Восстание Морты Розы (джен)

Очищение и Крик

Улицы сектора Терциум тонули в густом, жирном дыму. Роза Кандида шла сквозь этот ад, и струя верного огнемета «Проклятие Тьмы» выписывала в воздухе дуги священного очищения. Крики еретиков сливались в единый стон, но над ними царила её литания — безупречный, холодный поток звука, не знающий сомнений.

Вдруг её голос прервался.

В углу обрушенного солярия, прижавшись к растрескавшемуся камню, стояла маленькая девочка. Она не молилась. Она не просила пощады. Она кричала. В этом крике было столько первобытного отчаяния и яростной боли, что он, словно физический удар, пробил идеальную броню псалма Кандиды.

Роза замерла. Гнев, раскаленный и чистый, вспыхнул в её груди. Как она смеет? Как эта крупица хаоса смеет осквернять симфонию Императора своим жалким звуком? Кандида подняла сопло огнемета. В её глазах отразилось пламя — она видела в девочке не ребенка, а свою собственную слабость, ту маленькую, испуганную сироту, которой она была до Схолы.

Сжечь. Стереть. Искоренить эту память.

— Стой, Сестра! — хриплый голос заставил её палец замереть на спуске.

Гвардеец, весь в пыли и копоти, бросился вперед и закрыл девочку собой. Он не поднял оружия. Он просто обнял ребенка, прижимая её голову к своей груди.

— Если Бог-Император не дает жизни детям, тогда убейте меня вместо неё, — твердо сказал он, глядя прямо в глаза «Святой».

Кандида смотрела на них. Лицо солдата было изможденным, но в его взгляде была сила, которой не учили в монастырях. Сестра Битвы медленно опустила огнемет. В её душе, выжженной десятилетиями муштры, что-то дрогнуло. Она развернулась и ушла в дым, не проронив ни слова, но образ мужчины, защищающего ребенка, выжегся в её памяти ярче любого пламени.

След в памяти

Лицо того гвардейца преследовало её. В Схоле Прогениум учили, что страх — это изъян, а сострадание к слабости — корень ереси. Но тот человек не был слаб. Он стоял перед дулом её огнемета без щита и брони, вооруженный лишь своей решимостью защитить чужую жизнь.

Кандида не могла это просто «забыть». Для её педантичного ума это было нерешенное уравнение.

Через логистические каналы Ордена, пользуясь своим статусом Санкты, она нашла его. Сержант Люций, 402-й Кадианский. Она нашла его в перерыве между сменами в секторе отдыха, где пахло дешевым рекафом и оружейным маслом.

— Девочка, — произнесла она, возникнув перед ним как призрак в белой керамите. — Что с ней?

Люций вздрогнул, но выдержал её холодный взгляд. — Она в безопасности, Сестра. Я отдал её в семью старого друга, честного докера. Они потеряли своих детей при обстреле... теперь у них есть Альба. Я отдаю им часть своего пайка, чтобы ей было что есть.

Роза молчала. Её поразило не само действие, а то, как обыденно он об этом говорил. Для него это не было «подвигом» или «литанией». Это была просто забота. В этот момент идеальная стена внутри Кандиды дала первую трещину. Она увидела в нем то, чего не было в её сестрах — тихую, не требующую фанфар человечность.

Тайный шифр

Их отношения начались не с объятий, а с разговоров в тенистых нишах готических соборов и на заброшенных смотровых площадках улья. Роза приходила к нему, скрывая лицо под глубоким капюшоном плаща.

Сначала она спрашивала о Альбе, проверяя, как «объект» адаптируется. Но вскоре темы сменились. Люций рассказывал ей о мире за пределами войны — о полях зерна на его родине, о том, как пахнет дождь, не отравленный химикатами. А она... она слушала его голос, который не был псалмом, но успокаивал её больше, чем любая молитва.

Она влюбилась в его бесстрашие перед жизнью, а он — в ту женщину, что скрывалась за титулом Санкты.

— Для них ты — икона, — шептал он однажды, когда они прятались в пустом техническом отсеке, пока мимо проходил патруль Арбитрес. — Но для меня ты просто Роза. Моя Амата.

«Амата» — любимая. Это слово стало их тайным паролем. Когда она надевала шлем и шла в бой, она повторяла его про себя, как секретную мантру.

Огонь и Нежность

Их роман был лихорадочным и опасным. В мире, где за «девиацию» полагается расстрел, их встречи были актом высшего неповиновения.

Иногда, в редкие часы затишья, они ухитрялись найти укрытие. Там, сбрасывая с плеч груз священного долга, Роза позволяла себе быть женщиной. Она видела, как Люций смотрит на её шрамы — не с фанатичным восторгом, как паломники, а с глубокой печалью и нежностью. Он целовал эти «шипы» на её щеках, и в эти минуты Кандида чувствовала себя более святой, чем на вершине кафедры.

Этот запретный союз изменил её голос на поле боя.

Парадокс Санкты

Когда Роза Кандида выходила на бруствер теперь, её пение изменилось. В нем появилась новая гармония. Это не была «математика смерти» — это был гимн жизни, которую она теперь знала на вкус.

Её литании стали звучать как обещание. Солдаты, слыша её, больше не хотели просто «умереть за Императора». Они хотели победить, чтобы вернуться домой. Её голос обволакивал их, создавая купол тепла посреди ледяной пустоты космоса.

Она стала еще более смертоносной, потому что теперь ей было что терять. Она сражалась не за абстрактное Божество, а за Люция и за ту девочку, что спала сейчас в безопасности.