Находка 20k (джен)

Третьего сентября с утра солнце жарило так, как будто впереди была еще половина каникул. А между тем — сегодня был первый учебный день нового учебного года. Хорошо, что тут, в провинциальном, южном, курортном городе, в школе не слишком-то лютовали с формой: шорты приличного вида и рубашка с короткими рукавами, только не майка и не футболка. Хорен еще с утра лелеял мечту выскочить из дома пораньше и успеть разок искупаться перед уроками. Но мама в последний момент перед дверью успела сунуть ему в руки пакет с мусором. Заходить на помойку — это был крюк, небольшой, но искупаться уже никак не успеешь. Вот стопудово почуяла и подсунула мусор нарочно, чтоб больше никуда не успел. И чтобы в школу явился в приличном виде, а не растрепанный, как какой-то гик.

Впрочем, Хорен решил, что не станет огорчаться из-за такой ерунды. Времени ещё много, можно идти до школы не торопясь, с удовольствием вдыхая сосновый запах, и поддать кроссовком здоровенную шишку, чтоб отлетела и еще долго катилась потом, до самого пешеходного перехода — низачем, просто так для прикола. И он обязательно все-таки завернет на набережную, сейчас пока малолюдную, отдыхайки все дрыхнут пока, пока еще не начали выползать на пляж. И заскочит в свой любимый осенний скверик.

Он так не назывался, конечно, и даже имел какое-то официальное звучное название, обозначенное на карте, но Хорен про себя всегда называл его Осенним. Или, если поэтически, то Уголком Вечной Осени. Там и правда всегда было, как будто осень, и сухие листья хрустели под ногами и плавали в белом бассейне. Заглянет и постоит минутку, разглядывая красно-оранжевых рыб; у них там сейчас есть и рыбята, малюсенькие совсем. А на море сходит тогда после школы. Там, конечно, народу будет уже дофига, но ладно, все ж не столько, сколько три дня назад, к началу сентября половина резко разъехались. Ничего страшного, успеет с домашкой. Первого сентября новая классная (всё новое и классная новая) полчаса распространялась о том, как важен десятый класс, и как важно учиться — много, усердно и целенаправленно. С точки зрения подготовки к ЕГЭ, который, напомню вам, теперь уже обязателен и единственный способ поступления в вуз, десятый класс даже еще важнее, чем выпускной одиннадцатый... и т.д. и т.п. Но ладно, первые дни, пока всё равно несколько на расслабоне, можно и на море сгонять, ничего страшного.

Возле мусорки с веток свешивались яблоки, яблоневые ветки щедро перевешивались через ограду, а вот инжир нет, инжир у всех прятался в глубине сада, снаружи видеть-то верхушки деревьев видно, видно, хотя и плохо издалека, что там есть плоды, а разглядеть — фиг, не то что сорвать. Контейнеры, как всегда, уже переполнены, хоть и день только начался. Хорен краем глаза отметил на земле тканевую магазинную сумку, из «Перекрёстка» или что-то такое, и пару коробок из-под бумаги, явно пустых — ничего интересного, никаких железных деталей, прибрать к рукам нечего. Размахнувшись, он запулил свой пакет в самый дальний контейнер, и тот там звучно шлёпнулся. И, наверно, порвался. Но теперь-то уже без разницы. И, отряхнув руки, двинулся дальше.

Какой-то звук послышался от помойки, наподобие невнятного писка. Хорен оглянулся на ходу: котенок, что ли? Никого не увидел и двинулся было дальше, но звук не прекращался, и он все-таки вернулся поискать, кто это. Котенок, кутёнок, может, он где застрял и не может вылезти?

Никого видно не было, Хорен даже все ветки осмотрел, а потом сообразил, что звук идет из матерчатой сумки. Тоненький, слабенький, но несмолкающий, явно жалобный плач какого-то очень маленького беспомощного существа.

Сумка, кстати, на вид была далеко не пустая. Наверное, котенок там запутался в чем-то. Или... Хорена обожгло ужасной догадкой: это ж какой-то урод котят на помойку выбросил! Кошка окотилась, а он их в пакет и на мусорку! Может, уже только один живой и остался! Сумка стояла на грязном месте, в липкой луже ошмётков гнилого арбуза и еще какой-то подобной дряни, но тут уж было не до того.

Хорен присел на корточки и открыл сумку.

Не было там котят. И щенят. И даже хомячков не было. Человек там был.

Совсем крохотный, новорожденный, похоже, младенец.

От притока света и воздуха, а может, оттого, что увидел человеческое лицо, малыш закричал уже в полный голос. И Хорен, до сих пор сидевший в каком-то парализующем офигении, вдруг осознал, почему он сначала не опознал звуки как детский плач. Знать-то он это знал, еще как. Но Каринка никогда тихо не хныкала, во всяком случае, он не слышал. Она, если что не по ней — сразу начинала орать во весь голос. Но Каринка была здоровым, счастливым, балованным ребенком, к которому чуть что — на первый же звук мчалась мама, а не мама, так бабушка, а не они — так папа, тетя, дядя, другая бабушка, дедушка... А тут...

Так. Хорен потом сам удивлялся, как чётко он думал и действовал. Как на олимпиаде. Или как когда собаки кинулись на Чёрнушку.

Так. Надо звонить в полицию. Сотовый тут поймает. Но пока они приедут еще — а малыш наверняка голодный, и хочет пить, и, может, описался, и перегрелся, и что еще. Что ж. Возможно, он затруднит расследование, но спасти человека важнее. Хорен надел рюкзак на оба плеча как полагается, чтобы освободить руки, и аккуратно извлек малыша из сумки. Как грудничков правильно держать, он более-менее знал, спасибо Каринке. Малыш, оказавшись на руках, ненадолго примолк, глядя странными синими глазами, а затем сморщил крохотное красное личико и заревел с удвоенной уже в полную силу. Он был завернут в какую-то старую тряпку с цветочками, типа ночнушки, Хорен не решился сейчас разворачивать его, но, насколько можно было прощупать, памперс там был.

В подъезде у них домофон был установлен, но не работал: кто-то, жильцы так и не могли выяснить, кто, постоянно открывал дверь и подпирал ее кирпичом. И домофон от этого постоянно ломался. Вот и сейчас дверь была нараспашку. Что хорошо. В квартирную дверь Хорен вынужденно забарабанил ногой. И тут же из-за двери послышался недовольный материнский голос:

— Хоренчик, горе моё, опять телефон, что ли, забыл? Чего долбишь, опять ключи, что ли, забыл?

— Мам, открой! — крикнул он через дверь.

Ему очень хотелось бы сказать что-нибудь остроумное, приуготовляющее маму к тому, что ей предстояло сейчас увидеть, но он, как назло, ничего такого придумать не мог, и крикнул вдобавок только:

— У нас тут форс- мажор! Только не пугайся, все живы-целы.

Мама, надо отдать ей должное, когда увидела ребенка с ребенком, изругалась так, как редко когда ругалась — а у нее ругань всегда слетала с языка легче лёгкого — но не на Хорена, а в воздух. А сама уже действовала: сгребла в мойку всё со стола, застелила чистым большим полотенцем, забрала малыша и распеленала его. Параллельно командуя:

— Полицию сама вызову. В школу сегодня не идешь, в родительский чат потом напишу. Ты — живо звони сестре...

— Которой из них? — перебил Хорен.

— Бестолочь! Конечно, Ясаман. Скажи ей, пусть достанет бутылочки, она еще не отдавала, я знаю, одежку для новорождённых, пеленки, и скорее мчится сюда, и пусть по дороге заскочит за смесью.

— За бутылочками и смесью быстрее в магазин добежать, — предложил Хорен. — Я сгоняю, я помню, какую Каринке покупали.

— Балда! В магазин тебе на своих двоих бегать, а ей — на четырёх колесах. Стой, сначала дослушай. Как позвонишь, достанешь с балкона детскую ванну и как следует ее вымоешь. Тщательно!

Полиция ехала действительно долго. К тому времени, как они позвонили в дверь: женщина средних лет с погонами капитана, молодой белобрысый лейтенант и двое медиков скорой помощи — малышка, это оказалась девочка, накупанная, накормленная и запеленутая, сладко спала на диване, обложенная со всех сторон подушками для безопасности. Маленькая Каринэ, которую мать привезла с собой, а куда ее было девать, тоже, кстати, спала на другом диване, но без подушек. Она уже научилась во сне с дивана не падать.

Полицейские подосадовали, что свидетель не забрал с собой сумку, а еще больше — что он вообще что-то, точнее, кого-то забрал, а не дождался их там на месте. Капитан даже заметила наставительно:

— Запомните на будущее, молодой человек: никогда, ничего, ни в коем случае не трогайте на месте преступления.

— Я читал детективы, товарищ капитан, — заметил Хорен. Теперь, в своём доме, при родителях, старших сестрах и даже зяте, он ощущал себя в центре настоящего приключения и ни капельки не смущался. — Более того, я читал даже УК РФ и УПК РФ. Я знаю это правило. Но здесь стоял выбор между соблюдением правил и милосердием. Можно сказать, между спасением человеческой жизни и возможностью расследовать смерть. Там же непонятно было, что с этим ребёнком. А вдруг он еле живой, и до полиции не дожил бы? Вы же вон когда только приехали, — прибавил он, уже не пытаясь строить из себя героя кино.

— Скорую помощь вызывать надо было, — сказала капитан.

— В таких случаях вызывайте в первую очередь скорую помощь, — объяснил второй полицейский, представившийся как лейтенант Зайцев. — И скажите, что там криминал. Скорая быстро приезжает, и с нам сами уже свяжутся.

В это время врач вышла на кухню, где все заседали, с ребёнком на руках.

— Ну, что я скажу. Ребёнок возрастом около суток, видимых патологий нет, но всё-таки мы его подержим с недельку, еще понаблюдаем. Вы не волнуйтесь, если б он у нас родился, как полагается, его б все равно еще не выписали.

— А потом? — спросила Лаура, старшая из сестер. Она еще не видела найдёныша, и теперь подошла поближе, разглядывая крохотное личико, черные пуховые волосики и красный маленький кулачок, высунувшийся из неплотно завернутой пеленки.

— А дальше опека будет решать, куда, — врач пожала плечами. — Тут не так чтобы множество вариантов. И да, по-моему, памперс уже пора менять.

— Вы всё закончили? — уточнила старшая из полицейских. — Ну, мы в сущности тоже, тогда можем и ехать.

— Давайте мы малышку сначала еще раз покормим, — предложила мама странно напряжённым голосом. — А то она скоро проголодается, а там пока доедете, пока оформите, пока что...

Медики охотно согласились. Как заподозрил Хорен, потому что детское питание денег стоит, а роддому, ну или куда найденных грудничков отвозят, лишних денег не выделяют. А вот полицейские ждать не стали и начали складываться.

— Мы вас вызовем еще раз повесткой как свидетелей, — предупредила капитан. — Как минимум вас, Хорен Ашотович. Так, шестнадцать вам уже есть?.. Да, есть, значит, в обычном порядке. Родители, если захотите, могут присутствовать. И сразу предупреждаю, будьте готовы выступить на суде.

— Будет суд! — в один голос ахнули мама и Лаура.

— Ну а что вы хотели, — уже с нотками раздражения в голосе откликнулась капитан. — Оставление в опасности, статья 125. А может, и покушение на 106, убийство матерью новорожденного ребёнка, следствие покажет.

Хорен увидел, как мама прижала пальцы к губам. Лаура молча взяла ребенка на руки. А Ясаман, протолкнувшись к кухонному столу, принялась готовить детскую смесь.

Хотя лейтенант Зайцев, прощаясь, и обещал по возможности сообщать новости, ведь не посторонние же люди теперь, время шло, а информации особо не прибавлялось.

Лаура успела пару раз навестить малышку в роддоме, этого вообще-то не полагалось, не родственница же, но у нее в магазинчике продавался очень хороший мед; очень хороший, который нравится не только туристам. А после девочку перевели в детский дом; ну, точнее, какое-то там учреждение с очень сложным названием, у которого аббревиатура была длиннее, чем полное название Лауриного магазина. И там уже даже мед не помог — там все было строго, доступ к детям только серьёзным спонсорам, не медового уровня, и потенциальным усыновителями, больше никому. А расследование так пока и не продвигалось.

— Я очень надеюсь, что эту горе-мамашу все-таки найдут... и посадят по максимуму! — яростно высказала как-то Лаура, выковыривая из скорлупы особенно упрямый грецкий орех. Они сидели на кухне и чистили орехи на чурчхелу; чурчхела тоже продавалась в магазинчике, как и прочие разные кавказские сладости. Поэтому каждую осень, когда появлялись орехи нового урожая, весь дом оказывался заставлен мешками, и все семейство усаживалось за работу. Сейчас на кухне тесновато было, не то что когда у них был частный дом с летней кухней. Хорошо (или, наоборот, плохо, это как посмотреть), что Ясаман вышла замуж и переехала к мужу, и в декрете у нее оставалось не так уж и много времени для семейного бизнеса. Впрочем, отца до орехов теперь тоже не допускали, под предлогом, как заявила мама, ты своими лапищами больше переломаешь, чем начистишь. Но, как подозревал Хорен, всё дело было в том, что папа занимал слишком много места; а вот сам он, увы, таких габаритов ещё не обрёл, поэтому второй день торчал на кухне, а руки у него уже сделались буро-зелено-черными. И, что самое обидно, никакие отговорки, что надо же домашку делать, тут не прокатывали! Мама категорически заявила: ты же все быстро делаешь, сам все время говоришь, что успею — значит, и сейчас успеешь. Приятно, конечно, когда семья в тебя верит... Но одно дело — когда верит сама по себе, а другое — когда из-за орехов!

— А вот я не уверена, — заметила мама, сгребая в ровную кучку ореховую труху. — Может, лучше бы и наоборот. Люди не оставляют детей на мусорке от хорошей жизни. Оставляют детей на мусорке от большой беды.

— Да что бы там ни было! — непримиримо возразила Лаура. — Не бомбы ж на голову падают. Да даже хоть бы и бомбы. Ты же нас на помойке не бросила!

Хорен навострил уши. Родители охотно рассказывали о прежней своей жизни в Армении, без конца вспоминали, как они устраивались тут и налаживали хозяйство, а вот промежуточный этап — не то что скрывали, но как-то не любили об этом говорить, слишком тяжелые это были воспоминания. Сам Хорен родился уже здесь и ничего ужасного не застал, а вот родители со старшими сёстрами, единственное, что он знал — бежали в своё время в Россию, спасаясь от войны и резни.

— Разные люди, и разная каждому мера, сколько потянет, на чем поломается, — певуче протянула мама, словно какой-то зачин. И снова принялась за орехи, снова стремясь закрыть разговор... И тут ее прорвало. Впервые за много лет, начала говорить — с самого начала.

От прадеда Карапета, единственного из семьи, подростком спасшегося от турецкой резни, с пулей в легком, отчего одно лёгкое так до конца жизни у него и не работало, знавшего, кроме родного армянского, еще два языка — но только не русский, на котором бы сказать спасибо своим спасителям. Про гражданскую войну, про отечественную войну, с которой не вернулись два из троих ушедших Карапетянов, а мамин дед — вернулся без половины лица. Про всех этих людей, от которых не осталось теперь даже фотографий. Как они сами с мужем бежали, бросив дом, бросив все, похватав только самое необходимое, с маленькой Лаурою на руках и маленькой Ясаман в животе. Тогда они забрали с собой семейный альбом, хоть он и занимал место в сумке, место, куда можно было бы положить хлеб, или туфли, или что-нибудь, что будет можно продать.

Но потом, уже в другом городе, артиллерийский снаряд обвалил половину дома, и в этой половине остался альбом. Остались и люди, людей потом вытаскивали из-под завалов, и вытащили живыми не всех. И опять Сирануш, уже с двумя детьми на руках, пробиралась дальше, в Россию, подальше наконец от войны. На пропускном пограничном пункте сержант с автоматом попросил ее подождать, сходил куда-то и принес ей бутылку молока для детей и большую булку. У Ясаман, отвыкшей от нормального молока, потом от него были колики.

И тут, наконец, в российском приморском городе, где они наконец осели, где была все та же разруха девяностых, но, по крайней мере, где не падали снаряды и бомбы, жизнь начала создаваться заново. Сирануш пробивалась случайными заработками, до декрета она преподавала в школе английский язык, а теперь вперемешку носила горячую кукурузу по пляжу, репетиторствовала и мыла полы на автовокзале. Великая была радость, когда и Ашот присоединился к ним — худой, как щепка, в пропахшем гарью выцветшем камуфляже и резко оборачивающийся на каждый неожиданный звук, но слава Богу, живой и здоровый. Дела постепенно пошли на лад; взрослые нашли постоянную работу, детей устроили в детский сад, а дальше и в школу, начали строить дом, родился Хорен, оформили всем российское гражданство и, в общем, могли теперь жить спокойно. Дом был довольно причудливый и кривоватый, поскольку строили его как придётся и из чего придётся, по мере сил прибавляя то пристрой, то веранду, а то целый этаж. Но зато просторный и собственный. И сад при нем был с огородом, и урожай приносил.

Город, между тем, тоже строился, хорошел и осваивал средства. И земля в городе, соответственно, дорожала. И в один не так чтоб прекрасный день дом номер такой-то по улице такой-то, собственник Карапетян А.А., оказался в программе по расселению ветхого жилья. Сколько они, вместе с собственниками соседних домов, ни ходили по инстанциям, как ни пытались доказать, что дома их вполне себе крепкие и нисколько не аварийные, что имеются гораздо более ветхие дома, реально грозящие развалиться в любую минуту и нуждающиеся в расселении, из этого ничего не вышло. Пришлось переселяться в выделенную им квартиру в новостройке.

Впрочем, у этого была и положительная сторона: рядом была школа, славившаяся на весь город как сильная в математике, как раз для Хорена. И еще одно, что поначалу очень обрадовало младших: здесь не было никакого сада и огорода! А значит, ничего не надо сажать, поливать и пропалывать, и собирать тоже не надо! Впрочем, уже к концу лета они засомневались, что это действительно так замечательно. Яблоки, персики, ежевику теперь уже, вместо того, чтобы продавать (продавать их на пляже посылали детей), приходилось покупать, и ели покупные фрукты теперь не так чтобы до отвала. Впрочем, приспособились жить и так, ну, вот живут же, и вроде неплохо...

В общем, после этого разговора как-то само собой стало понятно, что найденную девочку оставлять в детском доме нельзя. Лаура решила, что оформлять усыновление будет она на себя. У нее самый подходящий возраст и самый подходящий доход. И в один день, когда снаружи шумел долгожданный осенний дождь, а внутри в электросушилке сушилась хурма, выложила на стол документ: процедура усыновления начата.

Бюрократические процедуры — дело не быстрое. Оказывается, сначала надо пройти обучение, только после того тебе дают доступ к базе данных по детям, обязательно надо ознакомиться с базой, нельзя сразу сказать «мне нужен такой-то конкретный ребенок», а этого ребёнка в базе еще и не сразу найдёшь, а на этого ребёнка могут уже быть другие желающие, младенцев разбирают гораздо охотнее, чем более старших детей... Лаура рассказывала все это вечерами за ужином, вздыхая:

— Может, это и правильно... чтобы отсеять всяких там недобросовестных личностей... Но ведь, черт возьми, время идёт, а ребенок в детском доме сидит! А ведь сейчас для развития не то что каждый месяц — каждая неделя, если не каждый день на счету!

Прошел сезон хурмы, сезон мандаринов, прошел Новый год, на исходе января зарядили норд-осты, когда школьников даже освобождали от школы, а магазинчик «Сладости Кавказа» вовсе не открывался, все равно отдыхайки давно разъехались по своим северным городам, норд-осты прошли, Каринка пошла в детский сад, Хорен выиграл пару олимпиад и отказался участвовать в третьей, сказав, что с него довольно регалий, на земле засинели первые гиацинтики, а в воздухе начали проявляться розовые облака косточковых... Когда наконец все семейство, включая будущих бабушку с дедушкой, дядю и тётю, пригласили знакомиться с уже утвержденным для них ребёнком.

— Ой, какая цыганочка! — умиленно воскликнула бабушка, едва увидев малышку. И вправду, на Кавказе темненькими детьми никого не удивишь, но эта маленькая красотка была — с чёрными-черными волосами, уже заворачивающимися в густые кудряшки, и с темно-карими глазами, уже не синими, как при рождении — огромными, такими огромными, как будто это кому-то пришла в голову идея нарисовать Эсмеральду в детстве для мультика. Девочка, одетая в розовый младенческий комбинезончик, глядела на незнакомых людей с напряжённым интересом, но совершенно молча.

Хорену вдруг вспомнилось, что он где-то читал: детдомовские дети рано понимают, что плакать бесполезно.

— И кто это у нас такой маленький, и кто это у нас такой хорошенький, что это за чудо-чернушечка, сладкий мой уголёчек! — ворковала счастливая бабушка.

Хорену подумалось: мама ведь понимает, что не спать ночами и бесконечно переглаживать кучу детских одежек, и всё остальное предстоит именно ей. Лауре декрет полагается, но если сидеть в нем до конца, то на что они тогда будут жить. Сам Хорен уже пережил в уме все эти стадии: воодушевление от приключения, острое сочувствие, интерес, радостное предвкушение новой племяшки, осознание, что теперь беспрестанный ор, груды описанных ползунков, коляска на полкоридора и заглушки в каждой чертовой розетке — это будет теперь и у них в доме постоянно, а не только, когда Каринку привозят. Переработал в уме и принял, как данность на ближайшие года три. Точнее, для него лично на полтора — а дальше он собирался поступать в универ, у него уж были намётки на крупные вузы в больших городах, и уверен был, что поступит. И теперь главное его чувство по поводу предстоящего было — нетерпеливое ожидание, смешанное с возмущением. Несчастный ребенок кукует в детдоме один без семьи, при том, что семья-то у него уже есть! И — любопытство. А сейчас вдруг вернулось та острая, до боли в сердце и щипания в горле, жалость, и желание защитить, позаботиться, что-то сделать для этого маленького, беспомощного, но совершенно настоящего человечка, который смотрит огромными глазами — и в свои полгода уже не плачет, потому что уже знает, что бесполезно.

Сотрудница опеки пояснила, для тех, кто еще не знал:

— Девочку зовут Аза Ивановна Иванова, дата рождения второе сентября прошлого года. Планируете что-нибудь менять?

— Как-как? — прыснула Ясаман, услышавшая это имя впервые.

— А почему Аза? — удивилась бабушка.

Сотрудница улыбнулась:

— А вот помните, что вы самое первое сказали? Вот и у нас, когда привезли девочку, нянечка то же самое сказала: прямо цыганочка Аза! Ну вот, потому так и назвали.

«И на этом их креативность закончилась», — подумал Хорен, но озвучивать благоразумно не стал.

— Ну, фамилию мы, разумеется, поменяем, — начала рассуждать Лаура, одновременно и для сотрудницы, и для родных. — Отчество, думаю, менять не имеет смысла, все равно оно будет условное. А вот имя... — она оглянулась на своих... — по-моему, оно ей подходит, правда же? И, наверное, уже привыкла к нему...

— У меня в детстве была кукла Аза, — улыбнулась Сирануш. — Такая же вот чёрненькая и кудрявенькая. Самая была любимая.

— Ну вы даете! — впервые подал голос Ашот. — Ладно, куклу назвать в честь человека — но чтоб человека в честь куклы!

И он рассмеялся — громко и гулко, точно загрохотала железная бочка.

Аза протянула маленькую ручку и ловко цапнула с будущего деда очки.

Лаура, подходя к дому с двумя тяжеленными пакетами всякой провизии, мельком отметила, что во дворе тусуется какая-то парочка, влюблённые, что ли, но ей было не до того. Да и чего лезть к посторонним людям с вопросами, тусуются и тусуются, не шумят и не мусорят — ну так и на здоровье.

Но когда она уже доставала ключи, мужчина подошел к ней:

— Лаура Ашотовна?

— Да, — ответила она с удивлением. Парень показался ей смутно знакомым.

— Старший лейтенант Зайцев, — представился он. — Возможно, вы меня не помните, мы общались по поводу найденного ребенка.

— Ах да, точно же! — теперь-то она вспомнила. — Здравствуйте.

— У вас найдётся время поговорить? Это не официально, не думайте, ничего такого.

— Ну, давайте, — согласилась Лаура, изрядно заинтригованная. — Только не долго. Мама скоро приведет дочку из садика, потом они еще будут гулять, думаю, минут сорок у нас есть, максимум час, но как только они придут — тут уже извините, буду ужином кормить.

— Понял, — кивнул Зайцев. — Постараюсь уложиться.

На кухне Лаура первым делом разобрала пакеты и стала варить для гостей кофе в турке. Спутница старшего лейтенанта, которую он представил как Нину, черноволосая девушка лет двадцати, может, чуть больше, присела на самый краешек табуретки. Она явно очень нервничала и очень стеснялась.

— Лаура Ашотовна, — заговорил старлей Зайцев, — я уже вам говорил, это не допрос и ничего даже близко к этому, вы можете ничего не говорить и не слушать, если хотите, но если вы все-таки захотите выслушать... Должен сразу предупредить, что речь пойдёт о нарушении закона... я не вправе от вас требовать, могу только просить — но я очень прошу, чтобы этот разговор остался между нами.

Старлей Зайцев тоже изрядно нервничает, отметила про себя Лаура. Ну и дела.

— Я не могу вам этого обещать, если речь действительно идёт о нарушении закона, — сказала она, тщательно выбирая формулировки. — Но, во всяком случае, без необходимости болтать не буду, можете на это рассчитывать.

Зайцев кивнул. И замялся.

— Это касается найденного ребёнка? — помогла ему Лаура. Она уже догадалась.

Старлей с облегчением кивнул.

— Я ведь мать все-таки нашёл тогда.

— И как нашли? — спросила Лаура.

— Вы помните сумку, в какой был ребенок?

— Да, — кивнула она. — Тряпочная сумка из магазина, кажется, «Перекрёсток».

— Нет. Буквы похожи, но название другое. «Подрастай-ка».

Теперь кивнула Лаура. Этот детский магазин она теперь знала.

А Зайцев продолжал рассказывать. Расследование велось по обычной схеме, с сумки сняли отпечатки пальцев, которых оказалось целое море, перекрывающих друг друга и смазанных, мало к чему пригодных, опросили жителей соседних домов, не видел ли кто чего подозрительного — никто ничего не видел, просмотрели записи с камер — но над помойкой камер, ежу понятно, не вешают, а ближайшие камеры были все-таки слишком далеко, чтобы дать хоть какую-то информацию. Ночнушка, в которую был завернут ребенок, тоже ничего не дала — такие везде продаются, и стиранная, биологических следов не нашлось. А вот использованный памперс очень походил на зацепку. Зайцев поспрашивал детных коллег и знакомых, и оказалось, что это достаточно редкая марка. И продаются такие в единственном месте в городе — в «Подрастайке».

Памперс и сумка из одного магазина — это уже была определённо зацепка.

Зайцев отправился в этот магазин разузнать, продаются ли там памперсы поштучно, и если да, то, может, там вспомнят, кто покупал один памперс и сумку. Проку от этих расспросов оказалось немного. Казалось бы, всего ничего прошло времени, всего несколько лет, но теперь уже везде появилась оплата картой, появились умные кассовые аппараты, которые пробивают название и количество товара, но тогда ничего такого еще не было, покупатели просто платили наличкой и получали чек на общую сумму. Несколько сумм, похожих на нужную, в кассовой ленте даже нашлись, но никто ничего полезного так и не вспомнил. Но Зайцев обратил внимание на одну продавщицу, которая во время расспросов заметно нервничала, а когда лейтенант, поблагодарив всех, попрощался — столь же заметно расслабилась.

Зайцев незаметно проследил за ней на обратном пути; продавщица вошла к себе в дом, и на этом дело закончилось. Зайцев, прежде чем взяться за саму женщину, порасспросил соседей, не замечали ли они чего необычного, и узнал, что в конце лета в этой квартире долго гостила, едва ли не месяц, незнакомая молодая девушка. И вот тут-то лейтенант понял, что след нащупал.

Продавщица стояла насмерть: знать ничего не знаю, ничего не буду рассказывать, рассказывать мне нечего. Раскололась ее дочь, вернувшаяся домой в самый драматичный момент, причём раскололась сразу: да у них гостила ее одноклассница, и фамилию и адрес одноклассницы назвала.

Девушку Зайцев перехватил после школы, и потом очень радовался, что поступил именно так, а не стал приходить домой. Она не стала отпираться, все выложила как есть. И теперь уже лейтенант Зайцев, полицейский, служитель закона и защитник прав граждан, не знал, что ему делать.

Отец Нины был афганцем. Он ушел на войну девятнадцатилетним призывником — и вернулся с ранением, покореженной нервной системой и полным непониманием, как ему жить теперь дальше. Специальности у него не было, до армии не успел получить, поступил было в техникум, но учиться не смог, бросил, не закончив первого курса. А тут еще перестройка, дальше развал СССР, стремительный скат в лихие 90-е... все пошло кувырком, все, чем он до того жил и за что воевал. Отчасти самоучкой, отчасти припомнив армейские навыки, он стал работать в авторемонте, но работа это была ненадёжная и опасно близкая к криминалу. А вокруг творилось вообще черт пойми что. В криминал он все-таки не скатился, судьба уберегла, но все чаще стал выпивать, в пьяных приступах ярости бросался на жену с кулаками, потом, протрезвев, просил прощения, клялся, что не понимал, что он делает...

Ситуация в стране между тем все ухудшалась, ухудшалась и ситуация в доме. Он сменил кучу работ и подработок, но нигде не мог удержаться надолго, из-за кризиса и собственного пьянства, из-за этого еще больше пил, из-за этого снова вылетал с очередного места, из-за этого еще больше пил и буянил, и прощения уже не просил.

Некоторый просвет наступил с рождением дочери. Новоиспеченный отец на радостях поклялся, что больше капли в рот не возьмёт, и действительно не пил почти год. Но в итоге снова сорвался.

Детство у маленькой Нины было, мягко сказать, так себе. Мать выбивалась из сил, чтобы прокормить семью, вызволить мужа из очередных неприятностей, оградить дочь от неадекватного отцовского поведения... Когда Нина была во втором классе, мама сильно простудилась, стоя зимою на рынке. Ей бы полечиться и отлежаться — но на замену выходить было некому, работала она без трудовой и больничного получить не могла, хозяин просто не оплатил бы ей эти необработанные дни, да еще б и поднял скандал из-за простоя и упущенной выручки... Она ходила на работу больная, стояла на пронизывающем ветру в знобкой зимней сырости и тягала тяжеленные ящики с товаром — пока ее, потерявшую сознание, не увезли на скорой. В больнице обнаружилось воспаление лёгких, уже сильно запущенное... вместе с общим истощением организма, вместе с кардиологией, с которой она никогда не обращалась к врачу, всё не до того было — в общем, спасти ее не смогли. И с этого дня жизнь Нины превратилась в кромешный ад.

Впрочем, прошло несколько лет, и оказалось, что это были еще хорошие времена.

Нина росла и из ребенка превращалась в девушку. И отец теперь двинулся мозгами на тему разврата. У Нины никогда не было красивой модной одежды, косметики, хотя бы самой дешёвой, собственного телефона, карманных денег больше, чем на маршрутку до школы, она никогда не бывала на вечеринках и не приглашала друзей к себе — не только потому, что не было денег, хотя и поэтому тоже.

Отец кричал, что у молодежи на уме один разврат, бухло и наркотики. И что своей дочери он не позволит... Он мог вырвать у нее сумку и вытряхнуть прямо на пол в поисках чего-нибудь непристойного, чего, сам толком не мог объяснить, без спроса читал ее переписку, Нина и подумать не могла, чтобы вне школы поговорить с мальчиком, хотя бы и одноклассником, да и с девочками общаться было небезопасно — про каждую отец придирчиво выспрашивал, и ему не нравилась ни одна, все, по его мнению, выглядели как проститутки, а нет — то как наркоманки, чего это с длинными рукавами ходит, так только наркоманы делают. Он постоянно твердил: принесешь в подоле — убью! И Нина в этом не сомневалась. Убьет.

Нина закончила девять классов, она мечтала пойти учиться хоть куда-нибудь, чтобы скорее начать самой зарабатывать, но отец заставил ее пойти в десятый: что? ПТУ? Ты знаешь, что там творится?

А в конце второй четверти, когда затяжной бархатный сезон, потом бабье лето, потом южная осень как-то вдруг резко сменились зимой, без снега, зато с ледяным ветром, ледяными дождями и ледяной коркою на асфальте, это в южном-то горном городе, целиком состоящем из подъемов и спусков — в общем, в декабре получилось вот что. Отец, навернувшись на обледенелых ступеньках, упал и сломал ногу. Перелом оказался сложный, предстояло долго лежать в больнице... В общем, дело на несколько месяцев.

Нина впервые в жизни ощутила свободу. А город уже готовился к Новому году, витрины укутались мишурой и искусственным снегом, по фасадам и ветками протянулись сияющие гирлянды, на огромной платформе нарядили главную городскую ёлку, которую видно даже с другого берега бухты, и все вокруг дышало ожиданием сказки и чуда. И вот тогда-то Нина сделала именно то, чего больше всего боялся ее отец. Нет, не наркотики попробовала, боже упаси, конечно же нет. Она побывала на настоящей вечеринке, впервые в жизни выпила (нет, не набухалась, совсем чуть-чуть, всего-то пару глоточков шампанского) и переспала с мальчиком, который ей давно нравился.

Когда она поняла, что беременна, уже было поздно что-то делать. Да Нина и понятия не имела, что тут делать. Признаваться отцу — невозможно, у нее от одной этой мысли руки дрожали и сердце принималось колотиться так, что нужно было присесть и переждать, пока успокоится. Обращаться к врачу она боялась панически, была уверена, что обо всем обязательно сообщат отцу, она же несовершеннолетняя. Отношения с молодым человеком к этому времени сами собою заглохли. Да, они после того ещё встречались некоторое время, если это можно назвать отношениями — несколько свиданий, пока Нинин отец оставался в больнице, а дальше — короткие тайные встречи урывками. Но у кого хватит терпения все время таиться, прятаться и шугаться. Да и, похоже, для парня это и не было особо серьёзно. А вскоре после того он и вовсе уехал в другой город — учиться; там неожиданно освободилось место в школе со специализацией, а он очень рассчитывал поступить на бюджет. Конечно, в наше время сотовых телефонов и соцсетей Нина могла бы его разыскать, в конце концов, оставались общие знакомые, кто-нибудь бы назвал новый адрес. Но она не стала и пытаться искать. Гордость не позволила.

Нина пряталась изо всех сил; чтобы как можно меньше бывать дома, записалась на все дополнительные занятия, участвовала во всех активностях, какие только бывали в школе, а дома врала, что они обязательные. Отец ругался, что это за ерунда, один раз даже приперся в школу — выяснять, так ли на самом деле. Но вот тут уж классная его как следует отчихвостила: ваша дочь — единственный по-настоящему активный ученик в классе, вам ею гордиться надо, а вы еще скандалить явились! На некоторое время он поутих, хотя и не переставал ворчать и ко всему придираться.

Невероятно, как Нине так долго удавалось скрывать ото всех свое состояние, но пока ей везло — действительно удавалось. В мешковатых шмотках из секонда, никогда не подходивших по размеру, фигуру было не разглядеть, а бледной и вечно усталой она выглядела и так. Но в конце концов подошло к тому, что скрывать стало уже невозможно.

Она открылась единственному человеку — своей однокласснице. Настоящих подруг, спасибо папаше, у нее не было, но с этой девочкой они хорошо общались. А кроме того, ее мама, сейчас продавщица из «Подрастайки», раньше работала медсестрой.

Мама одноклассницы, выслушав, всплеснула руками и принялась уговаривать Нину немедленно идти в женскую консультацию. Обещала сходить с ней, говорила, что вообще-то это и незаконно, что у них будут большие проблемы, причем у всех, приводила всякие доводы — но Нина, в отчаянии от непонимания, от того, что ее не слушают и никто не понимает ее положения, от того, что рухнула ее последняя надежда на помощь, разрыдалась так отчаянно и так жалко, что женщина сдалась. Она сказала:

— Ну ладно. Я ввязываюсь в большую авантюру и добром это точно не кончится, но ладно. Можешь пожить у нас некоторое время. Роды я приму. Но сразу говорю, два условия. Во-первых, если что-то пойдет не так, я сразу вызываю скорую, и без обсуждений. И во-вторых, после того, как ребёнок родится — дальше уже разбирайся сама. Держать у себя в квартире чужого ребёнка я не собираюсь.

Для отца сочинили сказку (основательно, с имитацией переписки и сделанными в фотошопе «сканами» документов официального вида), что Нину за активное участие в жизни школы наградили путевкой в летний лагерь, на третью смену. Отец сначала разорался, опять завел своё вечное «да в этих лагерях один разврат, а то я не знаю!». Пришлось врать дальше, что это специальный христианский лагерь для девочек, мальчиков там вообще нет, для мальчиков лагерь отдельный. В конце концов решающим аргументом стало, что это же нахаляву.

Почти месяц Нина прожила у подруги, стараясь поменьше светиться перед соседями. До заявленного «конца смены» вернуться она не успела, пришлось снова врать, организовывать «звонок из лагеря», что у девочки ротавирус, несколько дней ее подержат в лагерном больничном корпусе.

1 сентября Нина не пошла на линейку, накануне позвонила классной, объяснив про все тот же ротавирус. А в ночь у нее начались роды.

Судьба улыбнулась Нине хотя бы в одном: все прошло благополучно, и 2 сентября она родила девочку.

Ночь она провела все там же, а рано утром, на самом рассвете, пока все еще спали, забрала ребенка и потихоньку ушла из дома. Ей не хотелось делать это у всех на виду.

У нее все болело, очень кружилась голова, так, что то и дело приходилось останавливаться и, держась за что-нибудь, пережидать, и мир вокруг казался размытым и нереальным. Для любого самого простого действия нужно было сосредоточиться и сделать усилие. Сумку с ребёнком она поставила на видное место. В расчёте, что уже скоро люди пойдут на работу, кто-нибудь по пути завернет выбросить мусор, и ребенка обнаружат.

А после пошла домой. Первые маршрутки уже поехали, так что она доехала до дома и поднялась в квартиру. Отец, по счастью, беспробудно спал после вчерашнего, так что она тихо проскользнула к себе в комнату и легла, даже не раздеваясь, укрывшись с головой пледом.

А на другой день пошла в школу. Версия с ротавирусом объяснила для всех ее нездоровый вид.

Вот что выяснил тогда лейтенант Зайцев. И теперь уже он не знал, что ему теперь делать.

Разумеется, он знал, что он ДОЛЖЕН делать, это прямо прописано в УПК РФ. Но дать этой информации ход — это значило человеку, и так находящему в положении хуже некуда, окончательно доломать жизнь. Да, тюрьма Нине, скорее всего, не грозила, оставление в опасности — преступление небольшой тяжести, за такие преступления, совершенные впервые, несовершеннолетним не назначают наказание, связанное с лишением свободы, к тому же множество смягчающих обстоятельств — но все равно это судимость, и, что кабы не еще хуже, это огласка. Имелась даже вполне законная лазейка, как прекратить дело легально, по примирению сторон, но и тут опять не удалось бы обойтись без отца обвиняемой. Лейтенант Зайцев был молод и служил в полиции всего несколько лет — но уже хорошо знал, что если кто-то обещает кого-то убить — то очень возможно, что правда убьёт.

К тому же насчёт отца была у него кое-какая идея...

— Понимаете, у меня отец тоже афганец. И еще чеченец, он бывший военный, и там, и там, в разных горячих точках побывал. Сейчас в отставке уже, пришлось уйти по ранению, и работает в Фонде поддержки ветеранов локальных конфликтов. Так что он все это не понаслышке знает, фонд для того и создали, чтоб помогать вот таким людям адаптироваться к мирной жизни. Я подумал, может, отец с ним поговорит, сумеет убедить принять помощь.

Так он думал и пытался решить, что делать, а время шло. И — не было бы счастья, да несчастье помогло. Отец Нины допился таки до белой горячки.

И вот, в наркодиспансере, когда сняли острое состояние, и он уже мог выходить из палаты и гулять по территории, его посетил представитель ветеранской организации.

Разговор между ними был долгий, хоть и не сразу склеился, разговор тяжелый и человеческий. Впервые за много и много лет, может, вообще впервые после того, как он, в компании таких же других дембелей, ехал в плацкарте через весь Советский Союз, и они всю дорогу пили и пели песни, как не в себе — быть может, впервые он по-настоящему говорил с человеком, который все это знает, и который действительно понимает. В итоге он сам сказал вслух, что так жить больше нельзя, надо что-то в своей жизни менять.

Нинин отец лечился долго — от алкоголизма, от ПТСРа, от множества разных болячек, накопившихся за годы беспорядочной жизни... За это время Нина закончила школу и сдала ЕГЭ. Сдала, как ни странно, неплохо. Про поступление в вуз речи, к сожаленью, не шло, но по крайней мере аттестат было не стыдно показать, если где-то потребуется. Она устроилась кассиром в сетевой магазин на самой окраине города и сняла себе жильё поближе к работе. Жилье, конечно, крошечный угол, но всё-таки в нем она была сама себе хозяйка. Постоянный страх, живший в ней с детских лет, понемножку рассеивался, и когда отец наконец окончательно вернулся домой, Нина, хотя и замирая от ужаса, все-таки нашла в себе силы твердо сказать, что она теперь живет рядом с работой, потому что это выгоднее, чем каждый день ездить через весь город, и даже предъявила расчет на бумажке.

Нина очень много работала, брала лишние смены и экономила по максимуму (благо в магазине всегда можно разжиться какой-нибудь вполне съедобной некондицией), чтобы накопить денег дальше на обучение, и когда наконец собрала нужную сумму, окончила курсы маникюра и стала зарабатывать этим. Так что теперь она живет нормально, как человек.

— Папа правда больше не пьет, — очень тихо сказала вдруг Нина. Она в первый раз подала голос, после того, как сказала «здравствуйте». — Как пролечился, с тех пор правда не пьет.

— Честно сказать, характер у него как был препоганый, так такой и остался, — пояснил старлей Зайцев. — Это не тот человек, с которым хотелось бы общаться побольше. Но, во всяком случае, он теперь адекватен, с ним можно о чем-то договориться.

А дело все это время так и висело, висело, портило показатели раскрываемости, и в конце концов так и ушло в архив глухарем.

— Понимаете, — неловко пытался объяснить Зайцев, — я ведь все это время не терял ребенка из виду. Если бы с ним было что плохое, тогда бы, конечно, это совсем другое дело. Но было же все нормально, ее должны были забрать в хорошую семью... А вдруг бы из-за суда и всего этого еще с усыновлением бы возникли проблемы.

Лаура сейчас заметила, что ни один из них так и не прикоснулся к кофе, и ей стало обидно за кофе. Она одним глотком опустошила свою, тоже уже остывшую, чашечку.

— Понятно, — сказала она. — Тяжелая история.

Она сознательно удержала себя, чтобы не сказать «как же тебе, бедолаге, досталось» или что-то такое. Не ей, из ее благополучия, было говорить слова жалости человеку, выбравшемуся из ада. Ей вспомнилось, что она сама сказала когда-то давно, когда чистили орехи для виноградной чурчхелы, и захотелось отмотать время назад и затереть эти слова, чтобы их никогда вовсе бы не звучало, хотя эти двое их все равно и не слышали.

— Я понимаю, почему вы до сих пор хранили все это в тайне, — снова заговорила Лаура, помолчав и собравшись с мыслями. — Но сейчас вы решились заговорить. Правильно ли я понимаю, что появились какие-то новые обстоятельства?

— Появились, и не одно, — Зайцев кивнул и вспомнил наконец про свой кофе. — Во-первых, вы, если не ошибаюсь, собираетесь переезжать?

— Не знаю, откуда вам это известно... — Лаура пожала плечами и посмотрела в свою чашку, не осталось ли там хотя б на половину глотка. — Соцсети мониторили, что ли?

— Ну, не то чтоб прям мониторил, не думайте, — Зайцев даже немножко смутился, — но да, время от времени заглядываю к вам на страницу.

— Насчёт переезда я сама окончательно еще не решила, — призналась Лаура. — Хоренчик нас всех к себе зазывает. Он ведь работает программистом, может, вы уже знаете, представляете, он еще на третьем курсе был, а уже его взяли на работу, пока он на две трети ставки, пока еще учится, но уже сам себя обеспечивает, а вот как диплом получит, будет на полную, и собирается ипотеку брать, — Лаура поймала себя на том, что улыбается с гордостью, стоило ей заговорить о младшем брате. — А я вот пока не знаю. С одной стороны, Азе бы лучше в умеренный климат. Тут, конечно, курорт и все такое, но курорт это когда приезжаешь на пару недель, ну, на месяц. А если круглый год тут жить, климат выходит тяжелый. В средней полосе все-таки лучше. С другой стороны, в большом городе и с экологией хуже. С третьей, Азе же на будущий год в первый класс, как ни крути, но с образованием в большом городе проще. Хоренчик, конечно, и тут умудрился стать стобальником, про него даже в местных новостях показывали! Ну так наш Хоренчик — это всё-таки исключение. С четвёртой стороны, у меня тут ИП, тут уже и клиенты, и поставщики, все налажено, а это надо будет на новом месте все с нуля начинать. Хотя, с пятой — тут я, считай, одних туристов обслуживаю, две трети года почти простаиваю, это ж для северян экзотика, а местным не интересно, у самих все точно такое же... В общем, не знаю, пока думаю. А что во-вторых? Раз вы сказали во-первых, значит, у вас есть какое-нибудь во-вторых, а может и в-третьих.

— В-третьих нет, по крайней мере на данный момент. А вот во-вторых... — Зайцев взглянул на Нину. И даже накрыл своей рукой ее руку. Да вы что! Неужто и впрямь? Ну и дела! — Во-вторых, мы с Ниной скоро собираемся пожениться. И завести собственного ребёнка. И вот поэтому хочется сначала до конца разрешить это дело. Чтобы не осталось неясностей и вопросов, и чтоб дальше все делать со спокойной душой. И вам ехать, и... нам.

— Поняла, — еще раз повторила Лаура. — Ну, тогда так. Я со своей стороны. Без больших подробностей, но что у Азы нашлась биологическая мать, и кто она, и как все это вообще получилось, я должна сказать по крайней мере своим родным. Больше никому болтать не буду, если только не возникнет какой-нибудь критической ситуации. Это я вам могу пообещать.

— Конечно, — быстро согласился Зайцев, а Нина кивнула.

— Затем, — Лаура впервые обратилась напрямую к Нине и впервые посмотрела ей прямо в глаза. Огромные глаза, темно-карие, совсем как у Азы, только формы немножко другой. — Вы хотите увидеть Азу?

Нина сглотнула.

— Да.

— Тогда сейчас подождите ее, скоро уже придут. Аза гостей всегда стесняется поначалу, но потом, как раскочегарится — она вам даже экскурсию по дому проведёт, если ее не остановить, — Лаура улыбнулась при этой мысли. — Дальше. А дальше предлагаю договориться так. Вы ничего ей не говорите. Но дайте мне ваш телефон. Аза пока не спрашивает, и пока не спрашивает, я и не буду ей ничего говорить. Но если когда-нибудь спросит — я ей скажу, ну, в соответствии с возрастом, что мама ее потеряла... в послеродовой депрессии, если она будет способна это понять. Долго искала и теперь вот нашла. Если Аза захочет с вами познакомиться, я с вами свяжусь.

— Справедливо, — согласился Зайцев. И снова глянул на Нину.

А Нина — впервые вдруг улыбнулась. Так улыбнулась — что стало видно невооружённым глазом, что у нее с плеч не то что гора — свалился целый Маркхотский хребет.

— Спасибо вам. И за это, и за все вообще... спасибо.

Из прихожей послышались звуки открывающейся двери. И звонкий детский голосок:

— Всем привет, это мы!

Лаура пошла в прихожую.

Аза, в теплой курточке и шапочке, которая чуть не сваливалась с ее буйных чёрных кудрей (шапки все на размер больше покупать приходилось, и то не держались), с бумажным пакетом в руках, возбужденно затараторила:

— Мам-мам-мам, мы купили трубочек со сгущёнкой! И для Чернушки кормик купили целых пять пакетиков по акции!

Когда Хорен увидел, что за Чернушкой, уличной кошкой, которую подкармливали всем домом, погнались собаки, он сориентировался мгновенно. Он что было сил пнул дверцу чужой машины. Сигнализация взревела. Этот звук на секунду отвлек собак, и Чернушка успела взлететь на дерево. А сам Хорен пулей метнулся в подъезд. Хорошо, что домофон, как всегда, не работал, и хорошо, что собаки не умеют открывать дверь на себя.

Через минуту мимо Хорена промчался сосед с бешеным криком и какой-то палкой в руке. Хорен знал, что сосед из четвёртой квартиры очень трепетно относится к своему авто.

Полтораста килограмм чистой кавказской ярости — это впечатлит даже бродячих собак. Они предпочли убраться подобру-поздорову. А Чернушку потом с дерева сняли, сам же сосед и снял. Кроме полутора центнеров, в нем было еще и два метра. А насчёт машины он так никогда и не узнал; Хорен благоразумно об этом предпочел умолчать. Так что сосед так и остался в убеждении, что это все чертовы собаки — что они зачем-то на его машину напрыгивали.