Некоторые битвы заканчиваются без тебя (джен)

Я всегда думал, что если ехать достаточно долго, мысли в голове выстраиваются в линию.

Типа дорожной разметки: держись между полосами — и доедешь куда нужно.

Оказалось, это работает только в теории.

На практике мысли никуда не выстраиваются. Они просто толкаются, перебивают друг друга и лезут не в свою полосу — особенно когда ты понимаешь, что едешь навстречу чему-то, о чём тебе не говорят.

Мы пересекали Калифорнию ближе к вечеру. Солнце опускалось низко, окрашивая холмы в золотистый цвет, будто штат специально старался произвести хорошее первое впечатление. Аннабет дремала на пассажирском сиденье, уткнувшись лбом в стекло. Я был за рулём. Гроувер сидел сзади.

Слишком тихо.

Обычно в таких поездках Гроувер говорил без остановки — о природе, о том, как страдает экосистема вдоль трасс, о том, что бетон — это личное оскорбление Земли. Сейчас он молчал. Не просто молчал — прятался в тишине. Я видел его отражение в зеркале заднего вида: он смотрел не в окно, а куда-то вперёд, поверх дороги, будто пытался разглядеть будущее и не был уверен, что оно ему понравится.

— Мы почти на месте, — сказал я, скорее чтобы проверить, жив ли он.

— Угу, — ответил Гроувер слишком быстро.

Аннабет открыла глаза.

— «Угу» — это «да» или «я надеюсь, что нас не съедят по прибытии»? — пробормотала она.

Гроувер натянуто улыбнулся.

— Просто… давно тут не был.

Это было правдой. Но не всей правдой. Я знал Гроувера достаточно хорошо, чтобы чувствовать разницу. Он врал не словами — паузами между ними.

Я снова уставился на дорогу. Асфальт тянулся вперёд, горячий и ровный. Никаких монстров. Никаких вспышек магии. Просто обычный мир. Почти.

Мы говорили о колледже. Вернее, пытались говорить. Аннабет рассказывала о корпусах, о том, как в Новом Риме сочетаются современные здания и древняя планировка. Я кивал, поддакивал, представлял себя студентом, который думает о зачётах, а не о конце света.

Это было… приятно. И от этого ещё более странно. Как примерить одежду, которая тебе по размеру, но ты всё равно не уверен, что имеешь право её носить.

— Перси, — неожиданно сказал Гроувер. — Ты… рад возвращаться?

Вопрос прозвучал так, будто он имел в виду не только город.

— Конечно, — ответил я. — Мы же хотели этого. Новое начало. Учёба. Нормальная жизнь.

Он снова замолчал.

Аннабет посмотрела на него через плечо.

— Гроувер?

— Я просто думаю, — сказал он. — О том, как всё меняется.

Я почувствовал лёгкое напряжение в груди. Это было знакомое чувство — как перед боем, когда ещё не видишь врага, но уже знаешь, что он где-то рядом.

— Если ты переживаешь из-за лагеря, — сказал я, — всё будет нормально. Мы справлялись и с худшим.

Я ожидал, что он возразит. Скажет что-нибудь об оптимизме смертников. Или пошутит. Вместо этого он отвернулся к окну.

— Да, — тихо сказал он. — Вы... справлялись.

Вы.

Аннабет выпрямилась.

— Что это значит?

Гроувер открыл рот. Закрыл. Провёл рукой по волосам, задел рога и резко опустил ладонь, будто обжёгся.

— Ничего, — сказал он. — Просто… я рад, что вы здесь.

Я больше не мог делать вид, что не замечаю.

— Гроувер, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты ведёшь себя так, будто мы едем на похороны.

В машине повисла тишина. Настоящая. Тяжёлая.

Он не ответил сразу. И в этом молчании было больше правды, чем в любом признании.

За поворотом показались первые признаки магической границы. Я почувствовал это кожей — знакомое покалывание, будто воздух стал плотнее. Новый Рим был близко.

И вместе с этим ощущением пришло другое. Неправильное. Словно город дышал… но неровно. Как человек, который выжил, но ещё не оправился.

— Перси, — сказал Гроувер наконец. Его голос дрожал. — Я должен был сказать раньше.

Я крепче сжал руль.

— Тогда скажи сейчас.

Он посмотрел на нас обоих — на меня, на Аннабет. В его глазах было что-то, чего я давно не видел. Не страх. Не вина.

Скорбь.

— Просто… — начал он. — Пообещайте, что выслушаете и не будете злиться на меня.

Солнце почти скрылось за холмами. Мы въезжали в город.

И я вдруг понял: та линия, которую я пытался удержать в голове всю дорогу, вот-вот оборвётся.

Граница Нового Рима всегда ощущалась одинаково. Так мне казалось.

Как будто мир на секунду задерживал дыхание, проверяя, кто ты и зачем пришёл.

В этот раз он задержал его слишком надолго.

Мы выехали из туннеля Калдекотт — и мир словно стал плотнее. Не темнее, не тише, а именно плотнее, будто воздух вокруг вдруг приобрёл вес. Машина ехала всё так же ровно, дорога не менялась, но я почувствовал это кожей. Знакомое давление. То самое ощущение, когда понимаешь: ты уже не совсем в обычном мире.

— Ты чувствуешь? — тихо спросила Аннабет.

Я кивнул.

Гроувер закрыл глаза, словно собираясь с силами.

Новый Рим появился постепенно. Не сразу, не резко. Дома — те же, аккуратные, выверенные, будто их выстраивали по линейке. Улицы чистые. Флаги развеваются. Всё выглядело… нормально. Слишком нормально. Как комната после пожара, в которой уже убрали копоть, но запах всё ещё въелся в стены.

Люди на улицах останавливались и смотрели на нас.

Не с радостью. Не с удивлением. С осторожностью.

Я заметил, как несколько легионеров выпрямились, когда мы остановились. Не из-за машины — из-за самого факта прибытия. Движения вокруг стали чуть быстрее, взгляды — внимательнее. Город не расслаблялся. Будто всё ещё ждал удара.

— Ладно, — сказал я, заглушив двигатель. — Теперь ты точно объяснишь.

Гроувер не сразу вышел из машины. Его копыта коснулись асфальта, и он замер, будто земля под ним была слишком хрупкой.

— Я… — он сглотнул. — Я должен был сказать раньше.

Аннабет встала рядом со мной. Я чувствовал её плечо — твёрдое, реальное. Единственную точку опоры.

— Начни с простого, — сказала она. — Что произошло?

Гроувер выдохнул.

— Было нападение.

Слова упали между нами, как камень в воду. Круги пошли сразу, но дна я пока не видел.

— Когда? — спросил я.

— Несколько месяцев назад.

— Насколько серьёзное? — продолжила Аннабет.

Гроувер отвёл взгляд.

— Лагерь Юпитера… и сам город. Это было не как раньше. Не одиночная атака. Это была война.

В груди неприятно сжалось. Я ещё не понимал почему, но уже чувствовал — это только начало.

— Потери? — спросил я.

Гроувер кивнул. Медленно.

Я хотел задать следующий вопрос, но он опередил меня.

— Я хотел сказать, — выдохнул он. — Клянусь, хотел.

Он сжал кулаки так, что побелели пальцы.

— Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, Перси… ты был счастлив. Ты наконец-то говорил о будущем, а не о войне. И я думал: ещё немного. Пусть он доедет. Пусть хотя бы дорога будет нормальной.

Он сглотнул и отвёл взгляд, будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми.

— Ты смеялся. Строил планы. Говорил о колледже так, будто это что-то простое. Будто мир наконец-то решил оставить тебя в покое.

Гроувер коротко усмехнулся, без радости.

— Я не хотел быть тем, кто это сломает.

Он поднял на меня глаза — и в них была не трусость, а страх. Настоящий.

— Я боялся, что если скажу раньше, ты развернёшься. Или снова возьмёшь на себя то, что уже нельзя исправить.

Пауза.

— А я больше не хотел видеть, как ты платишь за чужие потери так, будто они твоя вина.

Я хотел сказать, что он не прав. Что я бы не развернулся. Что я бы справился.

Но я не знал, что именно он от меня скрывал.

И это делало любые слова преждевременными.

Я чувствовал только тяжесть — неопределённую, давящую. Как будто что-то большое ещё не назвали вслух, но оно уже стояло между нами.

— Ты не должен был меня беречь, — сказал я наконец, медленно. — Но… я понимаю, почему ты это сделал.

Гроувер смотрел настороженно, будто ждал вспышки. Приказа ехать обратно.

— Просто, — продолжил я, — в следующий раз не оставляй меня в неведении. Что бы там ни было.

Я провёл рукой по шее, чувствуя, как под кожей бьётся пульс.

— Я не люблю сюрпризы. Особенно такие.

Я посмотрел на город за его спиной. На ровные улицы.

На слишком новые стены — залеченные слишком быстро, чтобы быть по-настоящему здоровыми.

— Похоже, — тихо сказал я, — мы приехали в момент, когда здесь ещё не перестало болеть.

Гроувер опустил голову. И от этого стало ясно: боль здесь — не образ речи.

В этот момент к нам подошли.

Я узнал шаги раньше, чем поднял глаза. Тяжёлые, уверенные. Не маршевые — просто шаги человека, который давно привык нести ответственность.

— Перси.

Я повернулся.

Фрэнк выглядел старше. Не внешне — иначе. Как выглядят люди, которые слишком рано поняли, что нельзя позволять себе слабость. Его плечи были шире, спина напряжённее. Улыбка — короткая, осторожная.

Рядом с ним стояла Хейзел.

Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. В её глазах была глубина — тёмная, как земля после дождя.

— Привет, — сказал я глупо. — Мы… только приехали.

Фрэнк кивнул.

— Мы знаем.

Молчание повисло между нами, но теперь оно было другим. Общим.

Хейзел шагнула вперёд и обняла Аннабет. Долго. Не утешая — разделяя.

— Мне жаль, что вы узнали так, — сказала она.

Я посмотрел на Фрэнка.

— Узнали что?

Он вдохнул. Медленно. Как человек, который уже знает, что дальше пути назад не будет.

— Перси… — начал он. — Пойдём. Нам нужно поговорить.

Я кивнул.

Потому что если бы не кивнул, пришлось бы задать вопрос.

А я уже чувствовал: как только правда будет произнесена вслух, этот короткий отрезок жизни, в котором можно было делать вид, что всё нормально, закончится.

Мы шли молча.

Улицы Нового Рима были знакомыми, но в них появилось что-то новое — пустоты. Не физические. Внутренние. Я ловил себя на том, что автоматически ищу людей, которые должны быть здесь. Силуэты, которые раньше вписывались в это место так естественно, что ты перестаёшь их замечать.

Теперь они не появлялись.

Фрэнк вёл нас к Форуму. Не в центр — чуть в сторону. Туда, где тише. Где не нужно смотреть в глаза каждому встречному.

— Связи не было, — сказал он на ходу, словно оправдываясь. — После… всё посыпалось. Сообщения не доходили. Мы не знали, кто жив, кто нет. А потом стало поздно.

Я слушал, но слова проходили мимо.

В голове стучало только одно:

Я не знал. Я не знал. Я не знал.

Это не было оправданием.

Это было обвинением.

Мы остановились. Перед нами — небольшая площадь. Камень под ногами был новым, светлым. Слишком новым.

Я понял раньше, чем Фрэнк заговорил.

— Мы потеряли многих, — сказал он. — Но есть одна смерть… о которой вы должны узнать от нас. Не из разговоров. Не из слухов.

Аннабет сжала мою руку. Сильно. Как будто пыталась удержать меня на месте.

— Перси, — тихо сказала Хейзел. — Мне жаль.

Я посмотрел на Фрэнка.

— Узнать что?

Он вдохнул. Медленно. Будто это дыхание было единственным, что ещё держит его на ногах.

— Джейсон погиб.

Имя прозвучало просто.

Без паузы.

Без подготовки.

Как удар в грудь.

Я ждал чего угодно. Гнева. Крика. Отрицания.

Ничего не произошло.

Мир просто… замедлился.

— Нет, — сказал я. — Этого не может быть.

И сам удивился, как ровно это прозвучало.

Фрэнк покачал головой.

— Он погиб раньше. Не здесь. Это было ещё до нападения на лагерь.

Я моргнул.

— Значит… — слова дались с трудом. — Значит, он не был с вами, когда всё это началось.

— Нет, — ответил Фрэнк.

В груди стало пусто. Не больно — пусто. Как будто оттуда аккуратно вынули что-то важное и забыли положить обратно.

— Я видел его после, — добавил Фрэнк тише. — И этого хватило, чтобы понять, какой ценой он дошёл до конца.

— Он сделал всё, что мог, — сказала Хейзел. — И умер героем. Даже если сам бы с этим не согласился.

Я отвернулся.

В голове всплывали не битвы. Не подвиги.

Мелочи.

Как Джейсон хмурился, когда не знал, что сказать.

Как пытался быть идеальным лидером, даже когда был выжат досуха.

Как однажды признался, что боится подвести всех сразу.

Я должен был быть здесь.

Мысль врезалась так резко, что я согнулся, уперевшись руками в колени.

— Перси… — начала Аннабет.

— Если бы я был здесь, — вырвалось у меня. — Если бы я не застрял чёрт знает где, играя в нормальную жизнь…

— Это не так, — жёстко сказал Фрэнк. — Он сделал выбор сам.

— Я знаю! — я резко выпрямился. Голос сорвался. — Я знаю, что это был его выбор. Но от этого не становится легче!

Слова повисли в воздухе. Я почувствовал, как дрожат руки. Как что-то внутри меня рвётся — не взрывается, а именно рвётся, медленно, неровно.

— Он был моим другом, — сказал я тише. — И меня не было рядом.

Аннабет обняла меня. Я уткнулся лбом ей в плечо и впервые за долгое время позволил себе не держаться. Не быть сильным. Не быть тем, кто всегда возвращается.

Я не плакал.

Слёзы не шли.

Было только пусто.

Как будто внутри меня вырвали что-то важное и забыли заполнить.

Фрэнк стоял напротив. Такой же пустой. Такой же виноватый — не передо мной, а перед миром.

— Мы помним его, — сказал он. — Каждый день.

Я кивнул. Потому что это было всё, что я мог.

Город вокруг нас жил.

Дышал.

Восстанавливался.

А я стоял посреди него и впервые понимал: некоторые битвы заканчиваются без тебя — и именно поэтому ты чувствуешь себя по-настоящему опоздавшим.

Мы сидели долго.

Не на площади — чуть дальше, в помещении, где обычно собирались для советов и брифингов. Камень, дерево, простые скамьи. Никакой торжественности. Только необходимость рассказать всё до конца.

Фрэнк говорил мало, но по делу.

Хейзел дополняла — мягко, аккуратно, как будто всё ещё боялась ранить.

Мы узнали всё.

О том, как Джейсон погиб далеко отсюда. Не в Новом Риме. Не в Лагере Юпитера. Как он сделал выбор, понимая, чем это закончится. Как потом его тело доставили обратно.

Я слушал, но внутри всё звучало приглушённо. Слова доходили с задержкой, как эхо в горах. Я кивал, задавал вопросы, иногда даже что-то уточнял — будто это был обычный отчёт о миссии.

Будто так будет проще.

Про нападение говорили позже.

О том, как лагерь оказался среди хаоса. Как город пришлось защищать не как дом, а как крепость. Как стены устояли, но не без потерь. Как Новый Рим выжил — ценой, которую ещё не все были готовы назвать.

— Мы отстроились быстро, — сказал Фрэнк. — Но это не значит, что всё вернулось на свои места.

Я посмотрел в окно. На улицу. На людей, которые шли по своим делам. Живые. Настоящие.

Вернулось ли что-нибудь вообще?

Аннабет всё это время молчала.

Я заметил это не сразу. Она сидела рядом, выпрямив спину, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. Она слушала внимательно — слишком внимательно. Не как человек, который слышит плохие новости, а как тот, кто уже мысленно ищет связи, последствия, незаданные вопросы.

— А Пайпер? — спросила она наконец.

Голос был ровным. Почти спокойным.

Слишком.

Хейзел вздохнула.

— Она всё организовала, — сказала она. — Не здесь.

Небольшая пауза.

— В Лос-Анджелесе. Гроб. Перевозку. Всё, что было нужно, чтобы Джейсона доставили в Новый Рим.

Она помолчала.

— А потом улетела с отцом. В Оклахому.

Аннабет закрыла глаза.

— Я должна была быть с ней, — сказала она тихо. Не как упрёк. Как факт. — Она потеряла Джейсона, а я… — она запнулась. — Я даже не знала.

Я хотел сказать что-нибудь. Что мы не могли знать. Что связи не было. Что это не её вина.

Но Аннабет не искала оправданий.

— Пайпер всегда держалась, — продолжила она. — Даже когда ей было больно. Особенно тогда.

Она медленно выдохнула.

— И я боюсь, что в этот раз она осталась с этим одна.

Фрэнк ничего не возразил. И это было красноречивее любых слов.

Я посмотрел на Аннабет. На то, как она сидит — собранная, спокойная, почти холодная. И знал: это ненадолго. Она всегда сначала думает, потом чувствует. А потом — слишком сильно.

Я осторожно накрыл её руку своей.

Она не посмотрела на меня. Но пальцы чуть дрогнули.

— Мы найдём её, — сказал я. Не как обещание. Как необходимость. — Если она захочет.

Аннабет кивнула.

— Да, — сказала она. — Должны.

За окнами Новый Рим жил своей жизнью.

Учился дышать после удара.

Делал вид, что всё уже позади.

А мы сидели внутри этого города и понимали: для нас это только начинается.

Вечером мы вышли к границе города.

Солнце опустилось за холмы, и Новый Рим постепенно менялся — шум стихал, шаги редели, воздух становился прохладнее. Город готовился ко сну так же, как живые люди: осторожно, не сразу, будто боясь, что если расслабиться слишком рано, что-то снова пойдёт не так.

Мы стояли молча.

Аннабет смотрела на улицы, на дома, на свет в окнах. Я знал этот взгляд. Она уже не просто видела — она запоминала. Как будто хотела удержать всё сразу: то, что было, и то, что стало.

— Здесь всё ещё держится, — сказала она наконец. Не как вывод. Как наблюдение.

— Да, — ответил я.

Я подумал о Джейсоне. О том, что он бы сказал про этот город. Наверное, что стены — это не главное. Что главное — люди внутри них. И что иногда они выживают, даже если сами не понимают как.

Аннабет вздохнула.

— Нам всё равно придётся остаться, — сказала она. — Учёба. Колледж. Будущее.

— Знаю.

Это слово — будущее — звучало иначе, чем ещё пару дней назад. Не легче. Просто… реальнее.

Я посмотрел на дорогу, уходящую за пределы города. Ту самую, по которой мы приехали. Она казалась обычной. Никаких знаков. Никаких предупреждений.

— Мы не могли быть везде, — сказал я. Скорее себе, чем ей.

Аннабет кивнула.

— Но можем быть здесь. Сейчас.

Она взяла меня за руку.

Где-то в городе зажглись фонари. Новый Рим продолжал жить — не вопреки памяти, а вместе с ней. И я вдруг понял, что это, возможно, единственный честный способ двигаться дальше.

Я стоял и чувствовал усталость. Не ту, что проходит после сна, а другую — глубокую, осевшую. Но вместе с ней было и что-то ещё. Не надежда. Пока нет.

Скорее готовность.

И, может быть, этого было достаточно, чтобы остаться.