3 - Там лес и дол видений полны (джен)

Осень, похоже, вошла во вкус и уже не собиралась останавливаться на достигнутом. Мелкий дождь моросил второй день, омытая им зелень придорожных лугов и рощ ещё была по-летнему яркой, но уже по белесо-серому цвету неба было понятно, что лето осталось позади, а путь ведёт Годрика всё дальше и дальше на север, к «земле туманов и древних тайн». Холмистая дорога, местами мощенная, местами разбитая, то тонула в грязи, то полностью исчезала под травой или разросшимися кустами, и справа от неё однообразно тянулись низкие тёмные леса, а слева — нескончаемые серые поля, пахнущие мокрой землёй.

А теперь тёмная полоска на горизонте, которая сначала издалека показалась ему тенью от тучи, оказалась небольшим узким леском, который вытянулся вдоль холма, прячась за его скатом. Он поправил перевязь с мечом, приготовился внимательно смотреть под ноги, переступая через выпирающие на дорогу древесные корни, и вступил под лесной полог, на ходу натягивая шляпу поглубже, чтобы её поля защитили от срывающихся с деревьев капель дождя.

И тут же шляпу что-то вырвало из рук — так резко, что пальцы не успели сжаться и удержать её на голове.

Он схватился за кинжал, мгновенно развернулся, но услышал только издевательский смех за спиной. Дернул головой и увидел висящего перед ним в воздухе маленького человечка с черными глазками-бусинками и нелепо растянутым ртом, и этот самый рот выделывал издевательские гримасы, а в руке коротышки была шляпа, которой он, хихикая, помахал перед носом хозяина.

— А ну отдай! — крикнул Годрик.

— А ну отбери! — в тон ему ответил недомерок в ярких лохмотьях и несуразном колпаке, издевательски вывалил толстый красный язык и отлетел назад, не переставая хихикать и дразниться.

— Пожалеешь! — крикнул Годрик, хватаясь за меч и устремляясь следом.

— Сам пожалеешь, рыжий! — и маленький человечек отлетел еще дальше, спрятался за дерево, выглянул из-за него, ещё раз помахал шляпой, а потом вдруг посерьёзнел, медленно поднял руку и провёл ею по воздуху, словно отодвигая невидимую завесу. Метнулся к другому дереву, выглянул из-за него, снова показал язык и, кривляясь, нахлобучил годрикову шляпу поверх своего колпака.

Годрик рванулся за ним, и ему почудилось, что он наткнулся лицом на невидимую тугую паутину, которая на мгновение натянулась на лицо, а потом лопнула и исчезла. А коротышка взлетел на ветку повыше и улыбался оттуда как довольный и гордый кот, который притащил хозяину мышь.

— Ну вот, — радостно сказал он. — Я тебя привёл. А теперь ты играй. Мы тут все играем.

И исчез вместе со шляпой. Не растворился, не улетел, а просто перестал быть — как оборвавшийся звук.

Униженный и обобранный Годрик потряс головой и в растерянности огляделся по сторонам. А потом замер и резко развернулся назад. Но той дороги, по которой он только что зашёл в лесную полосу, видно не было — вокруг был только глухой застывший лес. И был он какой-то не такой, неправильный.

В этом лесу дождя не было уже по крайней мере несколько дней, здесь было сухо и не пахло сыростью, а вокруг стояли какие-то странные деревья, которых он никогда раньше не видал даже в чужих краях. Стволы их были тонкими и угловатыми, и на каждом стволе — по три-четыре резких излома, как будто у деревьев были локти и колени, а ветви были больше похожи на плоские бугристые пластины, и притом ветви эти были зелёными — как полагалось бы быть листьям — но вот листья на них как раз зелёными и не были. Листья были серыми и отливали серебром. Но самыми странными и неправильными были тени. Потому что тени этих изломанных деревьев были гладкими и ровными, как от обычных прямых дубов или стройных ясеней, а кроме того, тени двигались и шевелились, хотя сами деревья в тишине этого безветренного леса стояли неподвижно.

И вообще казалось, что их тут просто кто-то поставил. Не высадил, не вырастил, а именно поставил — аккуратно, на равных расстояниях, правильными рядами, но так, чтобы это не бросалось в глаза сразу. И эти непонятные тени от непонятных деревьев были чёткими и длинными — но почему-то лежали не в одну сторону, а в разные, куда придётся, и это было уже совсем невиданно.

Лес был не просто странным. Он был чужим. И неясно было в какую сторону идти, чтобы снова выйти хоть на какую-то дорогу, а там уже сориентироваться по солнцу или по ветру — холодному с севера, влажному с запада, теплому с юга или сухому с востока. По его прикидкам до Альбы оставалось еще полтора-два дня пути, и заночевать сегодня он рассчитывал в каком-нибудь пастушьем селении у Чевиотовых холмов, но теперь главным было выйти из этого чужого леса, выйти куда придётся, лишь бы к чему-то понятному и привычному. Но даже самый странный лес всё равно остается лесом, а значит — выбирай в нём тот путь, который даёт хоть какое-то основание называться дорогой: иди туда, где деревья стоят чуть реже, где больше просветов в кронах и земля кажется ровнее.

Уже через несколько десятков шагов земля под ногами непривычно запружинила, но в следы не набиралась вода и вообще место не было топким — ни сырости, ни запаха, ни хлюпания, а больше похоже на толстый сухой ковёр из ворсистого длинного мха. Но обычный мох просто прогибается под шагами, а тут Годрик чувствовал упругую отдачу, как будто земля под ним дышала и шевелилась, и это было бы даже приятно, если бы не противное ощущение, что ты топчешь ногами что-то живое. Однако этот зелёный ковёр вскоре закончился, лес действительно поредел и кроме деревьев всё чаще стали попадаться огромные кусты, напоминающие гигантские папоротники с длинными гибкими раскачивающимися ветками-отростками. А вместо мха вокруг встала торчком тугая трава, похожая на шерсть ощетинившегося зверя. Казалось — если на неё наступить, то она или проткнёт подошву сапога или сломается, но хотя бы земля под ней не прогибалась и не казалась живой, а потому Годрик немного расслабил напряжённые ноги и пошёл увереннее.

Но тут кусты зашевелились, заволновались и стали тянуть к нему свои ветки-усы, словно пытаясь поймать, и скоро пришлось пинать их сапогами, а потом и отбрасывать в стороны руками. Однако ветви становились всё настойчивее, и наконец какая-то особо длинная из них рванулась и захлестнула его ногу петлёй. Вслед за ней ринулись еще несколько гибких упругих отростков, и один хлёстко ударил по голени, второй по бедру, третий по поясу, а потом они вместе резко натянулись и швырнули его на землю.

В ушибленное плечо плеснуло болью, он вскрикнул и попытался вскочить на ноги, отрывая от себя тугие стебли и пытаясь освободиться из захвата. Но не тут-то было — обе ноги мгновенно оказались стянутыми и обкрученными хищными плотными петлями.

Годрик, перекатившись по земле, попытался выхватить меч, но уже и рука была плотно прижата к телу другими, новыми, ветками, которые тянулись из центра куста, вытягиваясь на невероятную длину, обвивая всё новыми витками ноги, грудь, шею, подбираясь к голове… Нет, его не душили — его уверенно и умело спелёнывали. Обвивали виток за витком, и эти витки одновременно стали выделять густую тягучую смолу, тёплую, почти горячую, с душистым запахом хвои. Смола пропитывала сапоги и плащ, быстро застывала на воздухе твёрдой янтарной коркой, и Годрик почувствовал как она стягивает грудь, как затвердевает на руке, как становится трудно двигать пальцами. А ветки-усы продолжали слаженно навивать витки — круг за кругом, слой за слоем — формируя вокруг него полупрозрачную янтарную капсулу, и он уже видел через неё свет — мутный, золотистый, слышал своё всё более приглушенное дыхание, и уже не мог даже напрячь мышцы — смола держала жёсткой оболочкой.

И наконец он почувствовал как одна из веток-усов мягко, почти ласково, коснулась лица, и тут же смолистая плёнка затянула его полностью, а мир снаружи стал далёким, как будто он был вмурован в кусок золотого льда.

Внутри было тепло и влажно, словно в густом обволакивающем тумане. Он слышал редкие глухие щелчки — это куст подтягивал нити, укрепляя кокон, а ещё слышал собственное дыхание и какой-то глубокий низкий гул, похожий на далёкое пчелиное жужжание. И казалось, что этим гулом кокон успокаивает его, убаюкивает, укачивает, заставляет дышать глубоко и редко, мерно вдыхая насыщенный сладковатым запахом травы и смолы влажный воздух. «Лежи. Спи. Всё хорошо» — уговаривал его кокон, и хотя Годрик и понимал, что спать нельзя, что надо как-то вырываться, выбираться отсюда, но невозможность движений, тугое тепло и мягкий гул в ушах тянули в полудрёму, расслабляли тело и куда-то отодвигали время, делая час… или миг… или день… чем-то бессмысленным, далёким, текучим, тёплым и тихим…

Густой янтарный туман плыл и медленно разворачивался, будто кто то раскатывал перед глазами мягкий ковёр. И на этом ковре, словно узор паутины, проступала сеть дорог, путей и тропинок, по каждой из которых шёл он, Годрик из Гриффиндора, шёл здесь и сейчас. Он видел одновременно и дорожку через родной зелёный перелесок возле родительского дома, и утоптанную тропу в серебристой оливковой роще, растущей вдоль крепостной стены Акры, и дрожащую от жаркого марева потрескавшуюся колею со следами торговых караванов, идущих в Латакию. Он шёл по разбитой римской дороге через Франкию, желая только поскорее выйти к проливу, за которым ждёт родная земля. Перед его глазами ровной каменной лентой текла дорога к Силчестеру, а прямо за ней почему-то оказывалась просека Савернейкского леса, ведущая в Хангерфорд. А множество раз пройденная развилка у Риджуэя и сама была похожа на вытканную по ковру линию — белая, тонкая, разветвляющаяся между холмами. А вот и тропа Старого пути через луга у Ислингтона, по которой он, мальчик, идёт рядом с отцом — идёт между пастбищем и ручьём к виднеющемуся вдалеке небольшому хутору…

Но вдруг одна из дорог вздыбилась перед глазами и превратилась в острую железную нить, которая царапнула по ладони, как сухая ветка, когда-то поранившая его руку в Эппингском лесу. И тут же разорвалась пополам какая-то из дорог вдоль Темзы, рассыпалась серебряной пылью дорога в Вифании, а караванные следы растворились, словно их смыло дождём. Что-то с треском разорвало его кокон, как мокрую ткань, и холодный воздух буквально хлестнул по лицу. Он дёрнулся, словно вынырнув из воды, моргнул — и все дороги исчезли, а осталась только склонившаяся над ним женщина — круглое лицо, светлые рыжеватые волосы, спокойный взгляд и занесённый нож в руке.

— Эй, ты слышишь меня? Дыши, не шевелись пока, — она проследила его взгляд на нож и опустила руку. — Не бойся, это нож-травник, это им я твою кожуру вскрыла. Меня Хельгой зовут.

Годрик открыл было рот, но закашлялся, словно выкашливая из себя клочки липкого тумана. Кожа лица и ладоней зудела и болела, но руки-ноги вроде как слушались, и он, напрягши мышцы, сел, продолжая неотрывно смотреть на свою спасительницу.

Свет ложился на её лицо так, что он видел тени под светлыми, почти прозрачными, глазами, резкую линию широких скул, бледную северную кожу и сбившиеся к вискам тяжёлые волосы. Плотная, прочная, земная фигура, тёмное ничем не украшенное платье с закатанными до локтя рукавами. Руки сильные, с короткими ногтями, с мелкими порезами и следами работы, а в правой — широкий железный нож с изогнутым лезвием — таким режут коренья, ветви, шкуры, плотную траву — северный нож, видел он такие. А близко к основанию клинка выбит на этом ноже треугольник вершиной вниз, и от вершины этой расходятся три коротких луча, как корешки — они и есть корешки, знак корня, символ ведьм-травниц.

— Ведьмино железо, — он кивнул головой на нож и снова прокашлялся, — Меня Годриком зовут, а ты, значит, колдунья?

— А кто ж я ещё, — легко улыбнулась она. — Можно подумать, ты не такой же. Был бы не таким — никак бы сюда не попал.

— Куда «сюда»?

— Вопрос простой, а вот ответ сложный. Это ж счастье, что я вовремя успела тебя подальше оттащить да кокон разрезать! Болит где-то?

— Плечо ушиб, когда упал, и лицо саднит, будто на солнце обгорело, да и ладони тоже. Что это вообще со мной было?

— Как что? Так Предавник на тебя напал, куст-добытчик, к нему близко подходить нельзя, он же хищный. Схватит, замотает в свой кокон, а потом напустит туда внутрь такую разъедину, которая плоть размягчает и в кашицу превращает. А дня через два-три корни свои запускает внутрь и кашицу ту высасывает корнями. Потому у тебя и лицо горит, что его уже разъедать начало. Совсем чуть-чуть ты там пробыл, а оно вон как… Хорошо, что хоть одет был, глянь, плащ твой как разъело.

Годрик оглядел себя, понял, что с плащом придётся попрощаться — по нему расползлись дыры с истончёнными краями, схватился за грудь, прощупывая драгоценные пуговицы камзола, и с облегчением вздохнул, убедившись, что они держатся крепко. А Хельга тем временем поводила руками вокруг его лица, а потом, пришептывая что-то, взяла его ладони в свои и несколько раз резко на них дунула.

— Как ты это без палочки? — удивлённо спросил он, чувствуя, что лицо перестало гореть как подпаленное, а ладони перестало саднить.

— Вот так, без палочки. Есть у меня палочка, здесь у всех почти палочки есть, да я не очень-то к ней приученная, руками мне привычнее. Вы вот палочкой машете да заклинания говорите, так ведь это, считай, то же самое. Заклинания это же просто слова, что с палочкой, что без палочки — они так словами и останутся пока их не скажет ведьма или колдун. Плечо своё давай, да не дёргайся, тебе ещё посидеть надо спокойно, а там уж пойдём.

На годриково плечо она тоже сначала легонько дунула, а потом приставила к нему палец и пробормотала что-то, в чём Годрик с удивлением узнал латынь.

— Ты ж говоришь, что неучёная, а сама на латыни колдуешь.

— Так этим скороговоркам меня та кодунья научила, что сюда и привела когда-то. Да ты не поймешь, а сразу всего и не объяснишь. Я её бабулей называла, её имя и выговорить трудно — другая она была, иная, не из нашей жизни. Ты про сидов слышал, про народ холмов? Вот она из них. И лес этот сначала к ним пришёл, а потом уже к нам.

— Откуда ж это он пришёл?

— Мне так бабуля рассказала, что лес этот раньше в другом мире рос, в соседнем. А потом миры эти как бы срастаться стали, но пока еще не до конца срослись. И тот мир — не наш который — нет-нет да подбрасывает сюда то растения чужие, то зверьё чудное, невиданное. Так и из нашего мира, наверное, что-то уходит туда. Знаешь траву морозник? Нет? Так вот она вообще из нашего мира лет пять назад навсегда ушла, люди такую уже и позабыли, а я помню. Вот и мы сейчас в том месте леса, который не наш. Раньше больше таких мест было, но понемногу всё в порядок приводится, чужое на убыль идёт, уходит постепенно, а лес с нашим миром всё больше срастается, успокаивается. Лет, может, через сто всё здесь устоится, мешаться не будет, по местам расставится. А пока что тонко тут бывает, можно и не заметить как в чужое вступишь. Идёшь иногда, смотришь — а там деревья вдруг прозрачными становятся, и через них будто другой край земли виден. Или тропинки странные такие: может бежать-бежать под ногами, а потом вдруг впереди как взметнётся она вверх — да так, что выше деревьев станет, а потом край её в небе растворится. А иной раз идёшь ты, а земля впереди волнами пойдёт. Ты уж думаешь: никак земледвиг начался — ан нет, лес вокруг стоит ровнёхонько, не шевелится. Сейчас-то лес меня принял, признал, сам дорожки под ноги стелет, а поначалу ох и поизводил же он меня… Бывало, кружусь на одном месте, выбраться не могу, уже по собственным следам возвращаюсь — и всё равно попадаю не туда. И кажется, что ветки лесные мне голову окутывают, пробираются в неё своими зелёными пальчиками и что-то там в ней меняют по-своему. И не только во мне меняют — а через меня и саму явь меняют, под себя её подстраивают. Вот выходишь ты из леса в деревню — а там стены домов в другой цвет окрашены или улочка вдруг не в ту сторону поворачивает. А то и вместо хромого соседа тебе навстречу собака выбежит с его глазами да его хромотой…

— Погоди-погоди, а я как сюда попал? Да так попал, что чуть не сгинул…

— Ох, ну знала же, знала, что спросишь… Моя это вина, только моя! Я в Чаше увидела, что ты идёшь, надо было самой тебя подождать да встретить, но дел было много, замоталась, вот сдуру и попросила Хрэмскета тебя на дороге найти да приглядеть, а он… — она обречённо махнула рукой и досадливо тряхнула головой. — А ему всё игрушки… Он тебя сюда заманил да спрятался, хотел и дальше дразниться, а когда увидел, что тебя Предавник поймал да обмотал — испугался, примчался ко мне с криком «Спасай его, Хельга! Всё бросай да беги спасать!». Спасибо, хоть сказал, что возле Дышащих мхов тебя схватили, что там ты лежишь. Так меня лес сразу сюда колдовским путём и привёл — как я на опушку выскочила, так он мне в ноги короткую тропинку кинул, и я сразу возле тебя оказалась. Это назад нам долго идти придётся, да ничего, дойдём постепенно.

— Ничего не понял. Какая Чаша? Какой-такой Хр…-чего-то-там? Это мелкий такой, в колпаке, что шляпу мою украл?

— Украл? Да не крадёт он ничего, это он поиграться взял, я на него прикрикну — он всё отдаст, даже чего не брал, то тоже отдаст. Я его Хрэмскетом называю: на нашем языке hram — это шум, гам, а sceað — это вроде как вредитель, пакостник.

И вот тут Годрик ощутимо напрягся.

— Так ты датчанка? — медленно спросил он, снова скосив глаз на нож в её руке и подбираясь рукой к кинжалу на собственном боку.

— Да, я из датов. Отец мой был ярловским дружинником у короля Олафа, его ваши англосаксы в стычке убили. Что замолчал? Да, народы наши — враги, два поколения уже воюем, и большая война не за горами. Так что — мы драться с тобой тут будем?

— Ну так, — сказал Годрик, поднимаясь на ноги и не убирая ладонь с рукоятки кинжала. — Спасибо тебе, конечно, но ты меня выведи на ближайшую нормальную дорогу, а там распрощаемся и будем считать, что друг друга не видели.

— И куда ж это ты по той дороге идти собрался?

— Куда шёл, туда и пойду. Мне еще до Альбы шагать и шагать, а там еще замок колдовской найти надо.

— А сейчас ты где? Ты в Альбе и есть. Тебя Хрэмскет через тонкое место прямо сюда и провёл, я ж тебе говорила, что увидела тебя в Чаше и послала его встретить. Он тебя должен был сразу в деревню нашу вывести, а он, пакостник, поиграться с тобой решил. Замок тот, куда ты идёшь, деревня наша и лес этот — они вместе, они из одной яви в наш мир пришли. И за нож свой не держись, ты им здесь никого не испугаешь, а вражде наших народов мы не наследники — на колдовской земле все одной крови, иначе б не было нас тут, не пропустила бы нас земля. Вояка… на войну он сюда пришёл, с мечом да щитом… А если встал — так пошли, нам еще идти неведомо сколько.

Годрик, не тронувшись с места, передёрнул плечами и огляделся по сторонам.

Непривычные деревья, на одном из которых неизвестно почему ходят ходуном ветви, а другое как густой чешуёй снизу доверху облеплено насекомыми и жуками… Поднимающиеся над травой странные шары, обросшие глянцевым мхом… Кусты, напоминающие неопрятные гнёзда суматошно переплетённых веток… Чужое место и чужая стихия, а он — человек открытых пространств, человек меча и дороги, тут его боевые умения ничего не стоят, да и опыт ничем не поможет, потому что здесь другие правила жизни и выживания.

Его — воздух, ветер да простор. А её, Хельги, — лес, земля да корни. Она на этой земле живёт и из этой земли растёт, здесь её палец сильнее его меча. Да, их народы — давние враги. Народ — это одна кровь. Кровь рода — это то, что делит на своих и чужих, по крови знаешь, кому верить. Но ведь и магия — это кровь, кровью передаётся, но она не про род, а про силу — и тоже делит на своих и чужих. Род — это про человека, а магия — это про судьбу, так что ли получается? Эх, не мастер он философствовать. А решать надо…

Ну что ж, значит в кои веки выпало быть ему не ведущим, а ведомым, не воином и защитником, а тем, кого ведут и направляют.

Он снова оглянулся, убрал руку с кинжала, ещё раз ощупал камзол и поправил меч.

— Так где ты там меня, говоришь, увидела?

— Это тоже бабуля моя бесценная. Она мне золотую Чашу оставила, волшебную. В неё воды налить, пошептать — и станет та вода чем её стать попросишь, хоть зельем лечебным любым, хоть ядом, хоть вином. А ещё можно другое пошептать, пальцем до воды дотронуться — и покажет тебе та вода что-то важное, что ты знать должен. Вот она мне тебя и показала, что идёшь ты сюда, а значит ты тут нужен, значит важно, чтоб дошёл ты к нам целым и невредимым. Пошли уже, по дороге я тебе про себя всё понемногу и расскажу, а ты, если захочешь, тоже расскажешь. Только от меня ни на шаг — не забывай, что лес тут непростой и тебе неведомый.

— Забудешь тут, — буркнул Годрик, приноравливаясь к её шагу.

— Тут сразу иди осторожнее да по сторонам смотри, а то вон цапень на тебя нацелился, стручками своими трясёт и к себе подзывает. Тут всяких ядовитых растений да разных тварей хватает. Раньше здесь недалеко деревья были, что сами ходили на своих корнях, да уже давно они мне не попадались, в свою явь насовсем уже ушли, наверное. А еще дальше там другие деревья были, с серебряными стволами, что под луной светятся, трава под ними звенит, словно сосульки друг о друга бьются. А есть поляна таких камней… непростых. С виду камни и камни, а если напрячься и колдовским взглядом на них посмотреть, то там внутри то ли люди такие, то ли звери странные. Будто в лёд в этот камень вмёрзли да так внутри и остались. А вдруг вылезут? А кто они такие и что им надо будет?.. А ещё тут если точно знать куда идёшь — то быстро дойти можно. Бывает, что нужное место прямо за деревом и оказывается, а бывает — полдня до него идёшь и всё разными дорогами. Но если тебе куда-то действительно нужно — придёшь туда обязательно. Я ж до тебя в момент добежала, прямо как долетела, а вот назад дорога длиннее выйдет, потому как ты не знаешь куда мы идём. Вот моё знание и твоё незнание вместе сложатся, и дорогу нам под ноги подстелят.

— Ты ж про себя рассказать хотела, — напомнил Годрик, старательно ступая за Хельгой чуть ли не след в след.

— Да, про себя. Ты у колдунов родился?

— Ну да. У меня и отец и мать из старых родов, мы спокон веков с магией рождаемся.

— А я у простых людей появилась. Отец, говорила тебе уже, датчанин из ярловской дружины, мать из островных, из Дублина. Сколько живу — войну помню. То раненых приносят выхаживать после стычек, то деревню нашу поджигают, то пленных англосаксов казнить приводят, то женщины мужей да сыновей оплакивают. Жестокая жизнь, быстрая, суетная, да смысла в ней мало. Я лет до десяти была как все, хотя и знала, что растения ко мне льнут, меня чувствуют. К ним прикоснусь — они и отзовутся. С деревьями да травами разговаривала: они мне пошепчут, а я всё пойму. Потом уже и сама спрашивать их стала, они мне много чего понарассказывали. Вот с тех пор пальцами и колдую, без всякой палочки. Или в кулачок пошепчу, если чего надо.

— Так это ж самая сильная магия и есть, когда без палочки. Этому ж долго учиться надо, мало кто может.

— Так а я и не училась, кто ж знал, что это колдовство. И животные ко мне тянулись, даже лошади наши дикие да собаки злющие. А еще я землю как чувствовала — где мёртвая, а где живая, где что сеять, когда собирать да куда идти по земле правильно. Я помочь хотела всем вокруг — а на меня, ещё на маленькую, косились, шептались, что со злыми духами вожусь. Даже общую работу не доверяли, на обряды и праздники не пускали. А в десять лет началось. И семена у меня за минуту прорастали, и кровь я могла остановить, просто пальцем дотронувшись, и коня дикого взглядом усмирить. Вот, гляди!

Хельга подняла с земли засохшую ветку, провела по ней ладонью, что-то прошептала, дунула — и из ветки брызнули зелёные листочки.

— Ничего себе сила! — ахнул Годрик. — Сроду такой мощи не видел.

— Да это так, только для дива, чтоб поразить кого. Не прорастёт эта ветка по-настоящему, это только видимость жизни. Мёртвого не оживишь. Я её отброшу — листочки вмиг завянут и отпадут. Это я к тому, что бояться меня люди стали, решили, что порченная, с нечистыми вожусь. А «нечистыми» у нас как раз сидов называли, людей холмов. Мне двенадцать было, когда выгнали меня и из семьи и из деревни. Сказали, что «если холмы её зовут — пусть к ним и идёт, а то у нас беда будет». Вывели они меня за край деревни на пустошь, постояла я там до полуночи, да и пошла в траве по щиколотку куда глаза глядели. Сто раз в наших жестоких краях сгинуть по дороге могла, да, видно, магия уберегла и привела туда, где встретилась мне настоящая ведьма — из народа холмов, из духов лесных. Не человеком бабуля моя светлая была, хотя и видом похожа. Она меня и привела к себе, в дом свой, в деревню нашу возле леса этого, всем поделилась, всему научила. А как срок ей подошёл — ушла она обратно в холмы, а я в доме её и живу со всем, что от неё осталось. Да сам увидишь.

— А замок где?

— Замок там рядом, они же вместе из другой яви пришли — лес и долина. Лес — вот он, а в долине — деревня, замок, да ещё и озеро у нас есть. Они постепенно появлялись тут между гэльскими хребтами — сначала лес, потом деревня, а замок мало-помалу вырос из земли при дедах тех дедов, что в деревне живут. Они связаны все под землёй. Там подземные проходы идут и от деревни к замку да лесу, и от замка в деревню и в лес. Даже, говорят, от замка на дно озера подземный путь есть. Простецам на эти наши волшебные земли никак не попасть, только к деревне с одного краю могут подойти, если дорогу знают, а так — нет для них пути ни к лесу ни к замку.

— Так у вас там что, только колдуны живут?

— Ох… Да, только колдуны. Бабуля моя говорила, что деревня наша — узел судеб. Как лес появился — так и дома рядом с ним сами выросли да в улицы сошлись. Теперь-то много домов новых люди уже сами понастроили, а мой дом, что бабуля оставила, он из тех, из первых, магией выращенных. Со всех земель стали люди понемногу сюда приходить — наши люди, маги да колдуны — как будто ниточка их притягивала. Лишние приходили, ненужные, выгнанные да изгнанные — те, которых боялись и прогоняли; женщины, которых мужья считали «нечистыми»; мужчины, что потеряли семью из-за своего дара колдовского; дети, от которых отказывались их родные. И шли они, не зная куда, но зная, что туда. Деревня наша терпеливая, в ней каждый находил место, где мог жить спокойно, каждый принёс свою магию, свой язык, свои сказки да обычаи — вот и стала она постепенно живой и сильной. И здесь никто не скажет «ты не наш», потому что здесь никто не «наш», все мы пришлые и все мы колдуны. Ой, погоди, хочу тебе дерево одно особое тут показать, давай-ка сюда свернём. В том дереве дупло узкое, в него заглянешь и всякое увидеть можно — что есть, что было, что может быть и чего вообще не бывает. Иной раз — видишь страны дальние какие-то, где не бывал никогда, а в другой день смотришь — матушка молодая тебе улыбается. Каждый своё увидит, а тебе, небось, девок срамных оно покажет. Вот оно, стань на цыпочки да любуйся.

— Да ладно, тебе лишь бы болтать, — буркнул Годрик. Передвинул на всякий случай ножны меча сбоку наперёд и привалился животом к дереву, заглядывая в чёрную ямку дупла. Хельга, усмехаясь, стояла у него за спиной.

— Ну, что видел?

— Да разное, — неопределённо протянул отвалившийся от ствола Годрик. — Видел я дороги, людей и коней, мечи и кинжалы, огни и звёзды. А потом только звёзды и остались, а я вроде как в траве лежу и на них смотрю, а рядом дракон лежит и тоже на звёзды смотрит. Пойдём уже дальше, странно тут как-то.

— Это еще не странно. А вот была раньше где-то тут поляна, на которой зеркала росли. Ну, цветы такие большие, а в серединке каждого — зеркало, а по зеркалу этому рябь как по воде идёт. А если всмотришься — в каждом кусочек чего-то виден. А чего кусочек — и не понять. Вот там, да, странно было. Тут и страшные места есть. Есть овражек, в котором марь стоит, туман такой до колена, а в тумане том каждый свой страх видит. Я видела там отца убитого, как в дом его тогда внесли с горлом разрубленным. Ладно, пошли, день уже к вечеру пошёл, а у нас еще болото впереди — без болота лес не выпустит, он его всегда под конец пути показывает. Теперь твоя очередь рассказывать.

Так они и шли по одной из тех особенных тропинок, что проявляются именно в тот момент, когда нога касается земли. Медленно покачиваясь, плыли с обеих сторон зелёные шапки деревьев, с тонким вибрирующим звуком пронеслась мимо стая жуков-дурнишников, из которых делают хмельное пойло, с жужжанием вились над самой землёй мелкие листокрылы, напоминая танцующие под ветром сухие листья. Сходились арками кусты орешника, делая их похожими на порталы, через которые уж точно можно вывалиться в иной мир. Тропинка то становилась мягкой от низкой густой травы, то дробилась под ногами сплошными мелкими камушками. Зелень, зелень всех оттенков, кусты и стволы, ветви и ветки, звуки и запахи леса…

Потом легко потянуло болотной гнильцой и стали выползать на тропинку заросли мха. Сбоку открылось мокрая поверхность с неподвижной тёмной водой, а по ней распластались огромные жёлтые цветы, которые шевелили лепестками, словно пальцами, и на каждом таком цветке сидел голый маленький зверёк с красными глазами-шариками на тоненьких веточках. Вода у кромки болота дрогнула, и цветы разом повернулись в ту сторону, будто услышали шаги, а зверьки лениво перекатились поближе к серединкам цветков, как котята, устраивающиеся поудобнее.

— Мышки болотные, — сказала про них Хельга. Вырастают в цветах на болоте, а потом в лес убегают, корни деревьев грызут. Пришли мы. Раз болото прошли, то значит вон за той полосой кустарника и лесу конец будет.