3 - Там лес и дол видений полны (джен)

И действительно, воздух стал легче, а свет более резким, и наконец деревья расступились, а за кромкой кустов в полумиле от леса показалась россыпь сбившихся в кучку крыш, разноцветные пятна огородов, редкие дымки из труб и огибающая деревню утоптанная дорога. За спиной осталась плотная, тревожно дышащая и влажная громада леса, а чуть ниже и левее пробегали блики по поверхности широкого озера с клубящейся по берегам осокой и клонящимися к воде ветвями ольхи. Сбоку, за дальним краем озера, возвышались теряющиеся в предвечерней дымке стены величественного замка, а взметнувшиеся над ним прямые силуэты башен и башенок темнели на фоне пасмурного неба.

— Пошли, чего встал, мой дом на самом краю, на отлёте, — Хельга хлопнула его по локтю, словно подгоняя, и зашагала вперёд, оставляя за спиной озеро и замок.

Утоптанная полоска земли пропетляла между редким кустарником, низиной с огородами и заросшим пустырём, и вывела к наособицу стоящей хижине, окружённой цветущим садом, за которым в отдалении виднелся край деревенской улицы. Подойдя поближе, Годрик озадаченно уставился на обычный деревенский дом, стены, которой при его приближении вдруг заходили ходуном — они дергались, изгибались, становились изогнутыми, выпуклыми, кривыми, как будто были сделаны из ткани, которая парусила под ветром.

— Заходи-заходи, — подтолкнула его Хельга, распахивая дверь. — Это сам дом такой, он так чужих встречает. Со мной зайдёшь — он тебя запомнит и успокоится. Ты ж наверняка уставший и голодный, так сейчас тебе и еда будет, и вода…

Годрик оставил меч и щит в маленьком закутке между дверями, засунув их поглубже за сундук, и прошел в комнату, половину которой занимал каменный очаг со сложенными перед ним дровами. Хельга махнула рукой, указав ему на узкую лавку возле грубо сбитого стола, и засуетилась вокруг очага, в котором сам собой зажегся огонь.

И вообще вокруг неё всё словно делалось само — и нужная трава сама прыгала в пальцы, и крышка сундука с посудой поднималась раньше, чем она к нему подходила, и вода в кувшине будто сама находила дорогу в котёл, не пролившись при этом ни каплей. Миг — и на столе уже дымилась душистая травяная похлёбка, надломленный хлеб с куском молодого сыра и тёплая вода с мёдом в глиняном кувшине. И уж совсем поразила Годрика миска с медовыми персиками, золотыми сливами и янтарными грушами. Вместо привычной еды землистых тонов — репы, капусты, лука, хлеба — в грубой деревенской миске лежала какая-то невидаль с иных краёв земли, такие солнечные плоды он видел только в своём дальнем походе, на восточных рынках, да и там они как были так и остались для него только диковинами — чужими, дорогими и недоступными. Хельга поймала его удивлённый взгляд и улыбнулась:

— Что удивился, да? Так у меня в саду вечное лето — там Колесо года стоит, маленькое правда, но на мой сад хватает, хоть два урожая в год собирай, хоть три. А в середине сада все времена года смешаны, так там травы хорошо сушить. Ты ешь, ешь. Вот тебе, если вина захочешь или еще чего.

И она поставила перед ним маленькую золотую двуручную чашу — идеально сделанную вещь, которую хотелось сразу взять в руки и согреть в ладонях — с тонкой гравировкой, которая подчёркивала изящную форму сосуда и обрамляла фигурку животного, в котором он с удивлением узнал барсука. Тихого, трудолюбивого, упрямого зверя, который никогда не бросится в драку первым, но своё будет защищать до конца.

— Там вода уже налита, а ты палочкой до неё дотронься и пожелай чего хочешь выпить. От бабули мне Чаша эта досталась, как и всё тут.

Он огляделся, пробежал взглядом по многочисленным растениям в глиняных горшках, по подвешенным к потолочным балкам связкам сушенных трав, корзинам на полках, тканным шерстяным дорожкам, свечам в деревянных и железных подсвечниках. На лавке возле очага лежал крупный, с голову величиной, овальный красный камень, а рядом с ним дремал незамеченный им раньше здоровенный серый кот. Подальше от очага еще стояло деревянное ведро с водой, а на краю ведра, почти сливаясь с влажной древесиной, сидела настороженно глядящая прямо на него жаба.

— Кот да жаба — самые ведьминские животные, — одобрительно кивнул жабе Годрик.

— И еще сова у меня есть, — рассмеялась Хельга. — Ты не смотри, что дом маленький, у нас тут много кто живёт. Сир Эйдрик, покажитесь гостю, гость у нас не из пугливых.

Из каменной стены прямо перед ним выплыл полупрозрачный силуэт, сначала показавшийся Годрику женским. Но потом он разглядел, что на толстой фигуре привидения не платье, а кукулла — широкая длинная монашеская накидка с рукавами, подпоясанная грубой верёвкой, а под мышкой у него зажата простая деревянная лира — тоже призрачная, но вполне узнаваемая. Призрак толстого монаха, слегка поклонившись, завис перед Годриком, с интересом его разглядывая. Кот на лавке встрепенулся, увидел привидение, возмущенно фыркнул, спрыгнул на пол и с достоинством удалился. По дороге он лапой смахнул с ведра жабу, и та бойко ускакала за ним следом.

— Здравствуй, воин Годрик, — сказал наконец призрак. — Имя моё Эйдрик Хмурый, но ты мог слышать обо мне как о Проклятом скальде.

— Так он не с Севера, откуда ему про тебя знать, — вступила Хельга, и повернулась к Годрику, объясняя. — Эйдрик вообще-то монахом был, но песни всякие складывал, по дорогам ходил, людям пел про воинов и про героев, про войну да про жизнь нашу. Церковники его не любили, песни его считали языческой разболтанностью, греховностью, но его-то люди слушали охотнее, чем их проповеди постные. И эти самые благочестивые монахи его и убили, когда он спел смешную песню о местном аббате. На землю повалили и ногами насмерть затоптали, святые отцы наши…

— Ох, люди-нелюди… — не удержался Годрик.

— Люди, да, разные они, бывают и такие, что пострашнее зверей диких. Разве кто-то из зверей кладёт на пол своей норы человечьи шкуры? Разве прибивает медведь к дереву голову охотника? Что уж вообще говорить… Так еще и прокляли его те монахи, чтоб душа Эйдрика покоя не знала. Из-за этого проклятия он за Грань уйти не смог, а в нашей деревне обитает потому, что выступать тут любил и сам колдуном был не из последних, с самим Диким Пророком дружбу водил. Вот теперь у нас живёт, песни поёт, детям о прошлых временах рассказывает.

— А вы куда путь держите, сир Годрик? — спросил монах. — Надолго к нам?

— Да я вроде как пришёл уже, — усмехнулся тот. — Шёл я как раз в замок тутошний, потому что будет в нём школа для юных магов со всех земель британских. А я колдун обученный, да и воин не из последних — могу и детей учить и замок защищать. Сюда должны были уже прийти двое учёных магов, чтоб школу с самого начала начинать, вот к ним я и присоединюсь.

— Пришли, — кивнула Хельга, — недели две как пришли. И целую телегу книг привезли с собой. Мужчина и женщина — она постарше, он помладше, и по ним видно, что люди не простые. Видные оба, учёные, достойные. Что-то в замке делают, свет там в окнах по ночам теперь горит, с озёрным народом долгие беседы они вели — это я сама отсюда издалека видела. Всё собираюсь пойти знакомиться, а то нехорошо, они ж теперь соседи наши. А раз замок их впустил — значит так и надо было, значит по праву они там хозяйничают.

— Замок… школа… — задумчиво потирая прозрачной рукой прозрачную голову, протянул Эйдрик. — Что-то мне про это помнится…

— Слушай, — повернулся к Хельге Годрик, — а ведь и тебе в той школе место. Я к ним в замок завтра собрался идти, вот вместе и пойдём. Ты ведь не просто ведьма из деревни — тебя земля слушается, ты во всём вокруг порядок навести умеешь.

— Ну ты и сказал! Я ж неучёная совсем, я и читать-то у бабули только научилась, а заклинаний всего несколько знаю.

— Заклинаний… да что заклинания, ты меня послушай! Разве много нас, колдунов, вообще? То-то и оно, что мало, но где люди — там и маги. И в замках у эрлов маги рождаются, и в последней деревенской избе появиться могут. Среди нас и дети священников, и дети воинов, колдун может родиться и в семье купцов, и среди знати, у скромного пахаря, у жадного трактирщика, и у лекаря-книжника. А может так, что и у королей дети-колдуны есть. А если всех этих детей собрать для учёбы — так неужели их одинаково учить надо? Зачем сыну лекаря боевые искусства, а сыну короля книжная премудрость? А вот сыну пахаря или пастуха как раз твоя магия и нужна — природная магия, магия земли, а земля всему основа. Много, разве, таких как ты? Вот ты чем тут в деревне занимаешься?

— Да всем понемногу. Растения редкие собираю и выращиваю. Меня котельщики наши вечно просят с их травками сначала поговорить, чтоб зелья лучше получались. Сама варю всякие отвары да зелья попроще, ранки лечу да укусы всякого зверья. Предупреждаю деревенских — когда звери беспокойны да где тропы опасными становятся. С урожаем всем помогаю, чтоб лучше росло да плодоносило, почву вокруг домов и на полях укрепить могу. Деток вот тутошних собираю, в лес вожу да учу в травах понимать и землю слушать.

— Вы знаете, сир Годрик, как её детвора тутошняя называет? — вмешался Эйдрик. — Знаете как она им тут с рождения царапины заговаривает да синяки выводит? Она им сладости даёт, а потом на ранки дует. Вот они её и называют «Huffle-puff Aunty» — тётушка Пых-Пух. Дети деревенские самые живучие прозвища дают, вот это к ней и прилипло.

— Так ты ж всему этому не только деревенских своих, а детей со всех краёв научить сможешь! — с жаром продолжил Годрик. — Этим же знаниям цены нет, а кто кроме тебя их обучит?

— Сир Годрик, — снова вежливо вмешался монах, — про Хельгу вы всё правильно сказали, но в главном вы, на мой взгляд, неправы. Мир не спрашивает, кем был твой отец, а беда не выбирает, чей ты сын — короля, пахаря или трактирщика. Жизнь имеет много сторон, а значит и знания должны быть всесторонними. Вы говорите: этому — земля, тому — книги, а третьему — меч, но если сын лекаря не умеет драться — его убьют первым, а если сын воина не знает трав — он умрёт от незнакомой лихорадки. А самое главное — у жизни нет правил: сегодня ты сын трактирщика, завтра — пленник в чужой земле, послезавтра — ученик аптекаря, а через год — спаситель деревни от нашествия саранчи. Никогда не знаешь, что тебе может пригодиться, и кроме того, если каждый из будущих учеников будет знать только своё — то они будут чужими друг другу, а школа должна их соединять, а не разделять. И ещё. Скажите, у вас есть меч?

— Есть! Да ещё и какой! — горделиво вскинулся Годрик.

— Ну вот, а то я никак вспомнить не мог… Вертелось в голове что-то про замок и детей, а тут вы про озеро да про землю — оно и вспомнилось. А про меч — уже на всякий случай спросил.

— Вы о чём это? — удивлённо взглянула на него Хельга.

— Я про одно из прозрений Дикого Пророка, что довелось мне от него слышать. И кажется мне, что оно как раз про то, что вы собираетесь в замке нашем устроить.

— Это что еще за пророк дикий? — настороженно спросил Годрик. — Пророки дикими не бывают.

— Уж поверьте, они всякими бывают. Пророк Мирддин — он воином и бардом был при бриттском короле, но война и горе от гибели родных свели его с ума, и он бежал в Каледонские леса, жил среди деревьев, спал на земле, носил звериные шкуры и говорил стихами. Предсказывал падения королей, нашествия, голод, войны — и никогда не ошибался. Я знаком с ним был и многое от него слышал.

— Да ты, Годрик, тоже про него наверняка слыхал, — уверенно кивнула головой Хельга. — Вы просто зовёте его по-другому, его валлийское имя норманны под себя переделали, чтоб не звучало для них как ругательство. Вот и вышло у них не Мирддин, а Мерлин. Чужие всегда так делают: чего не понимают —под себя перекраивают. Так а что именно вы вспомнили, сир Эйдрик?

— Сейчас, вот только вспомню до конца, чтоб спеть в точности как тогда от него услышал.

Призрак что-то нашептал одними губами, явно припоминая, а потом вскинул лиру, перебрал пару раз струны и запел:

Слышу я шаги четырёх путников, что придут по путям разным.

С востока — меч, что ищет правды и чья кровь горячее железа.

С юга — змей, что знает тайны, и чьи тени глубже корней.

С запада — птица быстрая, чьё слово, острее клинка.

С севера — земля всесильная, чьё сердце мягче лесного мха.

Встретятся они у озера чёрного, возле леса сокрытого,

Где поднимется дом великий, чьи стены будут слушать детей.

И будет стоять тот дом, пока четыре зверя держат круг,

Пока дети помнят их имена, и пока лес терпит их дыхание.

Стих последний аккорд, и Хельга с Годриком переглянулись.

— Похоже, — неуверенно сказал Годрик. — Я — меч, ты — земля. Озеро возле леса сокрытого… Я из Йорка шёл, а это как раз с востока и будет. А ты как раз с севера сюда пришла когда-то.

— Ладно, жизнь покажет, — Хельга поднялась, опершись рукой о стол. — У меня еще в саду работы полно, а если завтра нам в замок идти, то надо бы с вечера муку просеять и лепёшек напечь, чтоб не с пустыми руками.

— Постой! — вскинулся Годрик. — Ты говорила, что заставишь этого дурацкого паскудника мою шляпу вернуть.

— А, ну да. Сейчас найду его, он, наверное, в амбаре прячется после того что с тобой натворил. В мешках моих с травами копается. Да лишь бы по деревне не мотался, собак соседских не дразнил и коз не пугал…

— Напрасно вы так о Хрэмскете, — укоризненно проговорил призрак едва только за Хельгой закрылась дверь. — Он же не со зла пакости творит, это сама природа его такая, естество такое.

— Природа, говорите! Что ж это за природа, и почему ж ваше, к примеру, или моё естество пакостей не творит?

— Так мы с вами люди, хотя и среди людей, конечно… А он не человек, хотя и из жизни самой родился. Из жизни человеческой.

— Так он дух, что ли?

— Ну, можно и так сказать. Лес и долина ведь не сразу сюда, в нашу явь, просочились, тут же хаос такой был сначала, когда два мира мешаться стали да друг друга выталкивать. Вот от хаоса этого он и зародился. А потом стали в долину стекаться со всех сторон колдуны, и место это стало как котёл кипящий — ведь каждый бежал от чего-то плохого, а сюда добирался через страх и гонения, через боль и предательство близких, каждый магии своей раньше стыдился или давил её в себе. Вот Хрэмскет наш и напитался страстями людскими — неспокойными, сильными, противоречивыми. Я ж сказал: деревня как котёл бурлящий, а он как пузырь, что вырвался на поверхность котла, булькнул, оторвался от него и улетел. А вид у него такой — вроде шута — так это потому, что люди боятся и не любят когда над ними смеются. Нет у него понятия о нравах и правилах, нет своей цели — он просто на человеческие чувства идёт как на запах и отражает их многократно: страх — множит, тайну — высвечивает, вражду — явной делает. Но сам он не злой и не добрый, он — отражение того, что в нас самих водится, Хрэмскет наш.

— Что Хрэмскет? Что вам опять Хрэмскет? — заорал, врываясь через стену коротышка, услышавший последние слова привидения. — Чуть что, Хрэмскет у них виноват! А ты, рыжий, — проорал он Годрику, грозя ему кулаком, — мало того, что рыжий, так еще и ябеда! Вот, подавись!

Он швырнул на пол грязный измятый ком, некогда бывший шляпой, и пулей вылетел обратно через ту же стену.

Годрик поднял шляпу, и брезгливо скривился, почувствовав запах — ею явно старательно вытерли навозную кучу, а возможно, что и не одну. Заклинаниями тут не очистишь, тут руками надо. Он зажал бывший головной убор двумя пальцами и, мысленно плюнув с сторону умотавшего вредителя, вышел во двор и стал озираться по сторонам.

Кадушка для дождевой воды обнаружилась на заднем дворе под углом крыши, и на краю кадушки восседала с хозяйским видом уже знакомая жаба. А из тени под навесом той же крыши неприязненно сверкнула жёлтыми глазами ушастая сова.

— Уж простите, — Годрик с усмешкой кивнул сове и обратился к жабе, — но мне тут у вас кое-что постирать надо. — Он присел, зачерпнул ладонью горсть песка, набившегося у стены дома, и стал ожесточенно тереть песком и полоскать в кадушке изгаженную шляпу. Провозился долго, но результатом остался доволен, теперь надо было её как-то высушить и расправить, придав нормальную форму мягкому войлоку.

Он вспомнил про большой красный камень на лавке возле очага, вернулся в дом, и действительно — шляпа аккуратно и точно натянулась на округлую поверхность, осталось только тщательно распрямить и растянуть в стороны её поля.

Дом казался пустым, до ночи ещё оставался изрядный кусок вечера, и Годрик решил пройтись по деревне. Без меча и щита идти было непривычно, он чувствовал себя каким-то незащищенным, будто голышом на люди вышел, но брать меч с собой было нелепо, а вот палочку он на всякий случай засунул прямо в рукав — мало ли что.

Хижина Хельги стояла на отшибе, в стороне от крайней улицы, и еще издалека он подивился тому, как по-разному выглядят стоящие в ряд вроде бы ничем не примечательный дома. Один был с низкой тростниковой крышей, будто перенесённый сюда из северных болотных краёв, другой — круглая плетённая хижина бриттов, увенчанная крышей-конусом, следующий — типичная саксонская постройка с ровными обмазанными глиной стенами и резной деревянной дверью, еще дальше дом — три стены деревянные, а четвёртая сложена из крупных камней. Он прошёл еще немного, с любопытством глядя по сторонам, а потом углядел впереди строение, которое явно было трактиром и возле которого толпилась гомонящая кучка мужчин в толстых длинных туниках или в застёгнутых плащах, и решил, что в местном трактире ему, чужаку, делать уж точно нечего, тем более без плаща, в одном видавшем виды саксонском камзоле. Не говоря уже о том, что в кармане у него ни гроша, а любая пуговица с его камзола стоит чуть ли не больше, чем вся эта деревня.

По едва заметной тропинке он вышел на берег озера, устроился между тёмных корней растущей у самой кромки ольхи, да так и просидел неизвестно сколько, глядя на отражённые в воде звёзды и слушая редкие всплески воды почти под ногами да шуршание веток над головой.

К хижине Годрик вернулся уже в темноте, ориентируясь на свет между приоткрытыми ставнями. Подошёл к освещенному окну и заглянул внутрь.

В очаге еле теплились истекающие смолой хвойные дрова, огоньки свечей разгоняли темноту по углам. Хельга сидела за столом и перебирала охапку свежих трав, а сбоку, тут же на столе, развалился во всю немалую длину серый кот. В углу под потолком, куда почти не доставал свет свечей, медленно кружился странно тихий Хрэмскет. А призрак толстого монаха Эйдрика, зависнув у стены, играл на лире, и они с Хельгой негромко на два голоса протяжно тянули нехитрый мотив.

Годрик понимал, что поют они не про него и не для него, но стоял и слушал, привалившись плечом к стене, испытывая что-то, чего никогда не смог бы описать — нечто вроде тихого щекочущего узнавания.

А кому судьба — белый свет пройти,

Верный путь найти,

Пожинать плоды

Да не знать беды.

А кому судьба — быть огнём в печи,

Быть костром в ночи,

Всех вокруг согреть

Да золой истлеть…

Утром он с трудом выпутался из большого шерстяного покрывала, в которое плотно завернулся, спасаясь от ночного, вполне уже осеннего, холода. С наслаждением потянулся на мягком тюфяке, припоминая сколько предыдущих ночей провёл на траве, камнях или грязных полах придорожных ночлежек. Да, уж там ему точно не приходилось просыпаться в тёплом густом запахе жаренных лепёшек, нагретого мёда и свежей овечьей шерсти, которой был набит его лежащий на полу матрас.

Хельга уже ждала внизу, выставив на стол миски и плошки и заворачивая в тряпицу горку коричневых ячменных лепёшек, которые собиралась взять с собой. Они быстро поели, перебросившись парой коротких фраз, а потом Годрик принёс из закутка у двери видавший виды щит и перевязь с драгоценным мечом, привычным движением перекинул плечевой и поясной ремни, перебросил щит за спину и подошёл к лавке, на которой сушилась натянутая на камень шляпа.

— Ах ты, совсем сырая ещё, — раздосадованно сказал он, пощупав поля.

За его спиной осторожно высунулась из стены голова Хрэмскета, глаза которого сияли огнём радостного предвкушения.

— А ты её стирал, что ли? — спросила Хельга.

— Да твой пакостник в навозе её измазал, еле отстирал там в кадушке у тебя на заднем дворе.

— Так заклинанием подсуши.

— У меня заклинание просушки всегда слишком сильное выходит, я уже столько всего им сжёг… Мало того, что без плаща придётся идти, так еще и с голой головой, как разбойник из леса. Прибил бы паскудника твоего!

— Не прибьёшь, не прибьёшь! — радостно заорал Хрэмскет, вывалившись из очага и приплясывая перед Годриком. — А шляпочка твоя тебе много других маленьких шляпочек родит — я вчера в ту бочку целый котёл зелья плодородия вылил!

— Что? — ахнула Хельга, хватаясь за грязную тряпку и замахиваясь ею. — Ты в ту бочку всё моё зелье вылил? Да я ж его соседям для их сада варила!

Хрэмскет радостно увернулся, рванул под потолок, показал Хельге язык, кувыркнулся в воздухе, повернулся к Годрику, презрительно фыркнул и ткнул в его сторону пальцем.

— А ещё, рыжий, теперь твоя шляпа умнее тебя будет. Потому что Умострильное зелье я тоже туда вылил. Весь кувшин!

Хельгина тряпка всё-таки попала в цель, и, хотя она просто скользнула сквозь тушку Хрэмскета, словно он был не плотнее воздуха, негодник обиженно взревел и, кривляясь, унесся прочь, показав Годрику кулак на прощание.

Хельга успокаивающе похлопала его по плечу.

— Остынь, оставь шляпу тут да пошли уже. Будут у тебя ещё и плащи, и шляпы, и кони с копытами, и кареты с колёсами.

— На что мне те кареты? — раздраженно буркнул Годрик, выходя вместе с ней из хижины.

Прямо у входа под ноги Хельге бросился какой-то кустик и стал своими веточками гладить её колени, не давая и шагу ступить.

— Вот ты привязчивый какой, — рассмеялась она, — просто по пятам за мной наладился ходить. — Достала лепёшку, отломила кусочек и бросила кустику. Кустик схватил, зачавкал, отполз назад и, растолкав своих растущих вдоль дорожки собратьев, устроился между ними.

— Чего застыл? — легонько подтолкнула она Годрика, успевшего пройти несколько шагов вперёд.

А он действительно застыл, не в силах отвести глаза от замка, впервые увиденного им в ясном свете дня.

Замок круто взлетал прямо над тёмным озером, его стены уходили вверх ровными каменными плоскостями, а над ними поднимался целый лес башен и башенок, вытянутых и стройных, подпирающих низкое северное небо. Крутые крыши, стрельчатые окна, узкие переходы, уступы и ярусы — он рос не только ввысь, а во все стороны сразу. И всё это словно было обхвачено одним цельным контуром, и каждый камень там точно знал своё место.

И ничего похожего на этот замок Годрик, полжизни проведший в пути, не видел раньше ни на одной из пройденных дорог.

Саксонская крепость Дувра с массивными стенами и широкими башнями… взлетающий в небо романский белокаменный замок в Лане… римская мощь стен и башен Лиона… гигантские каменные башни ломбардской Павии… трёхъярусные каменные мили Феодосиевых стен Константинополя… Ничто не могло сравниться по красоте и силе с этим замком, который стоял перед ним так легко и так правильно, будто сам воздух держал его над озером.

— Пойдём-пойдём, он вблизи ещё лучше. Здесь полторы мили ходу, пока дойдём — насмотришься, — усмехнулась Хельга, увидев его восторженное лицо. Взяла за руку и потащила вперёд.

— Хрэмскет! Да где ж ты есть, нечистец? Как надо — так тебя не дозовёшься, быстро иди сюда, живо! Да куда ж ты девался? — надрывался в крике призрак монаха Эйдрика, мечась по комнате.

— Чего тебе надо? — заорал Хрэмскет, вываливаясь из стены. — То прогоняют все, а чуть что — так орут, зовут, отдохнуть на дадут честному малому!

— Гляди! — Эйдрик ткнул прозрачным пальцем в сторону лавки. — Что-то тут с ней непонятное творится.

Шляпа ходила ходуном, её трясло и потряхивало, верхушка подпрыгивала, а поля резко вскидывались вверх и тут же беспомощно опадали. Казалось, ещё немного — и она взлетит.

Хрэмскет радостно хлопнул в ладоши, кинулся к шляпе и рванул её вверх.

Круглый красный камень шатался, по нему, змеясь и расползаясь, со щелчками пробегали трещины. Щелчки перешли в сплошной треск, верхушка камня прогнулась наружу и отошла, как крышечка, которую выдавили изнутри, а кромка отверстия стала крошиться красными камешками. И наконец изнутри послышался хлопок, и верхняя часть камня отвалилась, упав на пол и рассыпавшись на куски. Из отверстия вылезла мокрая красная голова и длинная, тонкая как ниточка, шея.

— Цыплёнок! — от изумления Хрэмскет перешёл на несвойственный ему шёпот. — Шляпа из камня цыплёнка высидела! Это что — яйцо было?

Они с призраком рядышком зависли над лавкой, и одинаково вытянув шеи, в четыре глаза уставились на уродливого хилого птенца, покрытого мокрым красным пухом, похожим на намокшую траву. Птенец приглушенно пищал, рвано и слабо дергался, голова его тяжело болталась на ниточке-шее, а скользкие лапки беспомощно разъезжались по дну каменного яйца, не желая служить опорой.

— Больной какой-то, — вынес вердикт Хрэмскет. — И красный он потому, что больной. Больные всегда краснеют, я видел. Может ему хлебца туда бросить, как думаешь?

Призрак озадаченно молчал.

И тут за их спинами раздался хищный «мяв», серый кот бесцеремонно проскочил прямо сквозь призрака и, буквально взлетев на лавку, ринулся к нежданной добыче. Привидение дёрнулось от такой наглости и беспомощно замахало прозрачными руками, а героический Хрэмскет заслонил собой птенца и стал отталкивать захватчика ногами, пытаясь сбросить его на пол. Оба размахивали конечностями, орали, рычали и шипели, птенец пищал всё громче, а призрак реял над ними, бессильно ломая руки.

— Спасай его, уноси отсюда! — крикнул он. — К Хельге неси, на дороге её догони или в замке найди. Хельга его выходит, а здесь ему точно не выжить.

Хрэмскет кивнул, последним решительным пинком сшиб кота с лавки, схватил шляпу, забросил в неё бесправного птенца и на полной скорости рванул из дома.

* * *

И потекут дни, побегут года, полетят века.

Через триста лет появится в английском языке глагол peeve, и тогда очередное поколение хогвартских студентов станет Хрэмскета называть Пивзом — «раздражалкой», а прежнее его имя сотрётся из памяти, уйдёт в небытие, как уходит многое и как уходят многие… А слово «полтергейст» и вовсе появится только в девятнадцатом веке, который так неизмеримо далёк от века десятого.

Уже в одиннадцатом веке легенды о печальном скитальце Каледонских лесов — диком пророке Мирддине, предсказавшем в том числе и основание Хогвартса — разойдутся по всей Британии, разрастутся, дополнятся и сольются с легендами о Круглом столе и короле Артуре. И предстанет в них Мирддин величайшим из всех великих магов, когда-либо живущих на земле — волшебником Мерлином, о котором нам с вами доподлинно известно только то, что под мантией он носил кальсоны.

Всё ещё было и всё уже будет.

А пока что — летит над дорогой из Хогсмида к Хогвартсу вечный дух хаоса Хрэмскет, и несёт он в замок совсем ещё молодую Шляпу Гриффиндора, в глубине которой ворочается и возмущенно пищит алый птенец бессмертного феникса.