать раньше.

Аннабет встала рядом со мной. Я чувствовал её плечо — твёрдое, реальное. Единственную точку опоры.

— Начни с простого, — сказала она. — Что произошло?

Гроувер выдохнул.

— Было нападение.

Слова упали между нами, как камень в воду. Круги пошли сразу, но дна я пока не видел.

— Когда? — спросил я.

— Несколько месяцев назад.

— Насколько серьёзное? — продолжила Аннабет.

Гроувер отвёл взгляд.

— Лагерь Юпитера… и сам город. Это было не как раньше. Не одиночная атака. Это была война.

В груди неприятно сжалось. Я ещё не понимал почему, но уже чувствовал — это только начало.

— Потери? — спросил я.

Гроувер кивнул. Медленно.

Я хотел задать следующий вопрос, но он опередил меня.

— Я хотел сказать, — выдохнул он. — Клянусь, хотел.

Он сжал кулаки так, что побелели пальцы.

— Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, Перси… ты был счастлив. Ты наконец-то говорил о будущем, а не о войне. И я думал: ещё немного. Пусть он доедет. Пусть хотя бы дорога будет нормальной.

Он сглотнул и отвёл взгляд, будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми.

— Ты смеялся. Строил планы. Говорил о колледже так, будто это что-то простое. Будто мир наконец-то решил оставить тебя в покое.

Гроувер коротко усмехнулся, без радости.

— Я не хотел быть тем, кто это сломает.

Он поднял на меня глаза — и в них была не трусость, а страх. Настоящий.

— Я боялся, что если скажу раньше, ты развернёшься. Или снова возьмёшь на себя то, что уже нельзя исправить.

Пауза.

— А я больше не хотел видеть, как ты платишь за чужие потери так, будто они твоя вина.

Я хотел сказать, что он не прав. Что я бы не развернулся. Что я бы справился.

Но я не знал, что именно он от меня скрывал.

И это делало любые слова преждевременными.

Я чувствовал только тяжесть — неопределённую, давящую. Как будто что-то большое ещё не назвали вслух, но оно уже стояло между нами.

— Ты не должен был меня беречь, — сказал я наконец, медленно. — Но… я понимаю, почему ты это сделал.

Гроувер смотрел настороженно, будто ждал вспышки. Приказа ехать обратно.

— Просто, — продолжил я, — в следующий раз не оставляй меня в неведении. Что бы там ни было.

Я провёл рукой по шее, чувствуя, как под кожей бьётся пульс.

— Я не люблю сюрпризы. Особенно такие.

Я посмотрел на город за его спиной. На ровные улицы.

На слишком новые стены — залеченные слишком быстро, чтобы быть по-настоящему здоровыми.

— Похоже, — тихо сказал я, — мы приехали в момент, когда здесь ещё не перестало болеть.

Гроувер опустил голову. И от этого стало ясно: боль здесь — не образ речи.

В этот момент к нам подошли.

Я узнал шаги раньше, чем поднял глаза. Тяжёлые, уверенные. Не маршевые — просто шаги человека, который давно привык нести ответственность.

— Перси.

Я повернулся.

Фрэнк выглядел старше. Не внешне — иначе. Как выглядят люди, которые слишком рано поняли, что нельзя позволять себе слабость. Его плечи были шире, спина напряжённее. Улыбка — короткая, осторожная.

Рядом с ним стояла Хейзел.

Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. В её глазах была глубина — тёмная, как земля после дождя.

— Привет, — сказал я глупо. — Мы… только приехали.

Фрэнк кивнул.

— Мы знаем.

Молчание повисло между нами, но теперь оно было другим. Общим.

Хейзел шагнула вперёд и обняла Аннабет. Долго. Не утешая — разделяя.

— Мне жаль, что вы узнали так, — сказала она.

Я посмотрел на Фрэнка.

— Узнали что?

Он вдохнул. Медленно. Как человек, который уже знает, что дальше пути назад не будет.

— Перси… — начал он. — Пойдём. Нам нужно поговорить.

Я кивнул.

Потому что если бы не кивнул, пришлось бы задать вопрос.

А я уже чувствовал: как только правда будет произнесена вслух, этот короткий отрезок жизни, в котором можно было делать вид, что всё нормально, закончится.