За гранью контроля (гет)

БДСМ — это не всегда про боль. Это про доверие, которое граничит с безумием, про право отдать свою волю тому, кто не использует её против тебя, а превратит в твое спасение.

* * *

Восемь месяцев. Восемь месяцев абсолютной внешней тишины, в которой мой внутренний крик стал оглушительным. Говорят, время лечит, не знаю. Мне кажется, меня просто законсервировало в слое льда.

Я живу в своей идеально чистой квартире, среди белых стен и выглаженных простыней, и чувствую, как эта стерильность медленно меня душит. Я сама стала такой же — выхолощенной, правильной, "удобной". И абсолютно пустой. Внутри меня — вакуум, в котором эхом бьются обрывки его фраз.

абсолютно пустой. Внутри меня — вакуум, в котором эхом бьются обрывки его фраз.

​ Его голос всё еще живет под моей кожей. "Ты слишком холодная", — шепчет он, когда я пытаюсь принять душ, и вода кажется мне недостаточно горячей, чтобы смыть это ощущение. "Ты вечно всё портишь своими зажимами", — звенит в ушах, когда я смотрю на себя в зеркало и вижу лишь бледную тень женщины. "Ладно, просто лежи и не мешай", — эта фраза стала моим девизом, моим проклятием. Он не просто ушёл, он выключил во мне свет, оставив догорать в темноте отвращения к самой себе.

Если бы он меня бил, я бы знала, за что его ненавидеть. Синяк можно замазать, сломанное ребро срастется. Но как залечить размазанную по полу личность? Он уничтожал меня методично, эстетично, с мягкой улыбкой на губах, превращая моё тело в инструмент для своего удобства. Я стала для него вещью, и, что самое страшное, я сама поверила в это.

​ Теперь я чувствую к себе только брезгливость. Каждое случайное прикосновение в метро заставляет меня вздрагивать, словно меня ударило током. Моё тело кажется мне чужим, заблокированным на сто замков, ключи от которых он выбросил

​Я пробовала разобраться с этим, честно. Психологи в мягких креслах советовали мне "полюбить своего внутреннего ребенка". Йога предлагала "дышать маткой" и искать мифический свет в сердце. Но таи нет света — только выжженное поле. Мне не нужна была их мягкость. Мне не нужна была жалость или новая порция "бережной любви". Я поняла, что мне необходима детонация. Настоящая, безжалостная шоковая терапия. Я хотела, чтобы кто-то пришел и грубой силой выключил этот бесконечный внутренний самосуд, который я вершила над собой каждое утро. Чтобы кто-то другой взял ответственность за моё тело и психику, раз уж я сама не справляюсь

* * *

Экран ноутбука мигал в темноте, как единственный маяк в океане моей безнадежности. Сайт "Silence". Я смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от собственного бессилия и, одновременно, дикое, необузданное любопытство. Для такой, как я — всегда предсказуемой, сдержанной, выдрессированной до кончиков ногтей — это был не просто поступок. Это был бунт. Самый настоящий выход за рамки того мира, который я так старательно выстраивала вокруг себя, чтобы выжить. Мне казалось, что если я нажму "вход", стены моей квартиры рухнут, а за ними не окажется ничего, кроме пустоты. Это был колоссальный, безумный риск. Я ставила на кон последний оплот своей безопасности — свою изоляцию.

Судя по фото на сайте, "Silence" походил чем-то на элитную клинику — всё чисто, строго, пугающе профессионально. Никакого заигрывания, никакой пошлости. Только холодная эстетика и одно-единственное обещание, ударившее наотмашь: ​"Верните себе право на чувства через отказ от контроля".

Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по клавишам, заполняя анкету. Каждая буква давалась с боем, словно я подписывала признание в собственном безумии. Мой разум кричал: "Остановись! Это опасно! Ты отдаешь себя в руки незнакомцу!" Но

что-то внутри меня тянулось к этому риску, как к единственному лекарству.

"Чего Вы боитесь?"— пальцы замерли над клавиатурой. — Себя.

"Что вы ищете?" — я зажмурилась, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Тишины.

Тишины. Это слово жгло изнутри. Потому что в моей голове тишины не было уже полгода. Там, за запертыми дверями сознания, круглосуточно работало чертово радио ненависти, транслирующее его голос. Он был везде. Он комментировал каждый мой шаг, каждый вдох, каждый взгляд в зеркало.

"Посмотри на себя, ну кому ты такая нужна?" — шелестело в мыслях, когда я расчесывала волосы.

"Опять ты всё портишь, вечно деревянная, вечно пустая"— раздавалось в ушах, стоило мне попытаться просто расслабиться.

Этот фон из его едких замечаний и моего собственного, еще более беспощадного самобичевания, стал моим персональным адом. Я превратилась в прокурора для самой себя. Каждое моё действие проходило через суд, где судьей был он, а приговор всегда был один — "виновна в собственной никчемности".

Я хотела тишины. Настоящей, абсолютной. Такой, где чья-то чужая, властная воля перекроет этот гул. Где мне прикажут замолчать — и я наконец-то смогу подчиниться. Где ответственность за то, что я чувствую и как проявляюсь ляжет на другие плечи. Я понимала: если я это сделаю, пути назад не будет. Но если я останусь в этой "правильной" жизни еще хоть на день, этот голос в голове просто сотрет меня в порошок. От мысли о том, что кто-то другой может просто... выключить меня, у меня кружилась голова. Это было неправильно, нелогично. Но я отчаянно хотела, чтобы голос в моей голове наконец-то заткнулся.

* * *

Система диагностирования не просто предлагала каталог, она проводила диагностику, вытягивая из меня признания, которые я боялась озвучить даже самой себе. На экране мелькали вопросы, сухие и четкие: "Тип травматического опыта?" , "Уровень доверия к партнеру: 0-10?" "Цель сессии?"

Я выбирала варианты, и каждый клик мышкой ощущался как удар сердца.

"Эмоциональное подавление",

"Обесценивание личности",

"Желание временной передачи контроля".

Алгоритм обработал мои ответы и выдал всего три профиля. Три мужчины, чьи психотипы, по мнению системы, могли стать моим "лекарством". Я пролистала первые два — красивые, приятные лица, но в них было что-то, что заставляло меня сжиматься. Слишком хищные, слишком самоуверенные. Не знаю, может я была не права, но внутри всё напряглось при взгляде на их фото. А вот третий, Адриан — в его лице было что-то другое, какая-то надежность, его взгляд на фото не давил. Он просто был... внимательным. Я долго смотрела в его глаза на экране, и впервые за вечер мой внутренний голос не выдал язвительной шутки.Наоборот, внутри что-то тихо отозвалось. Словно я нашла правильную ноту в сплошном шуме.

Затем я включила аудиозапись.

Голос — это мой личный триггер. Я могу простить человеку многое, если его голос звучит правильно. И Адриан звучал... идеально. Низкий, ровный тембр, без ложной нежности но и без давления. Я прослушала его приветствие раз пять, просто закрыв глаза и впитывая эти вибрации. Каждое слово проходило сквозь тело и касалось самого позвоночника, успокаивая разум.

"Здравствуйте. В этом пространстве Ваша воля принадлежит мне — и это мой дар Вам. Здесь Вам больше нечего бояться, Вы можете просто быть."

Никакого негатива. Никакого страха. Наоборот, я поймала себя на мысли, что хочу услышать эти слова вживую, в полной тишине, где никто не посмеет смеяться надо мной. Я нажала кнопку "Забронировать".

* * *

Здание клуба не имело вывески, только строгий номер на фасаде из темного камня. Я стояла перед массивной дверью, и мои колени подгибались. В голове привычно включился его насмешливый голос : "Куда ты прёшься? Ты же смешна в этом порыве. Ты — и это место? Тебя выставят отсюда через пять минут, как только поймут, насколько ты безнадежна и пуста внутри..."

Я зажмурилась, до боли впиваясь ногтями в ладони, и толкнула тяжелую створку. Внутри, как и следовало из фото на сайте, не было красного бархата, цепей или тяжелого запаха кожи, которых я так боялась. Меня встретил прохладный, очищенный воздух, пропитанный тонким ароматом сандала и чем-то неуловимо металлическим. Этот интерьер больше напоминал дорогую закрытую библиотеку или современный центр медитации: мягкий приглушенный свет, стены цвета мокрого асфальта, полное отсутствие лишних деталей. Тишина здесь была не вакуумной и мертвой, как в моей квартире, а плотной, живой и... безопасной.

Эта эстетика минимализма неожиданно подействовала на меня как холодный компресс. Мой внутренний паникер, ожидавший грязного подвала, на секунду растерялся и замолчал. Здесь не было места для его насмешек. Всё вокруг транслировало безопасность.

Я сделала первый шаг по мягкому ковролину, чувствуя, как бешеный пульс в висках начинает замедляться. Если это место так строго относится к своему облику, возможно, оно так же строго относится и к безопасности своих гостей? Разумеется, я не была наивной. Я понимала, что за этими безупречными стенами и минималистичными дверями наверняка скрываются другие комнаты — те, где в ход идут узлы, сталь и кожа. Но здесь, в холле, это знание не пугало.

​Напротив, это странным образом успокаивало. Если здесь и была тьма, то она была дисциплинированной, скрытой за дорогими фасадами и строгим этикетом. Меня провели в комнату, залитую мягким, почти осязаемым янтарным светом. Кабинет Адриана не был похож на пыточную. Скорее, это было убежище — тихая гавань, где время, казалось, замедлило свой бег. Стены были затянуты темной матовой тканью, поглощавшей любые звуки. Минимум мебели: массивный стол из мореного дуба, глубокие кожаные кресла и кушетка в углу, накрытая пледом графитового цвета.

Адриан не сидел за столом — он стоял у окна, заложив руки за спину, и его высокая, широкоплечая фигура казалась темным монолитом на фоне города. ​Услышав шорох, он медленно обернулся. Его взгляд — тот самый, проницательный и спокойный, что я видела на фото, — мгновенно зафиксировал меня у входа.

​— Вы пришли, — произнес он.

​Это не был вопрос. Это была констатация факта, от которой по моему позвоночнику пробежала колючая волна. Голос вживую звучал еще глубже, еще плотнее, он словно физически коснулся моих плеч, заставляя их невольно вздрогнуть. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться: в реальности он

казался еще более спокойным и властным, и эта уверенность пугала и притягивала меня одновременно.

Я замерла на пороге. Вся моя напускная решимость рассыпалась в пыль. Здесь, в этой обстановке, я почувствовала себя маленькой, неуместной и бесконечно жалкой. В голове тут же взвыло "радио" — голос бывшего резал без ножа: "Посмотри на себя. Ты — серая мышь, даже здесь не сможешь соответствовать. Сейчас он посмотрит на твои дрожащие руки и просто укажет на дверь. Ты ничтожество, которое пытается прыгнуть выше головы".

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а пальцы, судорожно сжимающие ремешок сумки, окончательно заледенели.

— Я... я, наверное, простите... мне не стоило приходить, — я начала пятиться к двери, всхлипнув и прижимая сумку к груди, как единственный щит.

— Это была ошибка. Я не готова. Я не смогу. Я имела в виду... не смогу сейчас... это всё. Секс. Я не хочу быть "удобной". Опять.

Я ждала, что на его лице появится выражение брезгливости или досады, как у того, кто уже заплатил за товар и обнаружил брак. Но Адриан даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть на меня тем самым спокойным взглядом, который я видела на фото.

— Взгляните на меня, — мягко приказал он. Я подняла глаза, захлебываясь собственным страхом.

Адриан смотрел на меня так, словно видел насквозь.

— Насколько я помню из анкеты, Ваш бывший партнер был единственным. Вы позволили ему стать Вашим зеркалом, и он намеренно его искривил. Он заставил Вас поверить, что его жестокое мнение, опыт с ним — это и есть Вы. Это называется эмоциональным насилием. И я здесь не для того, чтобы продолжать его дело.

Он сделал шаг ближе, и я невольно задержала дыхание.

— Секс здесь — не самоцель. Это всего лишь приятное дополнение, которое случается только тогда, когда оба к этому готовы. Сегодня его не будет. Если Вы не захотите — его не будет никогда. Я изучил вашу историю, и я знаю, что Вам нужно не это.

Он остановился в полушаге.

— Вы пришли за тишиной. Чтобы голос того человека наконец-то замолк в Вашей голове. Но чтобы это произошло, Вам нужно сделать только одно: отдать контроль мне. Вы же этого хотели, верно? Передать мне груз, который больше не в силах нести из-за того, что слишком долго верили лжецу?

Я кивнула, глотая слёзы, которые уже жгли глаза. Он понял. Он не просто прочитал сухие факты, он услышал то, что я боялась озвучить сама себе.

— Сегодня Вы доверите мне свое право двигаться, говорить и видеть. Позвольте мне стать Вашими глазами и Вашей волей.

Он медленно поднял руку. Я вздрогнула, ожидая презрительного словесного выпада — так научило меня прошлое. Но его пальцы лишь невесомо коснулись пряди моих волос, убирая её от лица. Движение было почти нежным, но в нём чувствовалась такая власть, что я забыла, как дышать.

— Сейчас Вы пройдете к кушетке и ляжете. На спину. Руки вдоль тела. И закроете глаза. Вы не откроете их, пока я не позволю. Вы не пошевелитесь, пока я не коснусь вас. Вы будете просто слушать мой голос и то, что происходит с вашей кожей.

— Сейчас Вы пройдете к кушетке и ляжете... — его голос прозвучал как неоспоримая команда, и я на секунду оцепенела, замешкалась, глядя на ровную поверхность кушетки, которая теперь казалась мне алтарем.

Сделать первый шаг было физически больно, словно я прорывалась сквозь невидимую стену. Я заставила себя сдвинуться с места. Ноги казались чужими, ватными, каждый шаг по мягкому ковролину отдавался гулом в ушах. Дойдя до кресла, я бережно, почти судорожно поставила на него сумку и почувствовала себя окончательно беззащитной.

Остановившись у кушетки, я бросила быстрый, испуганный взгляд на Адриана. Он не торопил. Он просто ждал, давая мне возможность самой сделать этот выбор. Я сглотнула сухой ком в горле, чувствуя, как мелко дрожат колени, и, наконец, опустилась на мягкую поверхность пледа

Я подчинилась. В этом не было насилия — в этом было спасение.

Когда я легла и закрыла глаза, мир вокруг исчез. Осталась только темнота, густой аромат сандала и его присутствие, которое я теперь чувствовала кожей. Мое дыхание было прерывистым, рваным, но в этой тишине оно больше не казалось мне постыдным.

— Хорошая девочка, — прошелестел его голос где-то совсем рядом.

— А теперь постарайтесь забыть, как быть "правильной". С этой секунды за Вас решаю я.

Я почувствовала, как он взял мою кисть. Его пальцы были сухими и горячими. Он не сжимал её, но я поняла, что не смогу её забрать — просто не имею права, пока он не разрешит. И в этот момент «радио» в моей голове впервые за полгода заткнулось. Голос бывшего захлебнулся, не выдержав этого властного спокойствия.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. И в этой тишине я услышала свой первый за долгое время свободный вдох.

— Начнем, — тихо произнес он.

И я почувствовала первое прикосновение чего-то холодного и острого к своей шее. Не боль. Только предвкушение.