Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Мы рождены бояться — но каждый, кто живёт по-настоящему, однажды ослушался страха»

—...таким образом, — с расстановкой произнёс господин Ми́нхольд, оттягивая каждое слово так, словно оно стоило ему целой лекции по древней морфологии, — был окончательно стандартизирован и лексически кодифицирован тот вариант амикро́са, что ныне считается преобладающим в письменной и, в ряде случаев, устной коммуникации повседневного характера. Он, разумеется, сохраняет статус государственного, равно как и рекомендован в качестве основного средства межрегионального взаимодействия. В дополнение к вышеупомянутому, обучающиеся, проявляющие повышенный интерес, вправе ознакомиться с шах-хадом и канаси, двумя, скажем так, экзотичными, но фонетически и орфографически изощрёнными языковыми системами, предназначенными исключительно для подготовленных умов.

Он выдержал паузу. Щёлкнул языком.

— А теперь, — продолжил он, глядя поверх очков с видом мудреца, глубоко разочарованного тем, что вынужден тратить столь ценные знания на детский класс, — откройте ваши учебные пособия на странице сто двенадцать. Прошу вас аккуратно, без излишней суеты, переписать второе по счёту предложение второго абзаца. Трижды. Прописью. С полной пунктуационной точностью и соблюдением каллиграфических требований, предписанных на двадцать шестой странице вводного раздела.

Класс зашелестел, как стайка жуков-книгочеев — каждый ученик торопливо листал учебник, стараясь не выдать, насколько скучным показалось задание. Миа, угнездившись за четвёртой партой в третьем ряду, смотрела в книгу с выражением благородного страдания. Страницы пергамента пахли пылью, скукой и чем-то отдалённо напоминающим прокисшую алони́ку. Буквы на них выстроились в ровные, педантичные ряды — как солдаты на параде, которому она уже в сотый раз пыталась найти хоть каплю смысла.

Она действительно любила учиться — особенно читать, особенно если в книге были чудовища, загадки или хотя бы один призрак. Но правописание? Правописание для Мии было как зерновая каша без мёда — полезно, скучно и липнет к мозгу.

Господин Ма́рлок Минхольд — а он, увы, и был источником всей этой зерновой каши — был существом в целом безвредным, но удручающе серым. Майли́р преклонных лет, с лысеющей макушкой, хриплым голосом, щёлкающим языком и любовью к длинным, унылым монологам. Его походка — неспешная, с руками за спиной — навевала мысли о том, что он когда-то, возможно, был какой-то важной птицей. Или просто считал, что учитель должен передвигаться именно так.

Он говорил о языке как о храме, о буквах — как о священных артефактах, и только в самые редкие мгновения позволял себе отвлечься на что-то личное. К сожалению, даже тогда это было не лучше: рассказы о том, как он однажды потерял ботинок в болоте или зачем-то коллекционирует сломанные перья, не добавляли блеска его урокам.

Наконец, после пары ленивых перелистываний и одного зевка, Миа нашла злополучную страницу сто двенадцать. Она взяла своё перо — слегка погрызенное с конца, потому что Миа частенько жевала его, когда скучала, — обмакнула его в чернильницу и аккуратно коснулась пергамента. Чернила легли ровно, как и полагалось, но… ни одного слова так и не появилось. Потому что её мысли — как это с ними частенько бывало — уже упорхнули куда-то далеко, в сторону вчерашнего дня, когда воздух пах пирогом и победой.

Всё началось с дедушкиного пирога с маникой: хрустящего, сладкого, как сама радость, и настолько тёплого, что, казалось, в него тайком добавили кусочек первозданного света. Потом она направилась к Даному — её другу, врагу, сопернику и, как ни странно, почти всегда единственному, у кого находилось свободное место за столом для игры. Там были близняшки Айла и Лэй, говорившие в унисон, даже если ссорились, и А́рцци, такой робкий, что каждый раз спрашивал разрешения даже на то, чтобы походить своей фигуркой.

Они устроили матч-реванш в импренон. Даном, конечно, как всегда, был ужасно важным. Ему полагалось — ведь он был старше Мии на целых шесть месяцев (что в их возрасте звучало почти как «вечность»), и обладал настоящей доской для импренона, вырезанной из гладкого серого камня с зелёными прожилками. У него были даже все восемнадцать фигурок — и ни одной склеенной!

Остальные дети в Кострище довольствовались картами У́тба — такими старыми, что, кажется, помнили времена, когда прабабушки и прапрадедушки их обладателей ещё качались в колыбелях, или таскали фрукты у соседей.

Миа любила импренон. Почти так же сильно, как ненавидела манеру Данома ехидничать и делать вид, будто он знает всё на три хода вперёд, даже если не знал и одного. Он заставлял её злиться, ошибаться, бросать фигуры бездумно — а потом смеялся. Но вчера… Ах, вчера всё было иначе.

Почти проиграв, почти потеряв всё, она вдруг нашла в себе злую решимость — и вывернула игру наизнанку. Ход за ходом, она вернула позиции и наконец победила. А Даном остался с носом, полностью потеряв все фигуры, несмотря на огромное преимущество.

Миа улыбнулась. Она не написала ни единой буквы, но память о победе грела её лучше, чем весь класс, вся чернильница и весь язык амикрос, вместе взятые.

Перед Мией сидели Айла и Лэй — близняшки настолько неразлучные, что, по слухам, даже во сне разговаривали друг с другом. Они, вопреки школьному уставу, делили одну парту, и никто, даже самый занудный учитель, вроде господина Минхольда, не смел тому помешать.

Сейчас они сидели, прижавшись лбами, как два лепестка одного цветка, — одна писала правой рукой, другая левой, и движения их перьев были столь слаженными, что, казалось, строка рождалась не из чернил, а из дыхания.

Позади, чуть поодаль, восседал Арцци — единственный ученик, который, казалось, приходил на уроки господина Минхольда не по принуждению, а по зову сердца. Пока остальные сосредоточенно выводили буквы, он не только переписывал нужное предложение (с поразительной, почти вымершей аккуратностью), но и уже успел прочитать следующую главу, которую им предстояло пройти лишь завтра. Более того — он делал пометки на отдельном листе, выуженном из внутреннего кармана своей бордовой мантии, где, как поговаривали, прятался целый архив.

Арцци был кена́ри — существо, редкое и почти легендарное для этих мест. Его семья была единственной такой во всём Кострище, и местные дети сначала долго его пугались, затем долго интересовались, а следом просто приняли как должное, будто он — живой талисман школы. Тело Арцци было покрыто бурым мехом, уши — длинные, гибкие и вечно поникшие — торчали с макушки, а хвост — тонкий, мохнатый — мотался позади, будто отдельная личность. Розовый нос подёргивался всякий раз, когда он нервничал (что, бывало, довольно часто), а глаза — со светло-зелёными склерами и тонкими бирюзовыми зрачками — выглядели бы волшебно, если бы не его вечно сползающие очки с линзами толщиной в половину стеклянной банки.

Именно он вчера помог Мии окончательно разгромить Данома в игре. Когда мальчишка попытался провернуть хитрый, но весьма противоречивый ход, Арцци, не повышая голоса, аккуратно процитировал правило с номером и подпунктом — и весь матч обернулся вспять. Миа, сдерживая победную улыбку, мысленно отдала Арцци должное. А Даном, до сих пор хмурый, сидел в двух партах левее, не удостоив её ни взгляда, ни даже недовольного «тц».

— Пс-ст… Арцци… Арцци, ты слышишь? — прошептала Миа, наклоняясь вперёд с тем выражением лица, которое обычно предвещает либо заговор, либо очень глупую затею.

— Слышу, — пробурчал Арцци, не поднимая глаз. Его стилус продолжал скрести по пергаменту, будто само знало, что делать. — Мне некогда, Миа.

— Ох, брось, кому вообще нужно это правописание? — фыркнула Миа, перевернув перо между пальцами. — Мы же и без точек с запятыми прекрасно понимаем друг друга. Ты к празднику готов?

— Готов. Вечером у тебя, как и договаривались, — отозвался Арцци, аккуратно подправляя линию на полях, как будто именно от неё зависела стабильность мира.

— А Даном будет?

— Будет, — вздохнул кенари, чуть сдвинув очки. — Но он сказал, если ты ещё раз начнёшь напоминать ему про вчерашнюю игру, он сразу уйдёт.

— Что?! Он всерьёз думает, что я не захочу в очередной раз подтрунить над ним? Да это же был лучший момент недели!

— Та́ульдорф! — раздался хрипловатый голос, холодный, как дуновение ветра в подземелье. Миа вздрогнула и резко выпрямилась, будто кто-то дернул её за невидимую ниточку.

Господин Минхольд, возвышаясь над своим скрипучим, покрытым резьбой столом, смотрел на девочку поверх узких очков. Его глаза, тускло-жёлтые и сухие, как старые страницы, казалось, прожигали воздух между ними.

— Позвольте спросить… что вы там делали? — голос его был ровным, но в нём слышалось нечто зловещее, как в голосе того, кто много лет преподаёт среди детей и давно перестал верить в невинность.

— Я… я перо обронила, вот… — выдала Миа, глядя на пол с видом оскорблённой добродетели. Возможно, если бы она родилась актрисой, из неё получилась бы весьма посредственная, но очень уверенная в себе.

— Ваше перо, госпожа Таульдорф, находится справа от вас, — отчеканил Минхольд, медленно выговаривая каждое слово так, будто протирал им стёкла очков. — Если я ещё раз услышу, что вы перешёптываетесь во время урока, мне придётся применить меры. Школьная дисциплина — не подлежит обсуждению. Вам ясно?

Миа злобно обмакнула перо в чернильницу и процедила:

— Да, господин Минхольд.

И в сердцах пообещала самой себе, что однажды станет настолько важной шишкой, что сама будет решать, с кем и когда перешёптываться.

На несколько хрупких минут в классе вновь воцарилась тишина — та самая напряжённая тишина. Но...

— Арцци. Арцци. «Взгляни-ка», —прошептала Миа с таким видом, словно собиралась показать ему что-то запрещённое, но исключительно восхитительное.

Арцци медленно повернул голову, не отрываясь от аккуратной строчки, которую дописывал из уважения к буквам.

— Ну что? — буркнул он, поджав губы.

Миа, не теряя времени, вытащила из-за пояса крошечный, поношенный мешочек. Он был кривоват, с двумя глазами, нарисованными чернилами, и неаккуратно вышитой улыбкой, от которой становилось скорее тревожно, чем весело.

— Как тебе? — прошептала она с искрой гордости.

— Для пугала? — глаза Арцци тут же загорелись. Его нос задрожал.

— Ага. Дедушка всё подготовит. Айла и Лэй сказали, что принесут старые тряпки и дырявое пальто.

— Здорово... А где мы его установим?

Миа сделала паузу — драматичную, достойную престарелого чародея, что вот-вот раскроет секреты своего мастерства.

— В башне с часами, — торжественно произнесла она.

— Что?! На ратуше?! Ты с ума сошла?! — прошипел Арцци, хлопнув тетрадью, но вовремя спохватившись, пригнулся и аккуратно распахнул её вновь.

— Да тихо ты, — шикнула Миа, оглядываясь, не навострил ли уши господин Минхольд. — Я всё продумала. За башней есть лестница, и почти никто о ней не знает. Вечером мы поднимемся по ней. Установим пугало прямо под колоколом. И продолжим праздновать как обычно, но уже по-настоящему!

— Кхм-кхм, — раздалось прямо над ухом Мии — настолько внезапно, что она едва не выронила перо. Подняв взгляд, девочка увидела над собой господина Минхольда. Он возвышался, словно старинные часы с маятником, сложив руки за спиной и сверля её янтарные глаза холодным, безупречно вежливым взглядом.

— Полагаю, у вас на сегодняшний вечер имеются мероприятия столь исключительной важности, — начал он, голосом, который был сухим, как прошлогодний учебник грамматики, — что орфографические конструкции амикроса представляются вам делом сугубо второстепенным, не заслуживающим вашего внимания.

С этими словами он ловким движением выхватил мешочек у неё из рук — и, как будто оценивая редкий музейный экспонат, прищурился, глядя на криво вышитую мордашку.

— Интересно. Очень… самобытно. Завтра, госпожа Таульдорф, вы принесёте мне два полных пергамента. Первый — с обоснованием того, почему амикрос стал основным языком на территории Астума. Второй — с изложением историко-культурного вклада этого языка в развитие академической мысли.

— Но… но сегодня же праздник! — воскликнула Миа и чуть было не вскочила с места, но господин Минхольд, словно натянутая до предела ветвь, наклонился ещё ближе, и её внезапно потянуло вжаться в спинку стула.

— Тем лучше. Значит, вам удастся совместить полезное с.… приятным. Вы наверняка найдёте пару часов между украшением самодельного пугала и распитием ириска, щедро сдобренного специями, в компании праздничного пирога. В противном случае, полагаю, мне остаётся лишь обсудить ваш прогресс с господином Кёльвертом.

— Будто разговор с моим дедушкой что-то изменит… — пробормотала Миа, надеясь, что сказано это достаточно тихо.

Но у господина Минхольда были уши, натренированные многолетним преподаванием, и голосовое раздражение, натренированное ещё лучше.

— Изменит, — отрезал он. — Вы уже дважды позволили себе проявить ко мне непочтительность. Если не хотите провести остаток учебного года за дополнительными письменными работами, я настоятельно рекомендую вам сосредоточиться и, наконец, начать воспринимать свои занятия всерьёз.

Он вернул мешочек, почти швырнув его на стол, словно некий сомнительный артефакт, затем откашлялся с профессиональной церемониальностью и, не теряя ни секунды, продолжил прерванную лекцию в привычном, неторопливом темпе.

— Как вы могли заметить, в представленных образцах письменности буквы располагаются согласно определённой схеме. Этот способ называется вязью, и применяется…

Миа, стиснув зубы от негодования, шумно выдохнула, подперла щёку рукой и уставилась на мешочек. Тот, словно нарочно, блеснул своей кривой, вышитой улыбкой — будто смеялся вместе с Минхольдом.

* * *

Вне школьных стен царил хаос — радостный, живой и совершенно непедагогический. Воздух был полон звуков: соседи перекликались с балконов, обменивались последними сплетнями, которые эхом отражались от каменных фасадов домов; тележки с желтоплодом, крупнем и длинными свёртками неведомого назначения громыхали по булыжной мостовой, оставляя за собой полоски пыли и пригоршни выпавших плодов; а из таверны в конце улицы доносилось пение, которое, если и содержало слова, то только для тех, кто уже выпил достаточно, чтобы их понять.

Дети выплывали из школьных дверей, словно тени, освобождённые из Мирклуата: сначала с осторожностью, потом всё быстрее и быстрее, пока их радость не становилась почти неприличной. Казалось, что каждый из них сбросил с плеч не ранец, а проклятие. Они болтали, визжали, перебегали дорогу прямо перед носом тележек и смеялись так, будто день только начался. Все они — кроме Мии.

Старые учебники прижимались к её груди, словно броня, а губы сжались в тонкую линию. Она громко шаркала сапогами по мостовой, и если бы кто-нибудь внимательнее посмотрел ей в лицо, то заметил бы, как в янтарных глазах поблёскивала самая настоящая молния.

Каждый урок у господина Минхольда заканчивался для неё одинаково — нравоучением, замечанием или, чаще всего, наказанием, замаскированным под образовательное требование. «И пусть Миа знала: частично сама виновата», — она всё же считала своим долгом выразить протест. Иногда молча. Иногда очень даже не молча.

Но сегодня всё было иначе.

Сегодняшнее наказание подпортило то, чего она ждала целую вечность — Ночь Кривого Пугала. Она продумывала всё до мельчайших деталей: где собраться, какое пугало сделать, какую страшилку рассказать первой… а теперь — два пергамента, истина в последней инстанции, чернила, вязь и никакого веселья.

Праздник был, мягко говоря, неофициальный, но по-настоящему любимый детьми. В Ночь Кривого Пугала каждый делал своё страшилище — чем уродливее и жутче, тем лучше. Затем все собирались в тайном месте, где стояло это пугало, и начинали рассказывать истории — те, от которых кожа покрывается мурашками, а тени в переулках кажутся слишком живыми. После каждой истории зажигалась свеча — десять в сумме. Когда последняя догорала, дети с улюлюканьем сжигали пугало, а потом отправлялись пить горячий ириск и есть сладкий пирог, за столом, за которым царила тёплая, безмятежная атмосфера.

Но в этом году Миа могла попрощаться и с пирогом, и с безмятежной атмосферой. Всё, что ей досталось — это два сухих пергамента, урчание в животе и буря в груди.

Погружённая в собственные мысли, Миа едва не врезалась в женщину, выходившую из таверны. Это произошло бы наверняка, если бы в последний момент девочка не подняла глаза и не застыла, словно мраморная статуэтка. Женщина тоже отшатнулась, будто споткнулась о воздух, но, разглядев лицо девочки, тут же расплылась в улыбке.

— Миа! Привет, дорогая. Как у тебя дела?

Миа заморгала, сбитая с толку и внезапно забывшая, на что же именно была так яростно зла секунду назад. Перед ней стояла Ви́взиан — хозяйка таверны «Пылкий Камин» и, если верить местным сплетням, едва ли не главная движущая сила всего Кострища.

Высокая, горделивая энлинида, Вивзиан обладала тем типом внешности, который трудно не заметить: её пронзительные фтало-зелёные глаза будто бы светились изнутри, а кожистые локоны-наросты, густо спадавшие до плеч, напоминали чрезмерно крупные плоды кронарина. Она носила красную рубашку с короткими, пышными рукавами, тёмно-синий сарафан, подпоясанный добротным кожаным фартуком, и неизменный стальной цилиндр с чаем на поясе, от которого всегда исходил приятный медовый аромат.

Миа, хоть и редко с ней разговаривала, невольно улыбнулась в ответ. Было трудно не чувствовать к Вивзиан симпатии — даже если ты упрямый, разозлённый школьник с приговором в виде двух пергаментов на завтра.

Жители Кострища называли её не иначе как настоящей леди, хотя ни титула, ни замка за ней не числилось. Просто была она такой — единственной взрослой в городе, которая не боялась брать на себя ответственность. Именно Вивзиан, когда после пожара Кострище стояло полуразрушенным, не дожидаясь чуда, продала свои самые дорогие ингредиенты, лучшие вина и даже какой-то старинный агрегат, о котором говорили, будто он был способен превращать воду в алкоголь. За вырученные деньги она заказала лес, камень и стекло, а затем убедила господина Бургомистра собрать бригаду строителей — с чертежами в одной руке и со сковородкой в другой.

Скоро ветхие, скрипящие дома, от которых хотелось плакать даже камням, уступили место новым — крепким, тёплым, пахнущим свежей глиной и смолой. И хотя некоторые по-прежнему залатывали крыши, они больше не скрипели, как больные скелеты в метель. Старики до сих пор приходят в «Пылкий Камин» просто поблагодарить её, а дети, которым ещё не исполнилось и десяти, мечтают вырасти и стать «как тётя Вивзиан».

И прямо сейчас, Вивзиан смотрела на Мию не как на юную бунтарку с мечтами о страшных пугалах, а как на родную — с лёгкой добротой, в которой читалось понимание. Миа прикусила губу и вдруг почувствовала, как всё её раздражение ускользает — словно прячется под скамейку, как испуганный Ёри, под взглядом чаровницы.

— Здравствуйте, тётя Вивзиан, — наконец выдохнула Миа, будто всё утро шла сквозь густой туман и только сейчас увидела берег. — Со школы иду.

— Ну что, Минхольд опять весь урок щёлкал языком, как старый мёрлог? — прищурилась Вивзиан, бросив быстрый взгляд на охапку учебников, с которой девочка еле справлялась.

— Ага, — буркнула Миа и с облегчением прислонилась к забору, который жалобно скрипнул, словно сочувствуя. — Он нашёл какую-то жутко запутанную вязь и заставил нас её разбирать. А потом ещё и наказание мне влепил — два пергамента! Два, тётя Вивзиан! Он же знал, что у меня сегодня праздник! Если бы он не был таким… таким скучным…

— И ты, конечно, сидела тише всех, и ни словечка ему поперёк не сказала, — с притворной строгостью проговорила Вивзиан, скрестив руки.

— Ну… не совсем, — пробормотала Миа, глядя в сторону. — Может, я и болтала немного. Но он всё равно зануда!

— Миа, милая, — Вивзиан склонила голову, словно прислушиваясь к далёкому эхо. — Я понимаю, что Минхольд тебе не по душе, но к учителям надо относиться с уважением. Он строг, да. Но честен. И учит вас по-настоящему. Не абы как, а с толком. А главное — он справедлив.

— Справедлив?! — Миа всплеснула руками, так, что чуть не выронила половину своих учебников. — Он же как раз поступил со мной несправедливо! Как мне веселиться, когда я буду сидеть всю ночь и сочинять это огромное эссе?

Вивзиан хмыкнула, опустилась на корточки и заглянула Мии прямо в глаза. В этом взгляде было столько тепла, что он мог бы растопить любую ледяную вязь.

— Не хмурь брови, звёздочка, — сказала она едва слышно. — Если учитель дал тебе задание — это ещё не конец света. Напишешь его после праздника. Приходи ко мне. Я испеку пирог — тот самый, с ирисками и капелькой холодного меда из ниссы. Приводи друзей. Лучше быть среди тех, кто тебя любит, чем грустить в одиночку при свете лампы и чернильных клякс.

У Мии округлились глаза, а потом губы сами расплылись в улыбке — та самая, которой улыбаются дети, когда находят под подушкой неожиданный подарок или когда им вдруг разрешают лечь спать позже обычного.

— Правда? Мы придём! Обязательно! Я, Даном, Арцци и Айла с Лэй. Я им скажу!

— Вот и славно. Жду вас к одиннадцати. Успеете?

— Конечно! Спасибо, тётя Вивзиан! — Миа резко потянулась обнять женщину, но кипа книг коварно покачнулась, и девочка чуть не упала.

Вивзиан рассмеялась, подошла ближе и крепко обняла её сама — так, будто хотела на мгновение спрятать девочку от всех невзгод мира.

— Только постарайся не вляпаться в какую-нибудь историю по пути, ладно? — сказала она с усмешкой и исчезла за тяжёлой дверью таверны, откуда уже пахло пирогами, пряностями и чем-то, что невозможно было назвать, но очень хотелось попробовать.

А Миа, с сердцем, полным предвкушения, пошла дальше.

По дороге домой Миа неслась как ураган, подпрыгивая на каждом шагу, будто ноги смели ступать лишь на определённый булыжник. После она закружилась вокруг фонарного столба, и пнула сапогом один из грибов пепельников. Гриб взорвался облачком серой пыли, оставив в воздухе лёгкий запах сырости и золы.

— Хулиганка! — раздалось откуда-то сбоку, и старый майлир, вечно ворчащий сосед, замахал метёлкой, прогоняя девочку с крыльца. Миа лишь показала ему язык и, не спеша, побрела дальше.

Когда она добралась до дома — у дверей её уже ждали друзья. Каждый держал в руках какую-то вещь: Даном — ветхий плащ, в котором явно жили букашки; Арцци — тунику, чинившуюся явно наспех и явно не в этом веке; а Айла с Лэй… те будто утащили с собой половину гардероба. Вся одежда в их руках была украшена паутиной, пылью и огромными, на тяп-ляп пришитыми заплатами.

Но взгляды их были туманными, тревожными. Что-то грызло их изнутри.

— Вы чего такие мрачные? — весело спросила Миа и подмигнула.

— Как будто не знаешь! — буркнул Даном, насупившись. — Отмечать на башне... ты в своём уме?

— Ах, вот вы о чём! — театрально вздохнула Миа, заложив руки за спину. — Ну, конечно. Я сразу поняла: вы испугались. В самом страшном месте города, в самую пугающую ночь... не готовы, значит.

— Мы не боимся! — запротестовал Даном, но голос его звучал неубедительно. — Просто... ты хоть знаешь, что в ратуше происходит? Кто-то видел, как там что-то шевелилось под лестницей...

— Что, кромешники? — Миа игриво закинула бровь. — Или тень вашего страха?

— А что, если мы упадём? — спросил Арцци, придвигая очки на носу.

— А как же? Упадём, расшибёмся, и всё, привет! — восторженно хлопнула в ладоши Миа. — Здорово, правда?

Близняшки переглянулись. Один миг — и на их лицах промелькнула слабая улыбка. Но Айла всё же мягко сказала:

— Это плохая идея, Миа.

— Очень плохая. — вторила Лэй, словно эхо.

— Да вы просто трусишки! Эта башня — всего лишь чердак, только... чуть выше.

Даном тихо усмехнулся.

— Чуть выше... — передразнил он.

Миа недовольно прищурилась.

— А может, пойдём в тоннель? Как в прошлом году? — осторожно предложил Арцци.

— Тоннель? Нет уж! Новый год — новое место. Я иду. А вы, как хотите.

С этими словами она круто развернулась к двери, и стало ясно, что спор окончен.

Даном громко выдохнул.

— Ну ладно. Но если всё пойдёт наперекосяк — то поклянись, что мы сразу возвращаемся.

— Клянусь своей коллекцией карточек! — торжественно заявила Миа, ударив себя кулаком в грудь.

— Вот это да... — прошептала Айла.

— Самым дорогим поклялась, — заметила Лэй.

Даном лишь хмыкнул, но не возразил. Арцци же что-то отметил на клочке пергамента.

Миа, довольная собой, толкнула дверь и, обернувшись, пригласила друзей внутрь.

Следующие полчаса друзья провели в суматохе подготовки к празднику. Их список был самой настоящей заметкой кладоискателей: четыре длинных шеста, десяток свечей, старая одежда, кулёк со сладостями (обязательно карамельки, иначе смысла в нём нет), моток верёвки и несколько маленьких, но подозрительно тяжёлых кип соломы. Большинство этих вещей уже лежало в кресле перед камином, заранее сложенных дедушкой Кёлем.

Но Миа, будучи девочкой с безграничным воображением и стойким желанием сделать пугало не просто пугалом, а произведением искусства, полезла в старые сундуки. В одном из таких она нашла огромную широкополую шляпу с дюжиной пёстрых заплаток. Такая шляпа наверняка помнила ещё времена, когда Кострище было Торгоградом, а дедушка Кёль ещё совсем юнцом.

Но, как это часто бывает, настоящая шляпа с историей не даётся просто так. Стоило Мии её примерить, как из-за стены выпорхнул Доми — пайт-домовик, воришка и хранитель запасной пары дедушкиных тапок. Он был в восторге от шляпы и мигом уволок её в своё тайное логово за старой стеной.

— Отдай! — потребовала Миа.

— Обмен! — хихикнул Доми. — Верну шляпку за вкусняшку!

— Так нечестно! Я её первая нашла! — девочка попыталась схватить Доми за его дырявый колпак, но тот громко захохотал, и скрылся из виду, просочившись сквозь щель внутрь стены.

— Первая нашла, и первая потеряла. Я нашёл вторым, вторым и потеряю. — шептал он, появляясь то над левым, то над правым ухом девочки.

Напрасно Миа бранила и угрожала пайту. Тот был непреклонен. А когда Миа погрозилась рассказать всё деду, Доми поставил новое условие:

— Новую шляпку и сладкую вкусняшку! А если деда позовёшь — шляпы больше не найдёшь!

Пришлось обещать ему другую, ещё более древнюю шляпу и печенье — непременно дедушкино, то самое, что хрустит, как листья под ногами. Доми остался доволен, и через минуту шляпа вернулась к юной хозяйке.

Когда сборы закончились, дети выскользнули из дома. Часы на ратушной башне показывали без пяти семь.

Улицы Кострища, которые обычно по вечерам оживали болтовнёй, хохотом и звуками гармони, были непривычно тихи. Только в некоторых дворах можно было заметить мелькающие силуэты — другие дети, занятые своим праздничным волшебством. Взрослые будто бы растворились в сумерках: кто-то остался дома, а кто-то бесцельно бродил, глядя сквозь стены и не замечая ничего вокруг. Над городом нависала особенная тишина — не угрожающая, но торжественная, будто сам воздух ждал, затаив дыхание.

В верхнем углу треугольного атриума стояла ратуша. Её башня утыкалась верхушкой в каменный потолок, как слишком высокая гостья в маленькой землянке. Когда-то ратуша считалась гордостью Кострища, вычурной красавицей, построенной после большого пожара. Теперь же здание выглядело так, словно кто-то долго и упорно пытался стереть её с лица земли, но не до конца справился с задачей. Почти все окна были заколочены, краска облупилась, обнажив срам и стыд старых стен. Ржавые потёки ползли по камню, как засохшие слёзы. Колонны были в трещинах, ступени — в выбоинах, а под башенными часами зияла дыра в кладке, будто кто-то вынул кирпичи, чтобы заглянуть внутрь.

Здание источало ощущение заброшенности и опасности. Казалось, оно шептало: «Проходите мимо. Не задерживайтесь. Не вглядывайтесь слишком долго…»

Но именно туда — в самую пыльную, обгоревшую и подозрительно молчащую часть города — вела своих друзей Миа, с шляпой в руках и огоньком в глазах. А вот друзья её шли туда с меньшим энтузиазмом, то и дело останавливаясь на подступах к ратуше, и перешёптываясь о целесообразности данного предприятия.

— Ну, чего застыли? Пошли уже! — В очередной раз оглянулась через плечо Миа и шепнула: — Никого нет. За мной.

Она юркнула за угол ратуши и, даже не поморщившись, ухватилась за проржавевшую лестницу, что болталась на стене, словно лоза. Та жалобно скрипнула, качнулась, будто обиделась на внезапное внимание, но не обрушилась. Миа начала карабкаться вверх, с видом героини, которой было всё ни по чём — хотя внутри у неё всё сжалось в маленький дрожащий комочек.

Даном последовал за ней без лишних слов, стиснув зубы. Арцци, хмурясь, поплёлся следом, бормоча что-то о здравом смысле. Близняшки чуть не устроили переполох: обе решили, что имеют абсолютное право лезть первой, и на минуту всё обернулось борьбой локтей, коленей и отчаянного шипения. В конце концов одна всё-таки полезла, а другая обиделась и поклялась больше никогда не разговаривать с сестрой — по крайней мере до начала следующей минуты.

Подъём занял не больше трёх минут, но для детей это были долгие, тягучие три вечности. Лестница то качалась, то подрагивала, как будто нарочно проверяла, выдержит ли их решимость. Она вся была покрыта инеем, холодным и скользким, а пальцы цеплялись за ступени с отчаянным упрямством. Казалось, стоит лишь сделать неловкий шаг — и металл с жалобным вздохом сорвётся, увлекая за собой вниз всю цепочку храбрецов.

Миа поднималась первой, и каждый шаг давался ей с трудом. Она пыталась выглядеть смелой, но сердце стучало в горле, как боевой барабан. Она врала — друзьям, себе, этой лестнице, всему миру. Нет, она вовсе не была уверена, что справится. Она просто боялась показаться слабой. Ведь если бы она растерялась, кто бы пошёл за ней?

Когда башня, наконец, закончилась небольшим каменным помостом с оградой, вырезанной в виде древних, потрёпанных временем колонн, Миа выдохнула. Дверь, ведущая внутрь, оказалась на удивление лёгкой — рассохшейся, с облупившейся краской и ручкой, которую нужно было приподнять и повернуть одновременно. Девочка вошла первой, прижалась к холодной стене и тяжело задышала, стараясь унять дрожащие ноги.

Она ведь никогда здесь не была. Никогда не проверяла эту лестницу. Что, если Арцци был прав, и она действительно могла рухнуть? От одной только мысли о падении, её крохотное сердце уходило в пятки.

Но было уже поздно сомневаться. Она стояла на вершине, а за её спиной уже дышали остальные — а значит, пути назад не было.

Миа приоткрыла дверь и выглянула наружу. Даном уже почти добрался до помоста, хватаясь за каждую ступень так, будто она могла в любую секунду попытаться его сбросить. Собравшись с духом, девочка шагнула вперёд.

— Ну что, страшно? — спросила она с наглой ухмылкой, протягивая мальчишке руку. Её собственная рука дрожала, но она надеялась, что он не заметит.

— Ещё бы! — выдохнул он, цепляясь за её пальцы, как за спасение. — Ты бы ещё предложила отпраздновать в кабинете Бургомистра... Вот это был бы номер.

Глаза у него были огромные, и в них плескался страх — не притворный, не игривый, а самый настоящий. Миа это видела. Понимала. Чувствовала то же, но притворялась, будто ей просто скучно. Она хмыкнула и, отворачиваясь, начала развязывать свой мешок с припасами.

Следом за Даномом, с переменным успехом преодолевая последние ступени, поднялись остальные. Арцци выглядел так, будто только что пережил землетрясение, Айла и Лэй, наоборот, старались держаться уверенно — но Миа знала: они дрожали как последние, осенние листики. Близняшки не умели по-настоящему притворяться.

— Всё нормально? — спросил Даном, подхватывая одну из сестёр, когда та оступилась на пороге.

— Да! — выпалили они хором. Слишком быстро, чтобы в это поверить.

— А вот мне не очень, — пробормотал Арцци, шатаясь, будто весь мир внезапно стал крутой горкой. Он попытался прислониться к стене, но стена оказалась куда менее надёжной, чем хотелось бы. Он чуть не рухнул, если бы не Даном, вовремя подставивший плечо.

Арцци поправил очки, отчаянно пытаясь сохранить лицо, и пробормотал почти неслышно:

— Прости, Дан. Кажется, я.… немного перенервничал.

— Да брось ты, — пожал плечами Даном, — ты не один такой. Я, если честно, тоже перепугался.

— Правда? — Айла с Лэй переглянулись, будто только что услышали, что рыба умеет петь.

— Конечно! Я ж никогда выше чердака не забирался. А тут — башня! Настоящая! С ржавой лестницей, промёрзшими стенами и ветром, что так и норовит сдуть кого-нибудь вниз. Отец узнает — убьёт. И сделает это похлеще любой ржавой лестницы.

Все засмеялись — немного нервно, но с облегчением. Смех звенел на высоте, унося с собой часть страха. Он не исчез совсем, но теперь уже не тревожил так сильно. И всё же впереди было ещё много неизвестного, и каждый из них чувствовал это кожей. Но сейчас они были вместе — а значит, могли подняться хоть на вершину мира.

Миа слегка улыбнулась, услышав последние слова Данома. Улыбка вышла непрошеной, осторожной, как первый ясный луч после грозы. Она краем глаза взглянула на него — и, кажется, он это заметил, но не стал ничего говорить. Просто продолжил поддерживать других, будто был для всех единственной несокрушимой опорой.

Миа наблюдала за ним, за остальными. В груди заворочалось что-то странное — может, зависть, а может, стыд. Хотелось сказать вслух: «Я тоже боялась». Исповедаться, выпустить страх, как птицу из клетки. Но слова застряли в горле. Их удерживало нечто — невидимое, но тяжёлое, как цепи. Оно жило в её голове, в самых глубоких закоулках. Твердило: «Молчать. Быть сильной. Не показывать слабость». Так и не вымолвив ни слова, Миа лишь сильнее сжала в руках старую шляпу. Слишком поздно — друзья уже успокоились, встряхнулись и дружно принялись за дело.

Началось настоящее колдовство из соломы и верёвок.

Мальчишки с важным видом занялись шестами, обвязывая их шпагатом, как будто строили не пугало, а памятник великому герою. Девочки суетились с одеждой, ловко наполняя рукава и брюки сухой соломой, шуршащей и пахнущей осенью. Миа стояла чуть поодаль, держала свою шляпу как символ, как обещание — и знала, что это будет её вклад, её знак.

Она набила старый мешок соломой, как будто наполняла его своими молчаливыми страхами, придавала им форму и плоть. Натянула его на каркас — голова. Туго перевязала верёвкой — шея. И, наконец, торжественно нахлобучила сверху шляпу — как корону на короля. Пугало родилось. Неловкое, кривое, но живое в каком-то странном, пугающем смысле.

— Готово, — прошептала она. Никто этого не услышал, разве что само пугало.

Даном тем временем сложил руки новоявленного стража ночи лодочкой, аккуратно перевязал их последним куском верёвки и установил на ладони свечу. Затем надел на свой палец кольцо-проводник и щёлкнул им прямо над фитилём. Искра. Свеча вспыхнула робким, но упрямым огоньком, который сразу отразился в старых оконцах и на зубьях часового механизма что громко грохотал над этой самой комнатой.

Пыль и паутина вокруг заиграли в этом свете тенями. Взгляд пугала, хоть и отсутствующий, казался внимательным. Оно будто ждало своего часа. И дождалось.

Ночь Кривого Пугала началась.

— Ну что ж… приступим, — прошептала Миа, заговорщицким голосом. Она жестом подозвала остальных: полукругом они уселись перед пугалом, чьи перекошенные плечи зловеще вздрагивали каждый раз, когда пол скрипел под их ногами.

Пугало смотрело на них с таким видом, будто всё слышит и запоминает.

— Кто начнёт?

Дети переглянулись — молча, как будто в храме. Миа нахмурилась. Она не любила эту нерешительность, особенно в такие моменты, когда воздух уже трещит от чудес, а тени ведут себя как-то особенно любопытно.

Арцци поднял руку. Тихо, почти как привидение.

— Я могу, — сказал он, и в его голосе было столько тревоги, что Айла с Лэй синхронно вздрогнули.

Миа посмотрела на него с лёгким прищуром — так профессор алхимических наук бы оценивал ученика, вызвавшегося варить особенно заковыристый эликсир. Но всё же кивнула. Затем подалась вперёд, развязав мешочек со сладостями.

— Давай, Арцци. Первая страшилка задаёт тон всей ночи, — Даном хлопнул друга по плечу, притворно бодро, но в глазах его сидело беспокойство. Кажется, он ждал, что пугало моргнёт.

— Ой, уже страшно, — пропищала Айла, обхватив руками колени.

— Ничего и не страшно, — хмыкнула Лэй, но тут же толкнула сестру в плечо, как будто хотела доказать, что не только не боится, но и защищать умеет.

Пламя свечи дрогнуло, пугало тихо заскрипело, и ночь под крышей башни окончательно перестала быть обычной.

Арцци шумно прочистил горло, поправил очки, а затем аккуратно натянул капюшон. Тень его придала лицу мальчишки особенно зловещий вид.

— В подвалах… — начал он мрачно, с расстановкой, — …и в старых каменных темницах, куда ни один здравомыслящий взрослый не сунет нос без серьёзной причины… — он оглядел слушателей так, будто проверял, достаточно ли они здравомыслящие. — …шепчутся тени. Они шепчут — но не словами, а порчей, словно гниль разговаривает сама с собой.

Он театрально помолчал, а пугало за его спиной, казалось, одобрительно наклонилось вперёд.

— Они шепчут… о нём. О Царе-Нархцэре. Повелителе болезней, паразитов и всего, что растёт там, где что-то умерло. Он — как скелет, только хуже. Пахнет от него, говорят, как от бочки с перегноем, перемешанной с больничным бельём. Один его взгляд — и молоко скисает, хлеб покрывается плесенью, а вода в колодце делается мутной, как болото в лунную ночь.

Айла вскрикнула, но тут же зажала себе рот ладошкой.

— Глаза его — как два крошечных угля, светящихся во тьме. А зубы его длинные, кривые и… — Арцци понизил голос до шепота, — …они поют. Скрежещут, как ржавые ножницы, складываясь в мелодию, от которой деревья вянут. Это Симфония Проклятых. Не шучу, именно так она и называется.

Лэй прищурилась, будто хотела заметить подвох, но ничего не сказала.

— Он приходит, когда слышит визг обычных нархцэров — его мерзких слуг, снующих по подвалам и трубам. Если услышите такой звук — бегите. Ибо Царь-Нархцэр обожает похищать детей, особенно пугливых, особенно бодрствующих. Он их заманивает сладкими леденцами, только внутри у них не сахар, а… нечто гадкое, гнилое.

Он сделал многозначительную паузу, а потом добавил почти буднично:

— Если кто-то смотрит на него во время пира — он делает его своим слугой. Вечным. Слепым. Беспомощным. И ты останешься его рабом до тех самых пор, пока не исчезнут все паразиты в Астуме.

Он развёл руками.

— А исчезнут ли они — никто не знает.

Пламя свечи дрогнуло.

Миа машинально прижала мешочек со сладостями к груди.

— И да, — добавил Арцци уже шёпотом. — Говорят, он уже рядом. Просто ждёт, пока вы обернётесь…

Закончив, Арцци эффектно вскинул руки, словно дирижёр, завершающий жуткий концерт. Его мантия взметнулась, будто собиралась аплодировать сама себе. Но, увы, оваций не последовало.

— Неплохо, неплохо, — протянула Миа с прищуром, который говорил: ты молодец, но не обольщайся. — Так ты говоришь, твой Царь-Нархцэр — тощий, в мантии, да?

— Н-ну да, и высокий, как... — Арцци вытянулся на цыпочках, подняв руку над головой. Его голос немного дрогнул, но он упорно старался сохранить мрачную серьёзность.

— Вот такой? — Миа указала за его спину, вглубь полутёмной комнаты, где пугало казалось чуть более зловещим, чем раньше.

Арцци обернулся — и в этот момент Миа с воем прыгнула на него, рыча так, что даже паутина в углу затрепетала.

Арцци, взвизгнув, рухнул на пол, подняв облако вековой пыли из трещин старого пола.

Раздался взрыв хохота.

— Так нечестно! — запротестовал Арцци, отряхиваясь и пытаясь вернуть очкам вертикальное положение. — Это вы должны были испугаться, а не я!

— Расслабься, герой, — Даном дружелюбно хлопнул его по спине и протянул пригоршню золотистых леденцов. — За отвагу и за клыкастого царя плесени.

— Нам правда понравилось, — с сияющими глазами сказала Лэй, чуть придвигаясь ближе к пугалу, как будто оно теперь было менее пугающим. — Особенно про зловещую симфонию. Ух!

— Да-да! Теперь я боюсь пить воду из колодца, — добавила Айла с игривым ужасом. — Думаю, мы теперь целую неделю не уснём!

— Не неделю, а две! — фыркнула Лэй, закатывая глаза.

— Девочки, — вмешался Даном, стряхивая пыль со своей рубахи и мантии Арцци заодно, — давайте не будем спорить. У нас впереди ещё не одна история. Ну что, кто следующий?

Вновь повисла тишина.

Под потолком скрипнули старые шестерни — глухо, словно кто-то невидимый завёл часы.

А в руках пугала почти догорела первая свеча. Её пламя затрепетало, как будто тоже ожидало продолжения.

Даном поднялся с места, скрипнув доской под ногой, и подошёл к пугалу. Его силуэт метнулся в дрожащем свете. Осторожно, будто боясь потревожить нечто спящее, он снял догоревшую свечу и воткнул её фитиль в воск у основания. Сверху он установил свежую — длинную и тонкую, с серебристой полоской вдоль корпуса. Как только огонь перебрался на новую свечу, комната снова окрасилась в тёплые, но жутковатые цвета.

Даном приосанился, открыл рот… и не успел произнести ни слова.

Близняшки встали одновременно. Их движения были настолько синхронны, что показались неестественными. Они взялись за руки и молча подошли к пугалу, словно то было алтарём.

Глянув друг на друга, они начали говорить. Их слова текли синхронно, будто одна мысль делилась на два голоса:

— В деревеньке, что свернулась клубком меж холмов, где дома жмутся друг к другу, будто прячутся от чего-то, что ползёт ночью, есть правило: после заката — молчать. Ни писка. Ни всхлипа. Никаких "мама..." — потому что Клубочница услышит.

Их голоса звучали ровно, холодно, словно не они сами, а кто-то другой говорил их устами. Миа поёжилась, бросив взгляд на пугало — казалось, оно тоже слушало, не шелохнувшись.

— Говорят, когда-то её звали Митра, — продолжали девочки. — У неё были руки, что ткали не ткань, а чудеса. Пряла она так, что пауки ей завидовали. Но её дети... дети её постоянно плакали. День, и ночь, и снова день... Пока Митра не стала распускаться сама — как нитка, что теряет себя.

Пауза. Воздух сгустился, как перед бурей.

— Однажды ночью, когда луна отвернулась в ужасе, Митра взяла свои белые-пребелые нитки и… тихо-тихо затянула их на шеях своих детей. После этого её больше не называли Митрой. Отныне — она Клубочница. Её прокляли сами боги, и была она изгнана с родных земель. И нет больше у неё нет лица, только клубки шерсти, из которых выглядывает пустота. Она не ходит — ползёт. Сквозь щели, сквозь замочные скважины, по полу, по потолку, по изголовью кроватки. А когда подползает совсем близко, то шепчет: "Тише, тише, мой сладкий..."

Обе девочки сделали резкий шаг вперёд и заговорили чуть громче:

— Если мама забыла повесить ножнички-оберег над кроватью — тонкие, как силуэты на фоне луны, — Клубочница найдёт тебя. Примет облик мамы. Обнимет. Приласкает. Споёт. И лишь уснёшь — её белые-пребелые нити затянутся на твоей тоненькой шее. А следом — хлоп! — и ты сам ниточка. Она вплетёт тебя в себя, туда, где уже шепчутся другие несчастные дети. Потому что чем больше нитей она вплетает в себя, тем больше дыра в её бессердечной груди. Тем сильнее жажда заполнить её чужой любовью...

Когда последняя строчка растворилась в воздухе, наступила глубокая, почти вязкая тишина. Даже шестерни над головой замерли, словно прислушиваясь.

Свеча дрогнула. Воздух стал будто гуще.

И вдруг — «Хрусть».

— Миа! — вскрикнул Даном, подскочив так, словно Клубочница возникла за его спиной.

— Что? — невозмутимо отозвалась Миа, зажав щёку. — Там ещё много, не ной.

— Ты испортила момент! Он был идеальный! — всплеснул руками Арцци, лицо которого выражало трагедию вселенского масштаба.

— Да, девочки так блистательно выступили, а ты, как всегда … — Он метнул на неё взгляд, полный недовольства, встал, отряхнул колени и похлопал в ладоши. — Отлично, девочки! Совсем как настоящие актрисы. Не зря вас приняли в школьный театр.

Айла вспыхнула лёгким румянцем и чуть склонила голову.

— Спасибо, Даном, — тихо сказала она.

— А нас ещё и в хор взяли! — вставила Лэй, чуть смущаясь, будто боялась, что это прозвучит слишком хвастливо.

— Подумаешь… — пробормотала Миа, закатив глаза с таким искусством, будто была в этом куда опытнее всех театров мира.

Даном, притворившись что ничего не слышал, нагнулся за мешком сладостей и протянул его близняшкам. Девочки, аккуратно, как будто брали не конфеты, а сверкающие драгоценности, взяли по горсточке и вернулись на свои места, шепча друг другу что-то на ушко.

Свеча в руках пугала, уже почерневшая от слёз воска, слабо трепетала. Даном поставил мешок обратно, прищурился и стал наблюдать, как огонёк медленно ползёт к основанию фитиля.

— Итак, — сказал Арцци, приподнимая очки, в которых отражалось пламя, как два крошечных костра, — какую страшилку будем рассказывать дальше? Может, про Зверя Мор’Глука?

— Ты издеваешься? — Миа рассмеялась, откинувшись назад. — Его боятся только малыши, которым ещё читают на ночь сказки и укрывают одеялом до подбородка. Это уже заезженная страшилка!

— Мама говорит, что это совсем не страшилка, — вмешалась Айла, понизив голос.

— Да-да, только глупые дети не верят в Мор’Глука, — подхватила Лэй и оглянулась, словно ожидала, что тот самый Зверь выглянет из-за занавески.

— Ага, как же! Тогда я — лухань сухопутная! — Миа усмехнулась и развела руками.

— Но мама сказала…

В этот момент Миа резко вскочила, глаза её загорелись проказливым светом, и, медленно ступая, словно тень, она подошла к близняшкам. Голос её стал низким, напевным и ужасающе насмешливым:

В ночи раздался тихий стук!

Хрустят костяшки тощих рук!

Тук-тук-тук, тук-тук-тук…

В дверь стучится Зверь Мор’Глук!

Она кривлялась, корча пугающие рожицы, при этом приближаясь к девочкам, будто сама становилась Мор’Глуком. Айла и Лэй в ужасе прижались друг к другу, отворачиваясь, будто взгляд Мии мог превратить их в камень.

— Перестань! — строго сказал Даном. Его голос, обычно ленивый и язвительный, сейчас стал грубым и раздражительным.

— Ну что? — Миа пожала плечами, но села. — Это ведь правда не страшно.

— Нам страшно! — закричали близняшки в унисон, и в этом крике слышалась настоящая тревога, та, что приходит, когда детское воображение встречает нечто непостижимое.

— Хватит, давайте не будем ссориться, — торопливо вмешался Арцци, поправляя очки. — Что насчёт истории про Скрипучую Половицу? Кто «за»?

— О, может, ещё и про скисшее молоко расскажем? Или про ложку, которую забыли убрать со стола? — съехидничала Миа.

— Почему ты всегда такая вредина? — поморщился Арцци.

— Может, ты расскажешь что-то действительно интересное? Или слабо? — подловил её Даном.

— Ничего мне не слабо, — фыркнула Миа. — Сначала послушаю вас. А потом… потом вы все будете спать с открытыми глазами. Мои истории по-настоящему страшные. Настолько, что сама Тьма прильнёт к свету.

— Вот и отлично. Сиди тихо, умница ты наша, — сказал Даном, изображая недовольную гримасу. — Недостаточно ей страшно, ну надо же.

Миа высоко задрала подбородок, с достоинством развернулась и молча пошла к своему месту, точно королева, покидающая зал после скандального бала. Даном тем временем с важным видом задул почти догоревшую свечу и зажёг новую. Пламя дрогнуло, утопая в глазницах пугала, словно в бездонных колодцах. Новый язык огня вырвался вверх, подсветив холщовое лицо, а воск на руках пугала свисал густыми, белыми сосульками напоминающие клыки хищного зверя.

— Моя очередь, — хрипло прокашлявшись, объявил Даном. Он говорил почти шёпотом, и от этого его история только сильнее ползла под кожу. — Говорят, что давным-давно, когда деревья шептались со звёздами, а небесный свет озарял земли Астума, в подземных глубинах жил Древний Ужас. Он не любил свет. Он не выносил смех. Но больше всего он ненавидел тех, кто шёл туда, куда не следовало. Он был столь древним, что даже самые старые сказки забыли его имя. Он был столь ужасен, что даже кошмары сворачивались клубочком и дрожали, стоило им о нём подумать.

Он помолчал, давая словам осесть.

— И вот, когда Тьма поглотила мир, всё живое укрылось в подземных глубинах. Все они думали, что тут им ничего не угрожает. Наивные. Они потревожили Древний Ужас, и тот пришёл в ярость. Он вытянул из собственной тени мрачный Лабиринт — не просто сеть ходов и коридоров, нет, целый мир ловушек и тупиков. Его стены шепчут. Пол — дышит. А потолки, порой, смотрят на тебя в ответ. И горе тому несчастному. Что решило прогуляться по его мрачным тоннелям. Назад храбрец уже не возвращался.

Пламя свечи мигнуло, как будто испугалось.

— Тот Древний Ужас прозвали Мастером Лабиринта. Он не жив. Но и не мёртв. Он… что-то между. Фигура в тени. Глаза, которых вроде бы нет, но ты всё равно чувствуешь их взгляд. Иногда — за спиной. Иногда — под ногами. А иногда ты открываешь глаза — и он прямо перед тобой. Он любит играть. Он показывает выход — но это ложь. Он ведёт тебя вперёд — но снова в тупик. Он ждёт, пока ты начнёшь шептать сам с собой. Пока забудешь, как тебя зовут. Пока не подумаешь: «А может, остаться здесь — не так уж и плохо?..» А потом — ухмылка из темноты. Только рот. Без лица. Широкий-преширокий. И в воздухе — резкий запах гари. Говорят, если когда-нибудь в тоннеле ты вдруг учуешь этот запах — ни в коем случае не иди дальше. Поверни назад. Закрой глаза. И молчи. Ведь он уже рядом. Но когда ты это поймёшь… будет слишком поздно. Ты больше никогда не выйдешь из Лабиринта. Никогда. Ты останешься навсегда в его запутанных коридора. В его игре. Во власти Мастера...

Комната замерла. Но не в молчании — в шорохе. В тихом, как пыль на подоконнике, шепоте.

Арцци вдруг поёжился, засунул ладони глубоко в рукава и наклонил голову, уши свисли вниз, полностью скрыв его лицо. Айла и Лэй вжались в его бока, о чём-то тихо перешёптываясь. Даже Миа, которая ещё минуту назад вела себя как самая смелая на свете, вдруг сделалась подозрительно тихой. Она даже прекратила грызть свои леденцы, будто боялась, что треск привлечёт... кого-то.

Пугало молчало. Но свеча на нём дрожала, как будто тоже знала — Лабиринт дышит. И кто-то всё ещё слушает.

Даном обернулся — свеча всё ещё горела, едва добралась до середины, будто наслаждалась ужасом, который питал её пламя. Он прочистил горло, с важным видом зачерпнул горсть конфет и с театральной интонацией произнёс:

— Ну как? Здорово, правда? Эту историю мне папа рассказал. Он тогда...

— Ой, да брось! — перебила его Миа, скрестив руки на груди. — Этот твой Мастер Лабиринта — просто сказка, выдумка для легковерных. Это даже не страшилка, а глупая легенда!

— Какая разница, страшилка или легенда? — возмутился Даном. — Главное, что страшно. Не всем же быть такими умниками.

Он вернулся на своё место и, глянув на Арцци, добавил:

— Эй, дружище, ты чего сжался-то? Я ведь не настолько жутко рассказывал…

Но в ответ прозвучал тихий всхлип — лёгкий, почти неразличимый, как вздох угасающего пламени. Даном нахмурился и посмотрел на близняшек. Те в ответ покачали головами и ещё крепче прижались к Арцци.

Миа метнула на них подозрительный взгляд.

— Он существует, — вдруг произнёс Арцци. Голос его дрожал, будто протискивался через боль, застрявшую в горле. — Мастер Лабиринта — это не просто легенда. Он настоящий.

— Да ладно тебе… — начала Миа, но не договорила.

Арцци вскочил с места так резко, что свеча дрогнула, отбрасывая пляшущую тень на стену. Его очки съехали на кончик носа, а голос прорвался сквозь слёзы — громкий, яростный:

— Он увёл мою сестру! Туда, в темноту тоннелей! Он заманил её иллюзиями, обманул, и она потерялась. Навсегда. Я видел это. Видел, как он шёл впереди, а она — за ним. А я… я стоял. Стоял, как глупый, беспомощный жучок! — он вскинул кулаки, сжав их до хруста, и потряс ими в сторону Мии. Его хвост извивался, будто не знал, кого ударить первым — пол или её.

— Арцци… — Даном медленно подошёл и положил руку ему на плечо. — Я не знал… Прости. Правда прости.

— Всё нормально, — выдавил Арцци, вытер слёзы рукавом. — Я в порядке. Честно.

Хотя по запотевшим очкам и дрожащему носу было видно, что это совсем не так. Он тяжело сел обратно, и Айла с Лэй обняли его с обеих сторон, как два крыла, защищающие разбитое сердце.

Миа стояла в нерешительности, как будто наступила на чью-то память и теперь не знала, как сделать шаг назад. Её щеки пылали. Ей стало неловко, стыдно. За слова, за тон, за уверенность в том, чего она не знала. Она и представить не могла, что у Арцци была сестра. Сколько она его знала — он всегда был один.

Сжав кулачки, Миа подошла к друзьям. Они были рядом, а она — будто за стеклом.

— Простите меня, — прошептала она, и голос её надломился. — Я… Я вела себя, как настоящая дура.

Арцци поднял на неё глаза — заплаканные, но тёплые. Он слабо улыбнулся.

— Мы все дураки, Миа. И, наверное, такими и останемся. Но это не так уж и плохо.

Он протянул к ней руку.

— Иди к нам.

И она пошла. Неуверенно, с прикушенной губой и мокрыми ресницами. А потом обняла их всех сразу — насколько смогли охватить её руки. Кто-то из близняшек захихикал, кто-то щекотнул бок, и вдруг всё снова перевернулось — на этот раз в сторону света. Слёзы сменились хихиканьем, смехом, шумным катанием по полу, где пыль вздымалась, как крошечные призраки.

Пугало над ними громко скрипнуло и медленно перекосилось на другой бок, словно тоже решило: быть частью этой истории — куда веселее, чем просто пугать.

— Ой, я же совсем забыла! — воскликнула Миа, хлопнув себя по лбу так, что эхо от шлепка разнеслось по всему помещению. — Тётя Вивзиан пригласила нас к себе в таверну! К одиннадцати! Она обещала ириск и… сладкий пирог.

— Серьёзно?! — Даном чуть не подпрыгнул от восторга. — Таверна? После закрытия?

— Угу, — кивнула Миа, сияя. — Мне пришлось уговаривать её около часа, чтобы она согласилась впустить не только меня, но и вас, балбесов.

— Да ты, поди, ещё и с поклонами к ней пришла! — Даном наигранно вскинул руки и задрал нос. — «Ой, тётя Вивзиан, пожалуйста, пустите моих несносных друзей, они такие жалкие, такие печальные…»

— Ай, да заткнись ты! — хихикнула Миа и весело пихнула его в плечо. — А то не достанется тебе ни пирога, ни ириска.

— Блеск! — подпрыгнул Арцци и даже закружился на месте. — Я всегда мечтал увидеть, как выглядит таверна после того, как уходит последний клиент. Ставни закрыты, огни тусклые, а из кухни всё ещё пахнет выпечкой и жаркое…

— Тётя Вивзиан такая добрая! — счастливо добавила Айла, поправляя бантик на шее.

— Она заплетала нам косички и угощала печеньем, помнишь? — подхватила Лэй. — И рассказывала сказки про лесных пайтов.

Внезапно раздался треск. Дети в испуге вздрогнули и подняли головы. Звук доносился сверху, где-то под самым потолком, и вовсе не напоминал привычное клацанье шестерней. Он был резким, хрустким — как если бы ломалось что-то сухое. Почти сразу за этим появился странный, удушливый запах. Пахло жжёной тканью и копотью.

— Что это?.. — выдохнула Айла, сжав руку сестры.

Запах становился всё сильнее. Мгновение — и страх сжал грудь каждому. Неужели… неужели он пришёл? Мастер Лабиринта явился, чтобы наказать их за смех и неверие?

— О нет! Пугало! — вскрикнул Даном, указывая вверх, туда, где на верёвке повисла ещё тлеющая свеча. Пламя добралось до соломы.

— Быстрее тушите! — закричал Арцци, ринувшись вперёд.

Даном бросился к пугалу, повалил его на пол, сорвал с головы широкополую шляпу и стал яростно хлопать ею по тлеющему куску свечи. Искры взвились в воздух, тряпьё дымилось, чад летел в глаза. Близняшки прижались друг к другу, пряча лица. Миа, нахмурившись, пристально следила за шляпой — словно боялась, что её испортят окончательно. Арцци метался рядом, не зная, чем помочь, только суетливо хватал воздух руками.

Наконец, пламя погасло. Осталась лишь тонкая, извивающаяся в воздухе струйка дыма. Даном опустился на колени, тяжело дыша. Его руки дрожали, шляпа была помята и в пепле, но всё было в порядке. Они справились.

— Фух… — слабо выдавил он и попытался изобразить улыбку. — Ну, вот и всё. Весёлый вечерок, да?

— Думаю, нам лучше уйти отсюда, — предложил Арцци, глядя на обгоревший край соломы. — Давайте… пойдём к тёте Вивзиан. Закончим вечер… без пожаров.

Никто не возражал. Даже пугало, валяющееся на полу, казалось, согласилось с этим.

Собрав остатки сладостей и прихватив с собой, пугало, дети подошли к ржавой лестнице и переглянулись.

— Может, сбросим его? — предложила Миа, кивнув на болтающийся сноп соломы.

— Отличная идея, — отозвался Даном. — Но боюсь, оно сломается.

— Ну и пусть. Мы же всё равно собирались его сжечь.

Недолго думая, они обхватили пугало с двух сторон, подняли над перилами и с силой столкнули вниз. Через секунду раздался глухой удар. Дети перегнулись через край: у пугала отлетела рука, а основной шест треснул пополам.

Не задумываясь, что могло бы случиться, если бы они сорвались с такой высоты, ребята уже собирались спускаться, как вдруг...

— Ай! Проклятье! — вскрикнул Даном, едва коснувшись ногой первой ступеньки. Он тут же отдёрнул ногу и отскочил назад. Снизу донёсся звон металла. — Л-лестница... Ступенька отвалилась!

— Что? — ахнула Миа, заглянув вниз. Первая ступенька валялась рядом с пугалом и, звеня, катилась куда-то в темноту. — Не может быть... как же мы теперь спустимся?

— Неужели мы застряли здесь навсегда? — захныкала Лэй, ломая пальцы.

— Как же так?.. — сквозь слёзы простонала Айла и обняла сестру.

— Спокойно! Я что-нибудь придумаю! — заявил Даном, дрожа от страха, но стараясь казаться уверенным. Было уже поздно: близняшки залились слезами.

— Может, позовём на помощь? — предложил Арцци, озираясь и начиная расхаживать туда-сюда, будто от движения страх отступит.

— Нас здесь не услышат и не увидят, — сжала зубы Миа. — Мы же с обратной стороны ратуши! Это всё из-за меня… Зачем я вас сюда привела?..

— Только не начинай, ладно? — с трудом сдерживая слёзы, Даном обернулся к ней. — Здесь точно должен быть другой выход. Может, есть спуск внутрь ратуши.

Наступила тишина, словно Даном вновь рассказал жуткую легенду. Даже близняшки замерли и уставились на него с ужасом.

— Внутрь ратуши?.. — почти шёпотом переспросил Арцци. — Ты в своём уме?

— А ты хочешь остаться тут, пока у тебя борода не дорастёт до земли чтобы мы по ней спустились? — невесело усмехнулся Даном. — Нужно осмотреть комнату. Может, где-то есть люк.

Спустя минуту все пятеро бродили по пыльному помещению, в поисках хоть какой-нибудь надежды на спасение. В центре ничего не было — только следы от детских сапог и несколько обронённых в спешке конфет. По углам громоздились ящики, будто давно забытые кем-то и покрытые вековой пылью. Некоторые были полупустыми, в других — сломанные механизмы, обрывки верёвок, куски дерева.

Арцци обнаружил узкую лестницу, ведущую к часовому механизму, но, подойдя ближе, отшатнулся: скрип металла и гул внутри стены заставили его передумать. Даном методично перетаскивал ящики, сдвигая их ногами и заглядывая под каждый. Миа и Айла светили огоньками, скользя светом по полу, вглядываясь в пыльные доски. Лэй же возилась в углу, где лежала груда лохмотьев — возможно, бывшие занавески, теперь истлевшие и порванные, как паутина.

С каждой минутой комната казалась всё теснее, а воздух — всё гуще, будто сама башня начинала нервничать вместе с детьми. Даном, сердито пыхтя, отодвигал ящик за ящиком, ворчал под нос и старался не смотреть на близняшек, чтобы случайно не заразиться их унынием. Айла тихо всхлипывала, обняв коленки и уткнувшись в рукава, Лэй тихо напевала какую-то старую песенку, будто надеялась, что волшебные слова отыщут потайную дверь. Миа молчала, но глаза её блестели не хуже светлячков в лесу перед грозой — только от слёз, а не от эа.

Почти полчаса они рыскали по комнате. Медленно, но, верно, паника нарастала среди ребят, пока Арцци наконец, не выдержал: с мрачным видом он пнул какую-то металлическую штуковину, которая отлетела в угол, звякнув, как последний нерв. Затем он бухнулся на ящик и тяжело вздохнул. Но не успели друзья отреагировать, как Айла громко пискнула:

— Ребята! Я нашла!

Все тут же подпрыгнули. Даном, будто в него вдохнули новую жизнь, вскочил и метнулся к Лэй, за ним бросились и остальные. Люк. Прямо посреди пыльного пола. Большой, квадратный, с увесистым кольцом по центру.

Он выглядел старым. Очень старым. Настолько, что, казалось, если постучать — отзовётся эхо какого-нибудь древнего стража. Или, кого похуже...

— Ну... мы идём или нет? — слабо спросила Миа.

— Конечно идём, — отозвался Даном. — Арцци, помогай.

Они встали по сторонам люка, пальцы легли на кольцо. Кивнули. И рванули.

С глухим, почти обиженным скрипом крышка поддалась. Из щели хлынул ледяной воздух — как будто нечто прозябающее в вечной мерзлоте распахнуло свою промозглую пасть. Вместе с воздухом поднялось облако ржавой пыли, из-под которой проявилась выцветшая, почти потёртая эмблема — то ли герб, то ли личная печать кого-то, кто давно забыл, как звучит его имя.

— Брр… — прошептала Айла, поёжившись.

Из проёма вниз вела узкая лестница, увитая плотной паутиной. Даном щёлкнул пальцами, и на его проводнике загорелся огонёк, осветив ступени.

— Тут всего ступенек двенадцать, не больше, — оценил он, прищурившись.

— Тогда… кто первый? — спросила Лэй, цепляясь взглядом за каждого из друзей.

— Я — первый, — с серьёзностью, какой у него не было даже в спорах, сказал Даном. — За мной девочки. Арцци, ты — замыкающий. Если что — тяни нас обратно.

— Понял, — пробормотал Арцци, поправляя очки и стараясь не показывать, что дрожит.

Миа кивнула. Близняшки переглянулись и молча шагнули вперёд.

Даном поднял огонёк над люком, и тот повис в воздухе, медленно покачиваясь и отбрасывая колеблющиеся тени на стены. С минуту он молча вглядывался вниз, словно надеялся увидеть там дно, но лестница казалась бесконечной. Тогда, сделав глубокий вдох, он начал осторожно спускаться по железным ступеням, каждая из которых звенела от его шагов, как туго натянутая струна.

За ним, в напряжённой тишине, двинулись Айла, Лэй и Миа. Арцци замыкал шествие, но, стоило его голове скрыться за краем люка, как налетел новый порыв ледяного ветра. Он с размаху ударил в крышку, словно кто-то снаружи попытался её захлопнуть.

ГРОХХХХ!

От мощного удара лестница задрожала. Арцци дёрнулся и, с коротким «Ой!» сорвался вниз. Раздался глухой бух, затем ещё один — а следом и несколько сдавленных охов.

— П-простите! Я не х-хотел! Это с-случайно! — Арцци запнулся на каждом втором слове, как будто язык его тоже сорвался со ступеньки.

— Забудь... ох... — прошипела Миа, пытаясь разогнуться. — Лучше найди чем путь подсветить, пока остальные кости целы.

Даном щёлкнул пальцами, и огонёк, словно заспанный сторож, вспыхнул вновь.

Они оказались у подножия древней винтовой лестницы, такой старой, что её перила, казалось, вот-вот рассыплются в пыль, стоит только на них опереться. За неимением иного пути, ребята двинулись вниз.

Во время спуска, когда их шаги отдавало эхом по холодному металлу, Миа внезапно вспомнила о своём проводнике. Она остановилась, нащупала в кармане стальное кольцо, и насадила его на указательный палец. Щелчок, и огонёк — чуть более капризный, чем у мальчика, — вспыхнул, дрогнул и наконец замер, осветив путь тёплым алым светом.

Догнав Данома, она подняла огонёк повыше. Теперь спуск казался чуть менее пугающим — не то, чтобы безопасным, конечно, но... по крайней мере, они видели, куда идут.

— Послушай, Даном, — начала она и тут же запнулась. Голос предательски дрогнул. — Я.… давно хотела тебе сказать...

— Да? — обернулся он с лёгким удивлением. — Что именно?

Миа резко отвела взгляд. Признание зрело в ней давно, как горький плод, который она всё никак не решалась сорвать. Она вспомнила, как упрямо спорила, как не желала слушать — особенно его. А теперь… теперь лестница холодила пятки, стены дышали сыростью, а её прежняя самоуверенность казалась такой глупой.

— С-спасибо, — выдохнула она почти неслышно.

— За что? — Даном вскинул брови.

— За всё.

Мальчик посмотрел на неё, как будто кто-то подменил Мию где-то посреди лестницы, а вместо неё прислал смущённого двойника.

— И ещё, — добавила она, чуть громче. — Я проиграла спор. Все мои карточки — теперь ваши. Надо было слушать тебя тогда. Не полезли бы мы в эту башню, и уже давно сидели бы у тёти Вивзиан и ни о чём не жалели...

— Брось, Миа. Ты ничего не проиграла, — Даном улыбнулся, и в алом свете его лицо показалось почти взрослым. — Можешь оставить свои карточки себе.

— Но я же клялась! — вспыхнула она, больше от внутренней борьбы, чем от упрямства. — Я сказала, что если окажусь неправа, то...

— Была клятва, был спор, но... давай это забудем. Ты уже сказала «спасибо», а это, поверь, дороже любых карточек. Мы квиты, — он похлопал её по плечу — по-дружески, просто, но от этого внутри у Мии стало как-то особенно тепло.

Она осталась стоять на месте, заливаясь краской. Лицо горело, как спелая ягода ущельника.

— Не отставай! — в один голос выкрикнули близняшки перегнав Мию.

— Молодец, — сказал Арцци, проходя мимо и подмигнув ей так, будто знал, сколько усилий стоило ей это признание.

Миа вздохнула, разок глянула на свой огонёк и поспешила за друзьями, стараясь не наступать на подол мантии.

Вскоре друзья подошли к низкому проходу, в котором проглядывалась старая резная дверь. Потемневшее дерево было покрыто замысловатой вязью, а вместо ручки — тяжёлое железное кольцо, покрытое ржавыми подтеками. Даном без колебаний взялся за него и потянул. Дверь скрипнула, как будто просыпаясь после векового сна, и послушно отворилась.

— Открыта, — удивлённо пробормотал он.

Переглянувшись, ребята шагнули внутрь. Перед ними открылся длинный, пыльный коридор, тянущийся в полумрак. С обеих сторон виднелись двери — старые, все как одна, с затёртыми табличками. Надписи на них были почти неразличимы: будто сами буквы устали существовать и расплылись от времени.

Не успели друзья преодолеть и половину зала, как тут же замерли. Из широкой трещины в стене, под вой холодного ветра, вылетело нечто. Вспышка света мелькнула в темноте — большое крылатое насекомое взмыло вверх и закружилось над их головами. Его чёрные, как обсидиан, крылья были испещрены ярко-аметистовыми узорами, напоминающие языки пламени.

— Смотрите! — ахнула Айла, вскидывая руку.

— Не может быть! Это же мрачница! — завопила Лэй и запрыгала на месте, словно маленький мячик.

— Вот это да... — выдохнула Миа, глаза её округлились. — Я думала, они давно вымерли... Или, по крайней мере, прячутся в глубине Лабиринта.

— Давайте поймаем её! — воскликнул Арцци, его лицо озарилось знакомым озорством. Он уже расстёгивал сумку, будто бабочка сама собиралась туда залететь.

Остальные обернулись к Даному. Вид у него был такой, будто он предпочёл бы продолжить путь, не гоняясь по заплесневелым коридорам за бабочкой из легенд. Но затем в его глазах промелькнул слабый огонёк — что-то между усталостью и тем редким желанием позволить себе быть ребёнком.

— Хорошо, только быстро, — сказал он, чуть улыбнувшись.

Мрачницы — существа почти мифические. Считалось, что именно их свет провёл последних жителей Астума в подземные глубины, когда Тьма поглотила мир. Народ почитал их как живых путеводителей. В Бледном Дворце — столице Лабиринта — их изображения венчали гербы, украшали алтари и витражи в старых залах, но увидеть настоящую мрачницу — особенно в городе — считалось невероятной редкостью. Почти чудом.

Бабочка взмыла выше, описывая круги в полумраке, дразня ребят. Они бросились за ней — осторожно, но с азартом. Сначала она мелькнула у одной двери, потом у другой, затем юркнула за колонну, словно играла с ними в прятки.

— Быстрее! Пока не ушла… — шептала Лэй, крадучись, как охотница.

И вот, спустя несколько поворотов, бабочка вдруг спланировала вниз и мягко села на древние, покрытые паутиной перила. Те спускались вниз — лестница, почти незаметная из-за тени, вела на ещё один, более тёмный уровень.

Мрачница медленно раскрывала и закрывала свои бархатистые крылья. Свет с них отбрасывал мягкие фиолетовые отсветы на лица детей, словно зовя их дальше — глубже, к тайне, к той самой грани, за которой начинается уже не просто приключение... а нечто гораздо более важное.

Дети уже было шагнули к мрачнице, затаив дыхание, как вдруг над головой грянул оглушительный звон. Колокол. Громкий, как удар молота по черепу, он разнёсся эхом по коридорам, дрогнул в стенах и отозвался где-то в груди. Все пятеро вздрогнули одновременно.

Мрачница, вспорхнув, словно тень, мигом растворилась во тьме лестничного пролёта.

— Проклятье! Уже двенадцать! — Арцци схватился за уши, будто пытался защититься от звука, да и от возможных последствий.

— Двенадцать? Мы же опоздали к Вивзиан! — в панике ахнула Миа.

— Да забудь ты про Вивзиан! Нам теперь точно влетит! — не унимался Арцци. Его нос задёргался как сумасшедший.

— И мрачница улетела... — хором выдохнули близняшки, с обидой глядя в темноту.

— Да тише вы! Если нас услышат... — зашипел Даном, но его предостережение прозвучало запоздало.

Раздался скрежет. Противный, скрипучий, словно сама тьма царапала по металлу. Дети обернулись.

Одна из дверей, та, мимо которой они только что прошли, медленно распахивалась. Скрип становился всё громче, будто наслаждаясь каждым сантиметром. Из черноты дверного проёма на них уставились два огромных алых глаза. Они светились злобой, как раскалённые угли, сжигая взглядом.

Потом — лицо. Тёмно-серое, бугристое, как камень, иссечённое морщинами и язвами. На нём расплылась уродливая улыбка, растянутая до ушей, обнажая кривые зубы, больше похожие на осколки. С губ потянулись нити чёрной слизи.

Оно приближалось... медленно, будто само время вокруг сгущалось.

Первый вскрикнул Арцци. За ним — Лэй. Айла завизжала, как при падении с большой высоты. Миа сдавленно вскрикнула. Даже Даном, сжав кулаки, не смог удержать крик.

Не глядя по сторонам, дети бросились прочь. Слёзы, крики, спотыкания, топот — всё слилось в один порыв. Они ринулись вниз по лестнице, пересекли главный зал и, наконец, с грохотом распахнули огромные двери ратуши.

Друзья даже не попытались собраться — каждый рванул в свою сторону, ведомый страхом и адреналином.

Миа свернула в узкий переулок, почти влетев в мужчину с трубкой. Он отшатнулся, выронив её. Не оглядываясь, девочка выскочила на главную улицу, сделала пару резких поворотов и, преодолев библиотеку, вбежала во двор своего дома.

Влетев на порог, будто за ней гналась сама Тьма, Миа сшибла плечом дверь. Та хлопнула за её спиной с глухим эхом. Под порогом, всплеснув мохнатыми руками, вынырнул Ёри — пайт-дворовик, который обычно встречал её с шутливым поклоном. Но на этот раз он едва не дал дёру, решив, что в дом ворвалось нечто страшное и неистовое.

Не успела Миа как следует отдышаться, как перед уже ней возник знакомый силуэт — высокий, немного сутулый, с пышной бородой, и глазами, в которых отражались одновременно тревога и тепло. Она узнала его не сразу, беззвучно вскрикнув.

— Миа? Что с тобой, птенчик? — Дедушка Кёль присел на корточки, его старые колени щёлкнули в протесте. — Ты как будто умертвие увидела… Не напугал ли тебя кто?

— Н-нет, что ты! Всё в порядке. Мы… просто играли в догонялки. — Миа попыталась выпрямиться и выдавить из себя улыбку, но голос её предательски дрожал. — Правда.

Однако глаза её выдали то, что язык пытался скрыть. Она посмотрела на кресло у камина — то самое, которое всегда пахло пергаментом и углём. В нём кто-то сидел. И в первый миг сердце девочки едва не выпрыгнуло из груди: тень в кресле показалась ей слишком похожей на то существо, что она видела сегодня в ратуше. Существо, которое могло существовать лишь в кошмарах.

Но дедушка не выглядел встревоженным. Наоборот, он казался почти умиротворённым. А у фигуры в кресле — насколько Миа могла разглядеть в полумраке — были рога. Настоящие. Это почему-то успокоило её.

— У меня важный разговор с одним… давним знакомым, — мягко сказал Кёль, перехватив её взгляд. — Ты не могла бы нас на минутку оставить?

— Ладно… я буду на кухне, — пробормотала Миа, стараясь не смотреть прямо в глаза ни деду, ни таинственному гостю. Она на цыпочках выскользнула из комнаты, но, уходя, бросила последний взгляд на кресло. Гость был слишком неподвижен.

Едва она зашла на кухню, как за её спиной послышались приглушённые голоса. Разговор был спокойным, почти вкрадчивым, но у Мии по спине пробежали мурашки. Она бросилась к кувшину и, схватив его дрожащими руками, выпила почти весь. Сердце в груди билось, как затравленная птица. Всё казалось не до конца реальным — как дурной сон, от которого вот-вот случится пробуждение.

Прислонившись к холодной стене, она зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Её глаза метались по кухне, словно в каждой тени прятался кто-то, кого она не хотела видеть.

И тут… стук.

Такой громкий, будто кто-то бился в дверь костями. Сердце Мии сорвалось вниз. Она похолодела. Её нашли. Оно пришло за ней. Не могло не прийти.

Однако, когда она осторожно выглянула из-за угла, её встречал не кошмар из ратуши, а вполне реальная — и крайне взбешённая — тётя Вивзиан.

— Ты хоть представляешь, что там творится?! — закричала она, влетев в дом, как шторм, стучала каблуками по полу. — Улицы полны народу! Бургомистр носится, как ошпаренный! Всех элитонов на ноги поднял! Я жду твою внучку и её друзей уже больше часа, а тут кромешники выискивают неких «малолетних нарушителей»!

— Успокойся, Вивз, — сказал Кёль, не повышая голоса. — Миа дома. Всё хорошо.

— Успокоиться?! — Вивзиан едва не захлебнулась словами. — Я думала, её поймали! Или она потерялась! Или… — Она остановилась, дрожа от гнева и страха, и прошептала, как будто сама себе: — Это ведь я их пригласила. Я…

— Тётя Вивзиан… — прошептала Миа, появляясь в дверях. Её лицо было красным, губы дрожали, а глаза стали слишком большими для такого маленького существа.

Оба взрослых обернулись. Кёль поднялся с кресла и посмотрел на внучку с той мягкой строгостью, которую дети помнят всю жизнь.

— Почему ты не пошла к Вивзиан, как обещала? — спросил он, всё ещё тихо, но с ноткой печали в голосе.

— Я… я… — голос Мии сорвался, и она вдруг заплакала. Горячо, горько, будто весь страх за день только и ждал этой минуты, чтобы вырваться наружу.

Вивзиан мгновенно подлетела к ней, прижала к себе, поглаживая по голове.

— Тише, тише… Главное, что ты цела. Ничего страшного, слышишь? Всё уже позади.

— Вы простите меня?.. — Миа говорила, уткнувшись в плечо, и каждое слово звучало так, будто она извинялась не только перед ними, но и перед самой собой.

— Конечно, прощаю, — прошептала Вивзиан.

— Мы… мы с друзьями заигрались, и забыли…

— Всё-всё, не нужно ничего объяснять, звёздочка. Я не сержусь.

Миа прильнула к груди Вивзиан стыдливо пряча глаза. Её очень не хотелось ей лгать, но другого выхода не было.

Как бы то ни было, спустя несколько минут, ещё немного побурчав на Кёля, Вивзиан ушла. А Миа, оставшись с дедом, вновь бросила взгляд на кресло.

Оно было пустым.

— Дедушка? А где твой… знакомый?

Кёль, сидевший уже с чашкой, отхлебнул и сказал:

— Ушёл.

— Но… но я видела его, даже когда тётя пришла. Я ведь не уходила из гостиной. Он не мог пройти мимо… незаметно…

— Правда? — спросил он, и в его голосе была улыбка, тёплая, но странная, как будто он говорил не совсем с ней, а чуть в сторону, как будто кому-то невидимому. — Бывает, что некоторые гости не уходят… так как мы привыкли.