Находка 20k (джен)

Хотя лейтенант Зайцев, прощаясь, и обещал по возможности сообщать новости, ведь не посторонние же люди теперь, время шло, а информации особо не прибавлялось.

Лаура успела пару раз навестить малышку в роддоме, этого вообще-то не полагалось, не родственница же, но у нее в магазинчике продавался очень хороший мед; очень хороший, который нравится не только туристам. А после девочку перевели в детский дом; ну, точнее, какое-то там учреждение с очень сложным названием, у которого аббревиатура была длиннее, чем полное название Лауриного магазина. И там уже даже мед не помог — там все было строго, доступ к детям только серьёзным спонсорам, не медового уровня, и потенциальным усыновителями, больше никому. А расследование так пока и не продвигалось.

— Я очень надеюсь, что эту горе-мамашу все-таки найдут... и посадят по максимуму! — яростно высказала как-то Лаура, выковыривая из скорлупы особенно упрямый грецкий орех. Они сидели на кухне и чистили орехи на чурчхелу; чурчхела тоже продавалась в магазинчике, как и прочие разные кавказские сладости. Поэтому каждую осень, когда появлялись орехи нового урожая, весь дом оказывался заставлен мешками, и все семейство усаживалось за работу. Сейчас на кухне тесновато было, не то что когда у них был частный дом с летней кухней. Хорошо (или, наоборот, плохо, это как посмотреть), что Ясаман вышла замуж и переехала к мужу, и в декрете у нее оставалось не так уж и много времени для семейного бизнеса. Впрочем, отца до орехов теперь тоже не допускали, под предлогом, как заявила мама, ты своими лапищами больше переломаешь, чем начистишь. Но, как подозревал Хорен, всё дело было в том, что папа занимал слишком много места; а вот сам он, увы, таких габаритов ещё не обрёл, поэтому второй день торчал на кухне, а руки у него уже сделались буро-зелено-черными. И, что самое обидно, никакие отговорки, что надо же домашку делать, тут не прокатывали! Мама категорически заявила: ты же все быстро делаешь, сам все время говоришь, что успею — значит, и сейчас успеешь. Приятно, конечно, когда семья в тебя верит... Но одно дело — когда верит сама по себе, а другое — когда из-за орехов!

— А вот я не уверена, — заметила мама, сгребая в ровную кучку ореховую труху. — Может, лучше бы и наоборот. Люди не оставляют детей на мусорке от хорошей жизни. Оставляют детей на мусорке от большой беды.

— Да что бы там ни было! — непримиримо возразила Лаура. — Не бомбы ж на голову падают. Да даже хоть бы и бомбы. Ты же нас на помойке не бросила!

Хорен навострил уши. Родители охотно рассказывали о прежней своей жизни в Армении, без конца вспоминали, как они устраивались тут и налаживали хозяйство, а вот промежуточный этап — не то что скрывали, но как-то не любили об этом говорить, слишком тяжелые это были воспоминания. Сам Хорен родился уже здесь и ничего ужасного не застал, а вот родители со старшими сёстрами, единственное, что он знал — бежали в своё время в Россию, спасаясь от войны и резни.

— Разные люди, и разная каждому мера, сколько потянет, на чем поломается, — певуче протянула мама, словно какой-то зачин. И снова принялась за орехи, снова стремясь закрыть разговор... И тут ее прорвало. Впервые за много лет, начала говорить — с самого начала.

От прадеда Карапета, единственного из семьи, подростком спасшегося от турецкой резни, с пулей в легком, отчего одно лёгкое так до конца жизни у него и не работало, знавшего, кроме родного армянского, еще два языка — но только не русский, на котором бы сказать спасибо своим спасителям. Про гражданскую войну, про отечественную войну, с которой не вернулись два из троих ушедших Карапетянов, а мамин дед — вернулся без половины лица. Про всех этих людей, от которых не осталось теперь даже фотографий. Как они сами с мужем бежали, бросив дом, бросив все, похватав только самое необходимое, с маленькой Лаурою на руках и маленькой Ясаман в животе. Тогда они забрали с собой семейный альбом, хоть он и занимал место в сумке, место, куда можно было бы положить хлеб, или туфли, или что-нибудь, что будет можно продать.

Но потом, уже в другом городе, артиллерийский снаряд обвалил половину дома, и в этой половине остался альбом. Остались и люди, людей потом вытаскивали из-под завалов, и вытащили живыми не всех. И опять Сирануш, уже с двумя детьми на руках, пробиралась дальше, в Россию, подальше наконец от войны. На пропускном пограничном пункте сержант с автоматом попросил ее подождать, сходил куда-то и принес ей бутылку молока для детей и большую булку. У Ясаман, отвыкшей от нормального молока, потом от него были колики.

И тут, наконец, в российском приморском городе, где они наконец осели, где была все та же разруха девяностых, но, по крайней мере, где не падали снаряды и бомбы, жизнь начала создаваться заново. Сирануш пробивалась случайными заработками, до декрета она преподавала в школе английский язык, а теперь вперемешку носила горячую кукурузу по пляжу, репетиторствовала и мыла полы на автовокзале. Великая была радость, когда и Ашот присоединился к ним — худой, как щепка, в пропахшем гарью выцветшем камуфляже и резко оборачивающийся на каждый неожиданный звук, но слава Богу, живой и здоровый. Дела постепенно пошли на лад; взрослые нашли постоянную работу, детей устроили в детский сад, а дальше и в школу, начали строить дом, родился Хорен, оформили всем российское гражданство и, в общем, могли теперь жить спокойно. Дом был довольно причудливый и кривоватый, поскольку строили его как придётся и из чего придётся, по мере сил прибавляя то пристрой, то веранду, а то целый этаж. Но зато просторный и собственный. И сад при нем был с огородом, и урожай приносил.

Город, между тем, тоже строился, хорошел и осваивал средства. И земля в городе, соответственно, дорожала. И в один не так чтоб прекрасный день дом номер такой-то по улице такой-то, собственник Карапетян А.А., оказался в программе по расселению ветхого жилья. Сколько они, вместе с собственниками соседних домов, ни ходили по инстанциям, как ни пытались доказать, что дома их вполне себе крепкие и нисколько не аварийные, что имеются гораздо более ветхие дома, реально грозящие развалиться в любую минуту и нуждающиеся в расселении, из этого ничего не вышло. Пришлось переселяться в выделенную им квартиру в новостройке.

Впрочем, у этого была и положительная сторона: рядом была школа, славившаяся на весь город как сильная в математике, как раз для Хорена. И еще одно, что поначалу очень обрадовало младших: здесь не было никакого сада и огорода! А значит, ничего не надо сажать, поливать и пропалывать, и собирать тоже не надо! Впрочем, уже к концу лета они засомневались, что это действительно так замечательно. Яблоки, персики, ежевику теперь уже, вместо того, чтобы продавать (продавать их на пляже посылали детей), приходилось покупать, и ели покупные фрукты теперь не так чтобы до отвала. Впрочем, приспособились жить и так, ну, вот живут же, и вроде неплохо...

В общем, после этого разговора как-то само собой стало понятно, что найденную девочку оставлять в детском доме нельзя. Лаура решила, что оформлять усыновление будет она на себя. У нее самый подходящий возраст и самый подходящий доход. И в один день, когда снаружи шумел долгожданный осенний дождь, а внутри в электросушилке сушилась хурма, выложила на стол документ: процедура усыновления начата.

Бюрократические процедуры — дело не быстрое. Оказывается, сначала надо пройти обучение, только после того тебе дают доступ к базе данных по детям, обязательно надо ознакомиться с базой, нельзя сразу сказать «мне нужен такой-то конкретный ребенок», а этого ребёнка в базе еще и не сразу найдёшь, а на этого ребёнка могут уже быть другие желающие, младенцев разбирают гораздо охотнее, чем более старших детей... Лаура рассказывала все это вечерами за ужином, вздыхая:

— Может, это и правильно... чтобы отсеять всяких там недобросовестных личностей... Но ведь, черт возьми, время идёт, а ребенок в детском доме сидит! А ведь сейчас для развития не то что каждый месяц — каждая неделя, если не каждый день на счету!

Прошел сезон хурмы, сезон мандаринов, прошел Новый год, на исходе января зарядили норд-осты, когда школьников даже освобождали от школы, а магазинчик «Сладости Кавказа» вовсе не открывался, все равно отдыхайки давно разъехались по своим северным городам, норд-осты прошли, Каринка пошла в детский сад, Хорен выиграл пару олимпиад и отказался участвовать в третьей, сказав, что с него довольно регалий, на земле засинели первые гиацинтики, а в воздухе начали проявляться розовые облака косточковых... Когда наконец все семейство, включая будущих бабушку с дедушкой, дядю и тётю, пригласили знакомиться с уже утвержденным для них ребёнком.

— Ой, какая цыганочка! — умиленно воскликнула бабушка, едва увидев малышку. И вправду, на Кавказе темненькими детьми никого не удивишь, но эта маленькая красотка была — с чёрными-черными волосами, уже заворачивающимися в густые кудряшки, и с темно-карими глазами, уже не синими, как при рождении — огромными, такими огромными, как будто это кому-то пришла в голову идея нарисовать Эсмеральду в детстве для мультика. Девочка, одетая в розовый младенческий комбинезончик, глядела на незнакомых людей с напряжённым интересом, но совершенно молча.

Хорену вдруг вспомнилось, что он где-то читал: детдомовские дети рано понимают, что плакать бесполезно.

— И кто это у нас такой маленький, и кто это у нас такой хорошенький, что это за чудо-чернушечка, сладкий мой уголёчек! — ворковала счастливая бабушка.

Хорену подумалось: мама ведь понимает, что не спать ночами и бесконечно переглаживать кучу детских одежек, и всё остальное предстоит именно ей. Лауре декрет полагается, но если сидеть в нем до конца, то на что они тогда будут жить. Сам Хорен уже пережил в уме все эти стадии: воодушевление от приключения, острое сочувствие, интерес, радостное предвкушение новой племяшки, осознание, что теперь беспрестанный ор, груды описанных ползунков, коляска на полкоридора и заглушки в каждой чертовой розетке — это будет теперь и у них в доме постоянно, а не только, когда Каринку привозят. Переработал в уме и принял, как данность на ближайшие года три. Точнее, для него лично на полтора — а дальше он собирался поступать в универ, у него уж были намётки на крупные вузы в больших городах, и уверен был, что поступит. И теперь главное его чувство по поводу предстоящего было — нетерпеливое ожидание, смешанное с возмущением. Несчастный ребенок кукует в детдоме один без семьи, при том, что семья-то у него уже есть! И — любопытство. А сейчас вдруг вернулось та острая, до боли в сердце и щипания в горле, жалость, и желание защитить, позаботиться, что-то сделать для этого маленького, беспомощного, но совершенно настоящего человечка, который смотрит огромными глазами — и в свои полгода уже не плачет, потому что уже знает, что бесполезно.

Сотрудница опеки пояснила, для тех, кто еще не знал:

— Девочку зовут Аза Ивановна Иванова, дата рождения второе сентября прошлого года. Планируете что-нибудь менять?

— Как-как? — прыснула Ясаман, услышавшая это имя впервые.

— А почему Аза? — удивилась бабушка.

Сотрудница улыбнулась:

— А вот помните, что вы самое первое сказали? Вот и у нас, когда привезли девочку, нянечка то же самое сказала: прямо цыганочка Аза! Ну вот, потому так и назвали.

«И на этом их креативность закончилась», — подумал Хорен, но озвучивать благоразумно не стал.

— Ну, фамилию мы, разумеется, поменяем, — начала рассуждать Лаура, одновременно и для сотрудницы, и для родных. — Отчество, думаю, менять не имеет смысла, все равно оно будет условное. А вот имя... — она оглянулась на своих... — по-моему, оно ей подходит, правда же? И, наверное, уже привыкла к нему...

— У меня в детстве была кукла Аза, — улыбнулась Сирануш. — Такая же вот чёрненькая и кудрявенькая. Самая была любимая.

— Ну вы даете! — впервые подал голос Ашот. — Ладно, куклу назвать в честь человека — но чтоб человека в честь куклы!

И он рассмеялся — громко и гулко, точно загрохотала железная бочка.

Аза протянула маленькую ручку и ловко цапнула с будущего деда очки.