Дневник Гилберта Вэрингтона (джен)

1 сентября 1939 года

Мы вернулись в Хогвартс.

Поезд прибыл вечером. Было холодно, и у озера стоял туман. Замок выглядел так же, как в прошлом году — высокие башни, свет в окнах, камень, от которого тянет сыростью.

В Большом зале было шумно. Старшекурсники переговаривались, первокурсники суетились. Я сел за стол Слизерина рядом с Абраксасом Малфоем. Он кивнул мне и сразу принялся за еду.

Том пришёл позже. Он сел напротив и достал книги из сумки. Мы почти не разговаривали.

Профессоры говорили о правилах, расписании и запретах. Всё это я уже слышал в прошлом году. Кто-то зевал, кто-то смеялся.

После ужина мы разошлись по спальням. Чемоданы стояли вдоль стен. В окнах отражался свет факелов.

Я разложил вещи и понял, что помню дорогу до своей кровати, не задумываясь.

Второй курс начался.

4 сентября 1939 года

Утром был туман. Он держался до самого завтрака и рассеялся только к первому уроку.

Мы пошли на заклинания. Профессор Мерривэзеэр шутил, как обычно. Кто-то уронил перо. Пара человек опоздала. Но всё прошло спокойно.

На трансфигурации мы сидели за теми же партами, что и в прошлом году. Я вспомнил, что тогда ещё путался в проходах между рядами. Сейчас — нет.

За обедом Абраксас спорил со старшекурсником о квиддиче. Недолго. Потом замолчал и доел суп.

После обеда была библиотека. Я взял книгу по заклинаниям. Том сидел за дальним столом и писал. Когда я уходил, он был всё ещё там.

Вечером мы делали домашнее задание. Разговоры были обычные — о расписании, о заданиях, о том, кто получил больше баллов. Никто не говорил ничего важного. Но я поймал себя на мысли, что помню, где кто обычно сидит. Кто первым встаёт. Кто говорит громче.

Я не могу сказать, когда именно я начал это замечать.

14 сентября 1939 года

Аудитория была тише обычного. На трансфигурации всегда так — никто не решается шептаться, пока профессор Дамблдор не поднимет глаза от кафедры. Он не повышает голос, но кажется, что слышит даже мысли.

Сегодня мы превращали жука в пуговицу. Простая работа, если верить учебнику. Однако Дамблдор считал иначе.

— Трансфигурация, — сказал он, — не вопрос силы. Это вопрос согласия.

Он ходил между партами, заложив руки за спину. Я заметил, что Том Реддл выпрямился сильнее обычного. Его палочка лежала перед ним, идеально параллельно краю стола.

Я попытался первым. Мой жук стал чем-то средним между пуговицей и… куском угля. Дамблдор посмотрел, кивнул и сказал:

— Вы поняли принцип, мистер Вэрингтон. Остальное — терпение.

Когда очередь дошла до Реддла, я почему-то уже ждал этого момента.

Том произнёс заклинание чётко, без пауз, словно репетировал его ночью. Жук исчез мгновенно. На его месте лежала пуговица — чёрная, гладкая, без единого изъяна. Слишком правильная.

Дамблдор взял её в пальцы и поднёс к свету.

— Технически безупречно, — сказал он. Пауза. — Но скажите, мистер Реддл… вы убедили объект или заставили его?

В классе стало неловко. Том не ответил сразу.

— Я выполнил задание, сэр, — наконец сказал он.

— Без сомнений, — мягко согласился Дамблдор. — Вопрос лишь в том, для чего.

Я видел, как Том сжал пальцы. Очень аккуратно. Как будто боялся показать что-то лишнее.

Мы продолжили. У меня вышло чуть лучше. У остальных — по-разному. Том же повторил трансфигурацию ещё раз. И ещё. Каждый раз — идеально. Он не смотрел ни на кого, только на профессора.

На других уроках такого нет. На заклинаниях он ленив. На зельях — холодно расчетлив. Здесь же он будто сдаёт экзамен, которого нет в расписании.

В конце урока Дамблдор задержал его.

— Мистер Реддл, — сказал он, когда мы уже собирали вещи. — Талант не нуждается в доказательствах.

Том посмотрел на него так, будто это утверждение требовало опровержения.

Я вышел последним и слышал, как Дамблдор добавил уже совсем тихо:

— Но иногда он очень боится остаться незамеченным.

Я не уверен, относилось ли это к Тому. Или ко всем нам.

10 октября 1939 года

Сегодня после ужина Том спросил меня о фамилии Мракс.

Мы сидели у окна в общей гостиной. Я делал заметки по травологии, он листал книгу, которую взял в библиотеке. Некоторое время было тихо.

— Ты что-нибудь знаешь о Мраксах? — спросил он.

Я сначала не понял, о ком речь.

— О чистокровной семье, — уточнил он. — Древней.

Я пожал плечами и сказал, что слышал это имя от родителей. Что семья почти исчезла. Что о них говорят редко и без подробностей.

— Они из Британии? — спросил он.

Я ответил, что да. Кажется, из южных графств. Что репутация у них была странная.

— В каком смысле? — спросил он.

Я сказал, что их считали нелюдимыми. Что они держались особняком и почти ни с кем не роднились. Что о них вспоминают, когда говорят о древних линиях, но без уважения.

Том кивнул и перевернул страницу.

— А имя? — спросил он. — Кто-нибудь известный?

Я сказал, что имен не знаю. У нас в семье не часто разговаривают о «священных 28».

Он больше ничего не спросил.

Через некоторое время он закрыл книгу и ушёл, оставив её на столе.

Я не собирался её трогать, но потом всё-таки посмотрел на обложку. Она была тёмная, почти чёрная, с потёртыми углами. Название выбито золотом, буквы местами стёрлись: «Родословные старых магических домов Британии».

Я открыл её наугад. Страницы были плотные, пожелтевшие. Сплошные фамилии, даты, связи — имена следовали одно за другим, без историй, без пояснений. Только сухие строки, как в списке.

Я пролистал ещё несколько страниц и закрыл книгу. Она показалась мне странно тяжёлой для такого содержания.

Я не знаю, на какой именно странице он остановился. И я не стал проверять.

Книгу я оставил там же, где Том её положил.

5 ноября 1939 года

Сегодня Кассиан Нотт был необычно любезен.

Мы сидели за длинным столом в гостиной, делая задание по трансфигурации. Я писал медленно, Абраксас перелистывал учебник, Том работал молча.

Кассиан наклонился к Тому и сказал:

— Ты, кажется, уже закончил? У тебя всегда так аккуратно выходит.

Том поднял голову и кивнул.

— Да.

— Слушай, — продолжил Кассиан тем тоном, каким обычно разговаривают со старостами или профессорами, — ты не мог бы посмотреть мой вариант? Просто сказать, в правильную ли сторону я думаю.

Он улыбался. Очень старательно.

Том взял его пергамент, пробежал глазами и указал на строку ближе к середине.

— Здесь ты изменил порядок преобразования, — сказал он. — Это сработает хуже.

Кассиан тут же наклонился ближе.

— Точно, — сказал он. — Я так и думал. Просто хотел убедиться.

Абраксас фыркнул, не поднимая глаз.

Кассиан поблагодарил Тома ещё раз и вернулся к своему месту, продолжая писать уже увереннее. Он больше не смотрел в нашу сторону.

Том снова занялся своей работой.

Вечер прошёл спокойно.

14 ноября 1939 года

Я понял это не сразу.

Том часто помогает с заданиями. Он не делает чужую работу, не подсказывает лишнего. Обычно — одно замечание, иногда одно слово. После этого всё становится понятно.

Сегодня я заметил, что после таких разговоров люди начинают вести себя иначе.

Кассиан, получив помощь, стал чаще соглашаться. Не спорить, не перебивать. Иногда — просто молчать, когда раньше сказал бы что-нибудь резкое.

Он не стал другом Тома. И не стал ближе. Он стал терпимее. Или осторожнее…

Лукреций однажды попросил Тома объяснить часть задания по зельям. На следующий день он принёс в гостиную книгу, которую Том упоминал мельком, и оставил её на столе. Словно случайно.

Я не слышал, чтобы Том просил об этом. И не видел, чтобы он благодарил. Люди платят не тем, что им велят. А тем, что сами считают нужным отдать.

Я думаю, Том это понимает. И, кажется, всегда понимал.

23 декабря 1939 года

В Хогвартсе перед Рождеством всегда странно. Те, кто уезжает, уже мыслями не здесь, а те, кто остаётся, будто становятся прозрачными. Коридоры пустеют, шаги звучат громче обычного.

Мы с Абракасом Малфоем возвращались из библиотеки. Том шёл рядом — он нёс под мышкой книгу, которую взял не по программе.

По лестницы в подземелья спускались старшекурсники с Гриффиндора. Один говорил что увлеченно приятелям и, проходя мимо, задел Тома локтем.

— Смотри, куда идешь, — сказал гриффиндорец раздражённо.

Том остановился.

— Прошу прощения, — сказал он ровно.

Старшекурсник хмыкнул и пошёл дальше.

Я подумал, что на этом всё закончится. Но Том дождался, пока тот сделает несколько шагов.

— Glacius, — произнёс он почти шёпотом.

Это заклинание мы ещё не проходили. Я понял это сразу.

Ничего зрелищного не произошло. Просто ботинок гриффиндорца скользнул на ступеньке, и он ударился коленом о камень. Резко, больно, со сдавленным ругательством.

— Осторожнее, — сказал Том уже громко. — Тут скользко.

Он даже не смотрел в его сторону.

Старшекурсник выругался, поднялся и, прихрамывая, ушёл.

Я почувствовал, как у меня похолодели руки.

— Том, — прошептал я. — Это же…

— Не запрещено, — сказал он сразу. — И никто не пострадал.

Абраксас смотрел на пол. Его лицо было совершенно спокойным.

— Ты уверен, что нас не видели? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Том. — Преподаватели в Большом зале.

Мы пошли дальше.

— Не нужно было этого делать, — сказал я.

— Нужно, — возразил Том. — Он решил, что может нам указывать. Я показал, что не может.

Мы остановились у входа в гостиную Слизерина.

— Зачем? — спросил я. — Он же старше.

Том посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Только интерес.

— Именно поэтому, — сказал он.

Он вошёл первым.

Я стоял ещё минуту. Том никогда не проверял, можно ли. Он проверял, заметит ли кто-нибудь.

И мы с Абракасом снова промолчали.

15 января 1940 года

Сегодня произошло странное.

После ужина Том не пошёл ни в библиотеку, ни в гостиную. Я заметил это не сразу — просто понял, что его нет там, где он обычно бывает. В коридорах было пусто. Вечер выдался холодный, факелы горели неровно, и замок казался тише, чем обычно.

Я нашёл его у окна на втором этаже. Там редко кто задерживается — узкий проход, каменный подоконник, сквозняк.

Том стоял спиной ко мне и смотрел вниз, во двор.

— Ты чего здесь? — спросил я.

Он обернулся не сразу.

— Здесь спокойно, — сказал он.

Я подошёл ближе. Некоторое время мы молчали. Потом я заметил, что его руки сжаты. Не сильно — просто так, будто он удерживает что-то внутри.

— Всё в порядке? — спросил я.

Он посмотрел на меня. В этот раз — не оценивающе. Устало.

— Иногда, — сказал он медленно, — я думаю, что было бы проще, если бы от тебя ничего не ждали.

Я не ожидал этого.

— В смысле?

Он отвернулся обратно к окну.

— Когда никто не знает, кто ты. И не пытается решить за тебя, кем ты должен стать.

Мне вдруг стало ясно, о чём он говорит. О фамилиях. О крови. О том, что обсуждают в Слизерине шёпотом и вслух.

— Это пройдёт, — сказал я. — Мы ещё слишком молоды. Потом всё будет зависеть только от нас.

Он чуть усмехнулся.

— Ты правда так думаешь?

— Да, — ответил я сразу. — Ты сам решаешь, кем быть.

Он молчал. Потом кивнул — едва заметно.

— Возможно, — сказал он.

Мы простояли ещё несколько минут. В какой-то момент он разжал пальцы и опёрся ладонями о камень. Я заметил, что они дрожат. Совсем чуть-чуть.

И тогда я подумал, что Том просто устал. Что вся эта уверенность — защита. Что внутри ему не так спокойно, как он показывает. Что он, как и мы все, боится не оправдать ожиданий.

Это было… утешительно.

— Пойдём, — сказал я. — Там, наверное, уже гаснут огни.

Он кивнул и пошёл рядом со мной. Ничего больше не сказал.

Позже, уже в спальне, я долго не мог уснуть. Мне казалось, что сегодня я увидел Тома настоящего. Без холодной точности, без расчёта. Просто человека, которому тяжело.

Сейчас, записывая это, я думаю: может быть, именно поэтому я ему верю. Потому что, если даже Том Реддл иногда сомневается — значит, он не так уж отличается от нас.

2 марта 1940 года

Я знал, что это плохая идея.

И всё же я согласился.

Мы сидели в общей комнате Слизерина поздно вечером. Камин почти догорел, большинство уже разошлись по спальням. Абраксас крутил палочку в руках, Том читал — но не книгу, а, как мне показалось, что-то в голове.

— В Запретной секции есть старые издания по чарам защиты, — сказал Том, не поднимая глаз. — Не те, что выдают по разрешению. Другие.

— И? — спросил я.

— Они не для второкурсников, — добавил Абраксас. — Но там нет ничего опасного. Просто… для нас слишком рано.

Я посмотрел на них, не понимая к чему они клонят.

Аб вздохнул:

— Предлагаем тебе сегодня пробраться в Запретную секцию вместе с нами?

— Но как же мы это сделаем? — Спросил я. — Мы еще не изучали заклинание невидимости.

— И не нужно, — спокойно ответил Том. — Ночью библиотека пустая. Завхоз Прингл делает обходы по расписанию. Если быть аккуратными — нас никто не заметит.

Он посмотрел на меня. Прямо. Не давя.

— Ты же говорил, что хочешь знать больше, — добавил он. — Это шанс.

Я вспомнил вечер у окна. Его голос тогда. Сжатые пальцы. Мысль о том, что он не такой уж холодный, как кажется.

— Я… — начал я.

— Мы пойдём втроём, — сказал Абраксас. — Будем держаться друг друга.

Это прозвучало почти легко.

Я кивнул.

Мы вышли после отбоя. Коридоры были тёмные, холодные. Замок ночью всегда кажется другим — не опасным, но равнодушным. Том шёл первым. Он знал дорогу.

Дверь библиотеки поддалась без звука.

Внутри пахло пылью и старой бумагой. Запретная секция была отделена цепью, но Том снял её быстро, уверенно. Слишком уверенно.

— Пять минут, — сказал он. — Не больше.

Я стоял у края прохода, пока они с Абраксасом углублялись между стеллажами. Я слышал шорох страниц, тихие шепот.

И тогда раздался звук.

Шаги. Тяжёлые. Неровные.

— Прингл, — прошептал Абраксас.

Свет фонаря скользнул по полу.

— Сюда, — сказал Том тихо.

Мы прижались между высокими стеллажами. Я чувствовал, как сердце стучит где-то в горле. Прингл шёл медленно, бормоча себе под нос. Луч света двигался всё ближе.

— Он идёт сюда, — прошептал я.

— Тихо, — ответил Том.

Шаги были уже совсем рядом. Свет фонаря мелькнул между полками. Я понял, что если он сделает ещё шаг — увидит нас всех.

И тогда Том толкнул меня. Не резко. Не грубо. Просто — в сторону прохода.

Я потерял равновесие и сделал шаг вперёд.

— Эй! — раздался голос Прингла. — Кто здесь?!

Свет ударил мне в лицо.

Я обернулся.

Абраксаса и Тома уже не было.

— Мистер… — Прингл прищурился. — Вэрингтон, если не ошибаюсь?

Я не ответил. Я всё ещё смотрел туда, где они были секунду назад.

— Запретная секция, — продолжал он. — Ночью. Очень интересно.

Он взял меня за плечо.

— Пойдёмте.

Наказание было предсказуемым. Снятые баллы. Неделя отработок.

Том и Абраксас не появились в спальне в эту ночь...

3 марта 1940 года

Сегодня Абраксас кивнул мне в коридоре. Как обычно.

Том подошёл позже, в общей комнате.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Это была неправда.

— Мне пришлось это сделать, иначе нас тоже бы наказали, — сказал Том. — А ты знаешь, как отреагировал бы отец Абраксаса, если бы его поймали.

Я смотрел на него. Он выглядел… обеспокоенным. Ровно настолько, чтобы это было заметно.

— Но поймали только меня, — сказал я с обидой.

Он сделал паузу.

— Я подумал, что ты справишься.

Это было сказано почти как комплимент.

И в этот момент я понял: тот вечер у окна, его слова, его усталый голос — всё это было проверкой. И я её прошёл.

Но не так, как хотел бы сам.

6 марта 1940 года

Отработка оказалась не такой, как я ожидал.

Никаких подземелий. Никакой грязи. Меня отправили помогать в теплицах — сортировать горшки, перебирать инструменты, вытирать полки от земли и пыли. Работы было много, но она была… понятной. Руки заняты — голова тише.

Когда я пришёл, там уже были двое.

— О, — сказал один из них, заметив меня. — Ещё один ночной философ?

Он был выше меня, с растрёпанными волосами и живыми глазами. На мантии — нашивка Когтеврана.

— Эллиот Мур, — представился он, протягивая руку. — Второй курс. Нарушитель спокойствия, судя по всему.

— Гил Вэрингтон, — ответил я.

— Не переживай, — тут же сказал второй, — у нас тут клуб по интересам.

Он был ниже, темноволосый, с серьёзным лицом, но уголки губ выдавали привычку улыбаться.

— Томас Грин. Можно просто Том, но, — он посмотрел на меня внимательнее, — думаю, ты предпочтёшь Томаса.

Я понял, что он имеет в виду, и кивнул.

— Что вы натворили? — спросил я, беря тряпку.

— Искали астрономическую карту, — сказал Эллиот. — В три часа ночи. Потому что, видите ли, днём она выглядит иначе. Он вздохнул. — Гениальная идея. Почти получилось.

— Почти — это когда вас поймали? — уточнил я.

— Почти — это когда мы успели найти карту, — вмешался Томас. — А потом решили, что ещё пять минут — нас точно не заметят.

— Нас заметили через две, — добавил Эллиот. — Рекорд.

Я неожиданно для себя улыбнулся.

Мы работали рядом. Никто ни на кого не давил, не проверял, не следил. Эллиот болтал без умолку — про уроки, про профессоров, про то, как Прингл, по его мнению, «появляется из воздуха, чтобы нарушение правил было более драматичным».

— Он как заклинание возмездия, — сказал Эллиот. — Только без контрзаклятия.

— И без отмены, — добавил Томас.

Я рассмеялся. По-настоящему. Громче, чем собирался.

Эллиот посмотрел на меня с довольным видом.

— Видишь, — сказал он, — отработки полезны для социализации. Нас бы сюда чаще.

— Не уверен, что профессор Бири с тобой согласится, — заметил Томас, но тоже улыбнулся.

Я поймал себя на странном ощущении. Мне было… легко. Никто не ждал от меня правильных слов. Никто не смотрел так, будто я — часть чьего-то плана.

— Ты ведь из Слизерина, да? — спросил Томас, когда мы ставили горшки на полку.

— Да.

— Нормально, — сказал он спокойно. — У нас в Когтевране половина уверена, что вы все либо гении, либо будущие преступники. Я считаю, что это несправедливо к гениям.

Эллиот фыркнул:

— А я считаю, что преступники недооценены.

Я снова рассмеялся. И только потом понял, как давно этого не делал.

Когда отработка закончилась, мы вышли вместе. В коридоре было светло, шаги гулко отдавались от стен.

— Если что, — сказал Эллиот, — мы обычно сидим у окна в библиотеке. Днём. Законно.

— Иногда даже читаем, — добавил Томас.

— Иногда, — согласился Эллиот.

Мы попрощались у лестницы.

Я шёл один и думал: вот так, наверное, и должна выглядеть дружба. Без расчёта. Без проверок. Без того, чтобы кто-то решал, кто останется в свете фонаря.

И от этой мысли стало почему-то неловко.

Потому что завтра я всё равно сяду рядом с Томом Реддлом.

И, скорее всего, ничего ему не расскажу.

10 марта 1940 года

Это был последний день отработки. Я задержался в коридоре дольше, чем нужно. Эллиот и Томас ушли к лестнице, переговариваясь о чём-то своём — легко, без оглядки. Я смотрел им вслед, пока шаги не стихли.

Потом развернулся.

В подземельях было прохладнее. Камень здесь всегда удерживал холод, даже весной. Я спустился в общую комнату Слизерина и сразу увидел Тома.

Он сидел у дальнего стола, как обычно. Книга раскрыта, перо аккуратно положено рядом. Свет от камина падал так, что его лицо оставалось в тени, а страницы — освещёнными.

Я мог пройти мимо. Я подумал об этом — впервые осознанно. Но вместо этого сел напротив.

Том поднял глаза почти сразу. Не удивился.

— Отработка закончилась? — спросил он.

— Да.

— Где был?

— В теплицах.

Он кивнул, словно это что-то объясняло.

— Как прошло?

Я замешкался. Совсем чуть-чуть.

— Нормально, — сказал я. — Работы много.

— Зато без Прингла, — заметил он.

— Да.

Он вернулся к книге. Некоторое время мы сидели молча. Тишина была привычной, но сегодня — другой. Не напряжённой. Скорее… плотной.

Я поймал себя на том, что жду вопроса. Любого. Про то, с кем я был. Что мы делали. О чём говорили.

Том не спрашивал.

— Ты сегодня смеялся, — сказал он вдруг.

Я поднял голову.

— Что?

— В коридоре, — уточнил он, не глядя на меня. — Когда возвращался.

Я не знал, что ответить.

— С кем? — спросил он спокойно.

Вот теперь вопрос прозвучал.

— С ребятами из Когтеврана, — сказал я. — Они тоже были на отработке.

— Понятно, — сказал Том.

Он перевернул страницу.

— И как они?

Я пожал плечами.

— Обычные.

— Обычные, — повторил он.

Это было не оценкой. Просто словом.

— Ты не обязан с ними дружить, — добавил он спустя паузу.

Я посмотрел на него.

— Я знаю.

— Просто говорю, — сказал он. — Иногда люди кажутся лёгкими, потому что от них ничего не зависит.

Это задело сильнее, чем я ожидал.

— От них зависит, — сказал я. — Просто не так.

Том наконец посмотрел прямо.

— Именно.

Мы снова замолчали.

Я подумал о смехе. О том, как легко он вырвался — без причины, без последствий. И о том, что здесь, напротив Тома, я снова чувствую себя собранным. Осторожным. Как будто это правильнее.

— Ты злишься? — спросил я.

— На тебя? — он чуть наклонил голову. — Нет.

— Тогда на что?

Он задумался. По-настоящему.

— На небрежность, — сказал он. — Она всегда дорого стоит.

Я понял, что он говорит не про Прингла. И не про теплицы.

Том посмотрел на меня внимательно.

— Но ты больше не будешь.

Он снова опустил взгляд к книге, как будто разговор был закончен. Как будто всё вернулось на свои места.

Я сидел напротив и понимал: с когтевранцами было легче. Но здесь — понятнее. Здесь я знал, каким нужно быть.

И это знание пугало больше всего.

11 марта 1940 года

Я весь вечер думаю об одной фразе.

Не о том, что Том сказал, а как.

Он не спрашивал. Не предупреждал. Не угрожал. Он просто посмотрел и сказал, что я больше так не буду — так же спокойно, как говорят о завтрашнем расписании или о погоде.

И самое неприятное в этом — я не возразил.

Я даже не сразу понял, что именно произошло. Только позже, когда остался один, фраза вернулась — не словами, а ощущением. Как будто что-то за меня уже решили, и это решение вступило в силу сразу.

Я пытался вспомнить, в чём именно он имел в виду «так». В отработке? В смехе? В том, что я вообще пошёл туда, куда меня не звали?

Я не уверен.

Возможно, в этом и был смысл.

Если не называть границы — их нельзя перейти неправильно.

Я ловлю себя на том, что снова ищу оправдание. Он не сказал этого резко. Он не повысил голос. Он не выглядел злым. Скорее — уверенным. И я думаю: может быть, он просто лучше знает, как не попадаться. Как быть осторожнее.

Это звучит разумно.

Но есть другая мысль, от которой я стараюсь отмахнуться: он сказал это не потому, что переживает за меня. А потому, что в следующий раз не хотел бы рисковать.

Я не знаю, какая из них ближе к правде.

Сегодня за ужином я поймал себя на том, что внимательно слежу за тем, как я смеюсь. Не громко ли. Не слишком ли свободно.

Когда я это понял, стало не по себе.

Я думаю о когтевранцах. О том, как там всё было проще. И каждый раз добавляю мысленно: но это не имеет значения.

Почему — я тоже не знаю.

Возможно, потому что здесь, рядом с Томом, всё кажется важнее. Каждое слово. Каждый выбор. Даже молчание.

Я не уверен, что он имел право говорить мне, каким я буду.

Но я уверен в другом: если в следующий раз он снова скажет это — я снова промолчу.

И это пугает меня сильнее, чем его слова.

23 марта 1940 года

Мы сидели в библиотеке днём. Это уже было непривычно — раньше я чаще бывал здесь вечерами, рядом с Томом, когда в зале становилось пусто. Сейчас вокруг были другие — шорох страниц, тихие шаги, чей-то приглушённый шёпот.

Том сидел напротив. Он писал, не поднимая головы. Его почерк был ровным, уверенным, как всегда. Я попытался сосредоточиться на своём тексте, но мысли разбегались.

— Ты сегодня не здесь, — сказал он вдруг.

Я моргнул.

— А где?

— Не здесь, — повторил он и слегка постучал пером по столу.

Я опустил взгляд в книгу.

— Просто устал, — сказал я.

Это было почти правдой.

В этот момент за соседним столом кто-то тихо рассмеялся. Я узнал голос раньше, чем обернулся.

Эллиот Мур махнул мне рукой. Рядом с ним сидел Томас Грин, склонившийся над пергаментом.

— Мы тут спорим, — громко зашептал Эллиот, — ты не знаешь, профессор Вилкост в прошлом году уже меняла этот параграф или ещё нет?

Я открыл рот, чтобы ответить. Потом посмотрел на Тома.

Он не смотрел на меня.

— Иди, — сказал он, не поднимая головы. — Я закончу сам.

Это прозвучало как разрешение.

Я встал и пересел к когтевранцам.

С ними было… иначе. Мы говорили вполголоса, иногда сбивались на шёпот, иногда — на негромкий смех. Эллиот спорил, Томас приводил аргументы. Я поймал себя на том, что снова говорю больше, чем планировал.

Когда я вернулся за своими вещами, Том уже убирал перо.

— Вы долго, — сказал он.

— Не очень, — ответил я.

Он кивнул.

— Они отвлекают.

Я не сразу понял, вопрос это или утверждение.

— Иногда это полезно, — сказал я осторожно.

Том посмотрел на меня внимательно. Не холодно — изучающе.

— Только если знаешь, когда остановиться, — ответил он.

Мы вышли вместе. В коридоре он шёл чуть впереди, как обычно. Но сегодня расстояние между нами было больше, чем раньше. Совсем немного — на полшага.

Я подумал, что, возможно, он этого не заметил. Но когда мы дошли до лестницы, Том остановился и сказал:

— Ты меняешься.

Я напрягся.

— Это плохо?

Он задумался.

— Это… рискованно, — сказал он наконец.

И пошёл дальше.

Я остался стоять и понял: он не сказал «не делай так». Он просто отметил.

8 апреля 1940 года

Библиотека была почти пустой. Большинство студентов разъехались по домам на пасхальные каникулы.

Я сидел за дальним столом, где обычно никто не мешал, и смотрел на бланк.

Выберите дополнительные предметы.

Строчки были аккуратно разлинованы. Чернила — слишком тёмные, как будто выбор уже должен быть сделан.

Уход за магическими существами — вписано ровно. Магловедение — чуть менее уверенно, но всё же.

Третья строка оставалась пустой.

Я перевёл взгляд на полки. Руны. Нумерология. Прорицания.

Я знал, что не хочу брать прорицания. Слишком много чужих толкований, слишком мало опоры. А остальное… остальное казалось не для меня.

— Ты так смотришь на этот лист, будто он может укусить, — сказал знакомый голос.

Я поднял голову.

Эллиот сел напротив, не спрашивая разрешения. Томас встал рядом, заглядывая через плечо.

— Третий предмет? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Не могу решить.

— Уже выбрал два, — заметил Эллиот. — Это больше, чем половина.

— Остальные… — я замялся. — Мне кажется, у меня нет к этому способностей.

— К чему именно? — спросил Томас.

Я указал на полку с рунами.

-И к нумерологии. Это… не моё.

Томас посмотрел на меня так, словно я сказал что-то странное, но важное.

— Способности — это не то, с чем рождаются, — сказал он. — Это то, с чем не остаются в одиночестве.

Эллиот фыркнул.

— Он сказал красиво, — пояснил он. — А я скажу проще. Мы будем рядом.

Я моргнул.

— Что?

Томас уже достал свой бланк.

— Я всё равно сомневался насчёт прорицаний, — сказал он и аккуратно вычеркнул строчку. — Слишком много тумана.

Эллиот последовал его примеру.

— А магловедение звучит… — он задумался, — честно. И интересно.

Он вписал название предмета рядом с именем.

Я смотрел на их бланки и не сразу понял, что у меня дрожат руки.

— Вы не обязаны, — сказал я.

— Мы и не обязаны, — ответил Томас. — Мы просто хотим.

Я медленно взял перо.

Древние руны.

Слова легли неровно, но четко.

— Видишь? — сказал Эллиот. — Уже не так страшно.

Я улыбнулся. Не широко — но по-настоящему.

И в этот момент я понял: впервые за долгое время выбор был не про то, кем я должен быть. А про то, с кем.

26 июня 1940 года

Экзамен по трансфигурации у Слизерина прошёл в тишине.

Никакой суеты, никакого шёпота — только скамьи, палочки и внимательный взгляд профессора Дамблдора. Мы выходили по одному, не переглядываясь. Том Реддл вышел раньше всех. Он не выглядел уставшим.

Я задержался у двери, глубоко вдохнул и только потом вышел наружу.

Воздух был тёплый. После камня и мела он казался почти густым. Во дворе было шумнее — кто-то уже закончил экзамены, кто-то ждал своей очереди. Я пошёл по дорожке, не особенно думая, куда именно.

У старого раскидистого дуба сидели Эллиот и Томас.

Я заметил их сразу — не потому что они были громкими, а потому что выглядели расслабленными. Эллиот лежал на траве, закинув руки за голову. Томас сидел, прислонившись спиной к стволу, и читал.

— О, — сказал Эллиот, заметив меня. — Лицо человека, который пережил что-то серьёзное.

— Экзамен по трансфигурации, — ответил я.

— А-а, — протянул он. — Тогда поздравляю с выживанием.

— Как прошло? — спросил Томас, закрывая книгу.

— Нормально, — сказал я. — Не идеально.

— Это и есть нормально, — заметил Эллиот. — Идеально — подозрительно.

Я сел рядом с ними, прямо на траву. Это вышло само собой.

— А у вас? — спросил я.

— Завтра чары, — ответил Томас. — Пока притворяемся спокойными.

— У меня стратегия получше, — сказал Эллиот. — Я вообще не притворяюсь.

Я рассмеялся. Снова — без усилия.

— Реддл уже вышел? — спросил Томас.

Я кивнул.

— Как всегда, — добавил Эллиот. — Он у вас легенда.

Я пожал плечами.

— Он просто… очень собранный.

— Это тоже легенда, — заметил Эллиот. — Некоторые просто выглядят так, будто знают, куда идут. Это не всегда одно и то же.

Я задумался.

Мы сидели молча какое-то время. Листья над нами шумели, солнце пробивалось сквозь ветви. Кто-то проходил по дорожке, кто-то смеялся где-то вдалеке. Мир не ждал от нас ничего определённого.

— Ты какой-то другой сегодня, — сказал Томас. — Спокойнее.

— Экзамен закончился, — сказал я.

— Не поэтому, — ответил он.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду.

Когда я поднялся, Том уже стоял неподалёку. Я не заметил, когда он подошёл.

— Ты долго, — сказал он.

— Я вышел позже, — ответил я.

Это было правдой. Не всей.

Он посмотрел на Эллиота и Томаса. Вежливо. Без интереса.

— Пойдёшь? — спросил он.

Я посмотрел на них. Потом — на него.

— Через минуту, — сказал я.

Том кивнул.

— Не задерживайся, — сказал он.

И ушёл.

Эллиот дождался, пока он отойдёт достаточно далеко, и тихо сказал:

— Он всегда так говорит, будто знает расписание мира?

Я улыбнулся.

— Иногда.

Я остался под деревом ещё немного. Не потому, что хотел его ослушаться.

А потому что впервые за долгое время мне не

казалось важным идти сразу.