Дневник Гилберта Вэрингтона (джен)

1 сентября 1938 года

Сегодня я впервые пишу в дневник. Никогда не думал, что буду это делать, но мама подарила мне эту записную книжку перед самым отъездом и сказала:

«Пиши сюда свои мысли, Гил. Им нужно где-то жить, кроме твоей головы».

Наверное, она права.

Сегодня я приехал в Хогвартс.

Я так долго ждал этого дня, что теперь он кажется ненастоящим — будто я всё ещё в поезде, а замок просто приснился. Но нет. Он настоящий. Огромный, тёмный, с башнями, которые теряются в небе. Сначала он показался мне пугающим, но потом — красивым. Такой красотой, от которой замирает внутри.

Меня распределили в Слизерин.

Шляпа долго шептала что-то себе под нос, а потом сказала, что во мне есть амбиции и упрямство. Я не уверен, радоваться этому или нет. Надеюсь, мама и папа не будут разочарованы — они оба учились в Когтевране и всегда говорили, что главное — умение думать. Может быть, упрямство тоже когда-нибудь пригодится.

Я уже познакомился с мальчиком по имени Том Реддл. Он тихий, но очень умный. Говорит мало, зато всегда по делу. Кажется, он уже прочитал все учебники — по крайней мере, говорит о них так, будто знает их наизусть. С ним интересно разговаривать, и он не смеётся, когда я задаю глупые вопросы. Думаю, мы сможем подружиться. По крайней мере, сейчас он единственный здесь, с кем мне действительно хочется говорить.

Посмотрим, что будет дальше.

14 сентября 1938 года

Я уже неделю учусь в лучшей школе магии и волшебства Хогвартс. Всё так, как и рассказывал мой брат Феликс: лестницы могут перемещаться сами собой, и иногда из-за этого можно опоздать на урок, но преподаватели относятся с пониманием. Особенно мне нравится на уроках трансфигурации. Говорят, что профессор Дамблдор — единственный, кого боится Гриндевальд. Поэтому Гриндевальд держится подальше от Англии. Но в гостиной Слизерина очень многие поддерживают его взгляды. И говорят, что маглы должны быть подчинены волшебникам. Но я такое не поддерживаю. Тем более, что среди выходцев из маглов тоже есть достойные волшебники.

На этой почве несколько дней возникла небольшая ссора в нашей комнате. Со мной, кстати, живут еще три мальчика — Том Реддл, Абраксас Малфой, Лукреций Флинт и Кассиан Нотт. Лукреций и Кассиан расспрашивали Тома, что это за фамилия такая — Реддл. Сказали, что он грязнокровка. Из-за чего Том вспылил. Не знаю как, но Флинт и Нотт отлетели в другую сторону комнаты, хотя Том даже не произнес заклинания! Том сказал, им что его отец волшебник и чтобы они больше не лезли к нему с такими разговорами. А в глазах у него было столько ненависти, что мне даже стало не по себе. Но Аб Малфой постарался сгладить ситуацию. Он сказал: «Неважно, кто твои родители. Главное, кто ты и чего стоишь. А разговоры про чистокровность семей — это всё ерунда, и я с этим не согласен. Только моему отцу не говорите». После этой ситуации Аб стал подсаживаться на уроках к нам с Томом. Он очень веселый и постоянно шутит на уроках. А я раньше считал его заносчивым снобом!

Но вот Том последние дни проводит в библиотеке. Набрал кучу книг про волшебные династии и изучает их. Наверное, его очень задела эта тема. Он не рассказывает о родителях. Сказал, что оба погибли, и ему приходится жить в другом месте. И похоже, так оно и есть, потому что у него старые потрепанные книги и поношенная мантия. Да и в пятницу никто не прислал ему посылку с совой. Поэтому я хочу дружить с ним еще больше. Он не похож на слизеринцев, как и я (хотя я подозреваю, почему Шляпа направила меня сюда), он очень умный. И за первую неделю набрал очень много баллов для нашего факультета!

24 октября 1938 года

Сегодня я понял, что значит быть Малфоем.

Мы шли по коридору в подземельях, когда к нам приблизились двое старшекурсников — оба со Слизерина. Они обсуждали что-то своё, громко и с видом людей, которые привыкли, что им не возражают.

— Первокурсники должны держаться подальше, — сказал один из них, оглядывая нас сверху вниз. — Особенно те, кто ещё путает стороны коридора.

Абраксас даже не замедлил шаг.

— Странно, — сказал он. — А я думал, что подземелья принадлежат факультету, а не только старшекурсникам.

Старшекурсники обернулись.

— Ты бы следил за языком, мальчик, — усмехнулся второй. — Здесь не принято забывать, кто есть кто.

Аб улыбнулся. Уверенно. Почти лениво.

— Как раз наоборот, — ответил он. — Здесь принято помнить фамилии.

Я ожидал, что его поставят на место. Или хотя бы попытаются.

— Малфой, значит? — протянул первый. — Громко сказано для первого курса.

— Для моей фамилии, — спокойно сказал Абраксас, — первый курс — не оправдание и не приговор. Это просто начало.

Они смотрели на него пару секунд. Потом один хмыкнул.

— У тебя острый язык, — сказал он. — Посмотрим, как долго продержишься.

Абраксас чуть наклонил голову.

— Посмотрите, — согласился он. — Мне не жалко.

Старшекурсники ушли. Я выдохнул.

— Ты вообще думаешь, прежде чем говорить? — спросил я.

— Конечно, — ответил Абраксас. — Просто я думаю быстро.

Он оглянулся и улыбнулся уже той улыбкой, к которой я привык.

— Давай скорее, нам еще на зелья надо успеть.

Он шёл дальше с тем же видом, с каким зашёл в этот коридор — уверенно и прямо.

11 ноября 1938 года

Учеба занимает практически всё время. Мы очень сблизились с Абом. Он делится со мной своими проблемами в семье. Говорит, что отец считает его никчемным, что Аб только позорит имя Малфоев. Я пытался поддержать Аба. Сказал, что у него свой путь, и он ещё всех удивит. Тем более у него явно талант к заклинаниям. Профессор Мерривезер очень им восхищается. Аб один их первых освоил заклинание левитации (первым был Том, разумеется). Но Аб только вздохнул и сказал, что его отец очень требовательный. И что ему еще нужно очень сильно стараться, чтобы с гордостью нести фамилию Малфоев.

Том всё больше времени проводит в библиотеке. Каждый вечер он возвращается оттуда крайне недовольным.

24 декабря 1938 года

Утром я проснулся рано. Ребята ещё спали. Все кроме Тома. Он ушёл рано — я понял это по заправленной постели. Слишком ровно застелена, словно на ней и не лежали.

Я знал, что он остается в школе на Рождество. Мы с ним говорили накануне об этом. Он отвечал с напускной небрежностью, словно это его и не задевает вовсе. Но что-то в его взгляде меня насторожило. Когда он смотрел на Аба, Люка и Каса. Что-то мимолетное, что я не мог ухватить. Мне кажется ему, будет одиноко в замке. Я пообещал, написать ему письмо на каникулах, но он лишь усмехнулся.

И вот сейчас его нет в комнате.

Я сначала подумал, что он уже внизу, в Большом зале. Потом — что он пошёл гулять по двору. Но его не было нигде.

Он не попрощался ни с кем.

Не было ни фразы напоследок, ни кивка, ни взгляда. Просто исчез — как будто его здесь и не было, или как будто он не считал нужным оставлять следы.

Абраксас заметил это позже, перед отъездом.

— Реддл ушёл? — спросил он, застёгивая мантию.

Я кивнул.

— Характерно, — сказал он и больше ничего не добавил.

Мы уезжали шумно. Чемоданы, совы, смех, крики через весь зал. Всё было слишком живым для такого утра.

Я поймал себя на мысли, что ищу его взглядом. Не потому, что хотел попрощаться. А потому, что отсутствие Тома ощущалось сильнее, чем чьё-то присутствие.

Он знал, что мы уезжаем. Знал, что можем заметить. И всё равно ушёл.

Может быть, он не видит смысла в прощаниях. А может — не хочет привязываться к кому-то.

Ну а я еду домой.

2 января 1939 года

Хогвартс после Рождества кажется больше. Коридоры пустые, лестницы медленнее, даже портреты выглядят так, будто им неловко разговаривать вслух.

Я вернулся сегодня утром. Снег был нетронутый, и в Большом зале пахло холодом, а не пудингом.

Том Реддл сидел за столом Слизерина один.

Не совсем один — рядом лежала книга, но он её не читал. Он просто сидел, сложив руки, и смотрел куда-то мимо витражей. На столе перед ним не было ни крошки.

— Ты не уезжал? — спросил я, когда сел напротив.

— Нет, — ответил он. — Мне здесь удобнее.

Это прозвучало так, будто он говорил не про замок.

Я начал говорить что-то про дом, про праздник, про подарки. Он слушал вежливо. Слишком вежливо.

— Здесь было тихо, — сказал Том. — Очень. Можно было думать.

— О чём? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, словно вопрос был неуместным.

— О том, что умею, — сказал он. — И о том, чему ещё научусь.

После завтрака, когда мы шли по коридору, я спросил:

— На Рождество кто-нибудь оставался?

— Пара старшекурсников. И профессоры, — ответил он. И добавил, — Дамблдор гуляет по замку вечерами.

Я остановился.

— Ты с ним говорил?

— Нет, — сказал Том. — Но он знает, что я был здесь.

Почему-то это прозвучало не как факт, а как достижение.

— Он странный, — сказал я. — Но добрый.

Том чуть улыбнулся.

— Он наблюдательный.

Мы дошли до лестницы. Том не стал спускаться.

— Ты идёшь? — спросил я.

— Позже, — ответил он. — Я ещё не закончил.

— Что?

Он посмотрел на окна, за которыми медленно падал снег.

— Привыкать, — сказал он.

Я ушёл один.

Сейчас, записывая это, я думаю: некоторые возвращаются в Хогвартс после праздников. А некоторые — остаются в нём.

Дома было хорошо. Только мой брат Феликс иногда подтрунивал надо мной. Из-за того, что я учусь на Слизерине. Сам Феликс учился в Рейвенкло, как мама и папа. Он был лучшем на курсе, и сейчас работает в отделе по изучению древних рун. Я всегда ему завидовал. Наверное, поэтому я и попал на Слизерин. Родители никогда его не выделяли, не ставили мне в пример, но я знаю, что они очень им гордятся. И я тоже хочу, чтобы мной гордились. Но пока я не замечаю за собой особых талантов. Как у Аба к заклинаниям. Или у Тома… ко всему. Я восхищаюсь познаниями Тома. И рад, что мы с ним дружим. Хотя на мое рождественское письмо он не ответил. Наверное, потому что всё время провёл в библиотеке, как и всегда.

4 января 1939 года

Вчера у нас с Томом произошел странный разговор. Мы сидели в библиотеке. Там было тепло и тихо, а мадам Фенвик, наш библиотекарь, искала что-то на дальних стеллажах. Том выбрал стол у окна, хотя за стеклом было темно.

Он листал учебник по истории магии, но я видел, что он не читает.

— Гил, — сказал он вдруг, не поднимая головы. — А что будет, если использовать магию против других людей?

Я моргнул.

— В смысле?

Он перевернул страницу. Очень аккуратно.

— Не случайно. Не на дуэли. Просто... использовать.

— Ну, — сказал я, — накажут. Отнимут баллы. Могут исключить, если что-то серьёзное.

— Это если поймают, — ответил Том спокойно.

Мне это не понравилось.

— Почему ты спросил об этом?

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд был внимательный, почти изучающий.

— Я пытаюсь понять границы, — сказал он. — Магия ведь не запрещает сама себя. Это делают волшебники.

— Магия вообще-то опасна, — сказал я. — Поэтому существуют правила.

— Правила, — повторил Том. — Их всегда пишут те, у кого есть власть.

Он говорил это без злости. Как факт.

— Ты же не собираешься... — начал я.

— Нет, — перебил он сразу. Слишком быстро. — Я просто спрашиваю.

Он закрыл книгу.

— Странно, — добавил он, — что нас учат заклинаниям, которые могут ранить, и при этом делают вид, что мы никогда не задумаемся, против кого их можно применить.

Я не нашёлся, что ответить.

— А Дамблдор? — спросил я. — Он же всё это знает. Он бы не допустил...

— Дамблдор, — сказал Том и чуть наклонил голову, — верит, что люди сами выбирают, кем быть.

Он встал.

— И мне нравится эта идея.

— Тогда зачем спрашивать? — вырвалось у меня.

Он уже шёл к выходу, но остановился.

— Потому что, — сказал он, не оборачиваясь, — некоторые выбирают, когда знают последствия.

Потом он ушёл, а я ещё долго сидел, глядя на закрытую книгу. Мне вдруг пришло в голову: я ни разу не слышал, чтобы Том спрашивал, можно ли. Только — что будет.

5 января 1939 года

Сегодня Абраксас снова заговорил о доме. Мы сидели в подземельях, делая вид, что повторяем трансфигурацию. Он крутил палочку в пальцах — медленно, будто боялся её уронить.

— Ты когда-нибудь замечал, — сказал он, не глядя на меня, — что некоторые ошибки нельзя исправить?

— Какие? — спросил я.

— Те, которые делают за тебя, — ответил он.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— Отец не любит, — продолжил Абраксас после паузы, — когда что-то идёт не так, как он решил заранее.

Он произнёс слово отец без раздражения. Почти без интонации.

— Он говорит, что Хогвартс — это испытание, — добавил он. — И что здесь видно, кто достоин фамилии.

Я сказал, что первый курс — это ещё ничего не значит.

Абраксас усмехнулся, но без веселья.

— Для него значит всё.

Он посмотрел на меня, будто проверяя, можно ли сказать больше, и не стал.

— Родиться Малфоем — это привилегия, — сказал он тихо.

Потом он резко встал и убрал учебники.

— Забудь, — бросил он. — Я не должен был это говорить.

Я не стал его останавливать.

Некоторые вещи не просят понимания, лишь молчания.

29 января 1939 года

Мы сидели в углу общей комнаты Слизерина. Вечером там всегда полумрак — огонь в камине даёт больше тени, чем света. Абраксас говорил негромко, будто стены могли запомнить лишнее.

— Отец считает, что слабость — это выбор, — сказал он. — И что его нельзя себе позволять.

Я кивнул, не зная, что ответить.

— Он спрашивал, — продолжил Абраксас, — не разочаровываю ли я его.

— И? — спросил я.

— Он не стал ждать ответа.

Том сидел неподалёку, с книгой на коленях. Я был уверен, что он читает. Он всегда так делает — будто всё вокруг не имеет значения. Но в этот раз он не переворачивал страниц.

Я заметил это случайно. Потом — это стало слишком явно.

— Он сказал, что фамилия — это обязательство, — добавил Абраксас. — Что её нужно оправдывать.

Том поднял глаза. Не на Абраксаса — на огонь. Но я видел, что он слушает. Внимательно.

— А если не оправдаешь? — спросил я.

Абраксас пожал плечами.

— Тогда ты просто ошибка, — сказал он. — Временная.

Том закрыл книгу. Очень тихо.

— Странный способ воспитывать, — сказал он наконец. — Делать из детей доказательство.

Абраксас посмотрел на него с удивлением.

— Ты подслушивал?

— Нет, — ответил Том. — Вы говорили слишком громко.

Это было неправдой.

— Люди часто путают требовательность с силой, — продолжил Том спокойно. — Но страх — плохой фундамент.

Он говорил это так, будто не рассуждал, а делал вывод.

Абраксас ничего не ответил.

Я же вдруг понял, что Том не утешает. Он запоминает. Как если бы чужая боль была для него не поводом сочувствовать, а материалом.

Когда Том ушёл, Абраксас выдохнул.

— Он странный, — сказал он.

Я кивнул. Но подумал о другом: Том никогда не спрашивает, как тебе. Он спрашивает — почему. И иногда — что из этого следует.

6 февраля 1939 года

Ничего особенного сегодня не произошло. Уроки, ужин, холодные коридоры. Том получил похвалу на зельях — Слизнорт улыбался шире обычного. Том поблагодарил и сел, будто это было ожидаемо. Он всегда так делает. Принимает похвалу как должное.

9 февраля 1939 года

Сегодня Абраксас снова спорил со старшекурсниками. Раньше он делал это легко, теперь — с напряжением. Том стоял рядом и молчал. Когда спор закончился, Абраксас выглядел хуже, чем до него.

Том сказал только:

— Ты выбрал неправильный момент.

Это было сказано спокойно. И почему-то это прозвучало строже любого упрёка.

6 марта 1939 года

Мы сидели в библиотеке. Том принёс книгу из Запретной секции — официально, с разрешением. Он не хвастался этим, просто читал. Я спросил, зачем ему это.

— Чтобы знать, — ответил он. — Раньше, чем понадобится.

Мне кажется, что это странный ответ для первокурсника.

28 марта 1939 года

Сегодня на Защите от темных искусств один из рейвенкловцев рассмеялся, когда у Абраксаса не получилось заклинание. Я видел, как Абраксас покраснел.

Том посмотрел на рейвенкловца — всего секунду. Потом отвернулся. Через минуту тот перестал смеяться. И до конца урока вообще не произнес ни слова.

19 апреля 1939 года

Том всё чаще уходит один. Не резко, не демонстративно. Просто его нет там, где он был минуту назад.

Я однажды спросил, куда он ходит.

— Думать, — сказал он.

Интересно, о чем он думает?

28 апреля 1939 года

Я заметил, что Том умеет говорить с каждым по-разному. С профессорами — аккуратно. Со старшекурсниками — ровно. С нами — почти дружелюбно.

И это не притворство. Просто он такой и есть.

11 мая 1939 года

Сегодня я понял странную вещь. Когда Том рядом, люди говорят больше, чем собирались.

Когда он уходит, они замолкают быстрее, чем обычно.

Я не знаю, что именно меня тревожит. Но я всё чаще ловлю себя на том, что считаю дни — не до каникул, а между моментами, когда Том рядом.

25 мая 1939 года

До каникул оставалось меньше месяца, и в Хогвартсе появилось это странное настроение: все становятся громче, а замок — тише. Даже заклинания звучат неуверенно, будто знают, что скоро ими перестанут пользоваться.

Мы с Абраксасом Малфоем шли по коридору у теплиц. Там всегда сыро и пахнет землёй. Том был впереди — он шёл быстро, как обычно, и не оборачивался.

Навстречу нам вывернул первокурсник с Пуффендуя — я даже не помню его имени. Он задел Тома плечом. Не сильно. Скорее неловко.

— Смотри, куда идёшь, — буркнул пуффендуец.

Том остановился. Он не сказал ни слова. Просто развернулся. Я уже открыл рот — сказать что-нибудь, сгладить, — но не успел. Том поднял палочку почти незаметно. Не направил — чуть отвёл в сторону, как будто это вообще не относилось к происходящему.

— Tripus, — сказал он тихо.

Это было не дуэльное заклинание. Даже не запрещённое. Мы проходили его на заклинаниях — лёгкая помеха, спотыкание, ничего серьёзного. Пуффендуец сделал шаг — и рухнул. Неловко, больно, с разодранными ладонями. Он вскрикнул от неожиданности.

— Ты в порядке? — спросил Том сразу же. Громко. Почти заботливо.

Он даже протянул руку. Мальчик кивнул, покраснел, что-то пробормотал и быстро ушёл, прижимая ладони к мантии. Том опустил палочку.

— Надо быть осторожнее, — сказал он, как будто продолжал прежний разговор.

Мы пошли дальше. Абраксас первым нарушил молчание.

— Чисто, — сказал он тихо. — Никто не видел.

Том не улыбнулся.

— Я и не хотел, — ответил он.

Я остановился.

— Ты мог просто сказать, — произнёс я. — Или пройти мимо.

Том посмотрел на меня с лёгким удивлением. Искренним.

— Мог, — согласился он. — Но тогда он бы ничего не понял.

— А теперь понял? — спросил я.

— Теперь он будет внимательнее, — сказал Том. — Магия — лучший учитель.

Мы дошли до лестницы. Абраксас ушёл первым, даже не попрощавшись.

Я задержался.

— Это было… — начал я и замолчал.

— На грани? — подсказал Том.

Я кивнул.

— Граница, — сказал он, — существует только для тех, кто боится её перейти.

Он пошёл вверх по ступеням, не оглядываясь. Я остался стоять и понял, что мы с Абракасом сделали одно и то же. Мы ничего не сказали. И, возможно, именно это было самым серьёзным нарушением правил за весь год.

28 июня 1939 года

Экзамены сданы успешно.

Я всё ещё до конца не верю, что можно написать это так просто. Мы готовились, нервничали, повторяли до одури — и всё равно в последний день было ощущение, будто от нас ждут больше, чем мы можем дать.

Но мы справились.

Преподаватели были строги, но справедливы. Даже профессор Дамблдор, глядя на наши работы, кивал так, будто видел именно то, что ожидал. Это почему-то пугало больше, чем недовольство.

Абраксас сдал отлично. Он держался уверенно, почти вызывающе, как и в начале года. Но теперь в этой уверенности было что-то выученное, а не врождённое. Я не уверен, что он сам это замечает.

Том, разумеется, справился безупречно.

Он не радовался. Не обсуждал вопросы. Не сравнивал ответы. Когда всё закончилось, он просто убрал перо и сказал:

— Это было несложно.

Я хотел спросить, рад ли он. Но не спросил.

Первый курс закончился. Мы чему-то научились. Мы стали старше — совсем немного, но достаточно, чтобы это чувствовалось.

И всё же у меня есть странное ощущение, что для кого-то из нас этот год был не обучением. А подготовкой. Не знаю, к чему именно.

Но я рад, что записывал всё с самого начала. Потому что иногда мне кажется: если не записывать — можно убедить себя, что ничего необычного и не происходило. А это будет неправдой.

11 июля 1939 года

Дома тихо. Слишком тихо после Хогвартса.

Мама спрашивает, как прошёл год. Я отвечаю, что хорошо. Это правда. Просто не вся.

Я ловлю себя на том, что считаю время иначе. Не по дням, а по привычке смотреть по сторонам — вдруг кто-то идёт рядом. Потом вспоминаю, что здесь никого нет. Ни Абраксаса с его резкими репликами. Ни Тома с его внимательным молчанием.

Я пытался писать письма. Начал — и не закончил ни одно.

Иногда мне кажется, что я скучаю не по людям, а по самому замку. По коридорам, где всё имеет значение, даже тени. Здесь же всё слишком понятное.

Ночью мне снится Хогвартс. Не уроки и не экзамены — лестницы. Я всё время поднимаюсь по ним и не знаю, куда они ведут.

До сентября ещё далеко. Но я уже думаю о нём чаще, чем о лете.

Это странно — скучать по месту, где тебе было тревожно. Но, кажется, именно там я начал замечать жизнь.