3 - Там лес и дол видений полны (джен)

Осень, похоже, вошла во вкус и уже не собиралась останавливаться на достигнутом. Мелкий дождь моросил второй день, омытая им зелень придорожных лугов и рощ ещё была по-летнему яркой, но уже по белесо-серому цвету неба было понятно, что лето осталось позади, а путь ведёт Годрика всё дальше и дальше на север, к «земле туманов и древних тайн». Холмистая дорога, местами мощенная, местами разбитая, то тонула в грязи, то полностью исчезала под травой или разросшимися кустами, и справа от неё однообразно тянулись низкие тёмные леса, а слева — нескончаемые серые поля, пахнущие мокрой землёй.

А теперь тёмная полоска на горизонте, которая сначала издалека показалась ему тенью от тучи, оказалась небольшим узким леском, который вытянулся вдоль холма, прячась за его скатом. Он поправил перевязь с мечом, приготовился внимательно смотреть под ноги, переступая через выпирающие на дорогу древесные корни, и вступил под лесной полог, на ходу натягивая шляпу поглубже, чтобы её поля защитили от срывающихся с деревьев капель дождя.

И тут же шляпу что-то вырвало из рук — так резко, что пальцы не успели сжаться и удержать её на голове.

Он схватился за кинжал, мгновенно развернулся, но услышал только издевательский смех за спиной. Дернул головой и увидел висящего перед ним в воздухе маленького человечка с черными глазками-бусинками и нелепо растянутым ртом, и этот самый рот выделывал издевательские гримасы, а в руке коротышки была шляпа, которой он, хихикая, помахал перед носом хозяина.

— А ну отдай! — крикнул Годрик.

— А ну отбери! — в тон ему ответил недомерок в ярких лохмотьях и несуразном колпаке, издевательски вывалил толстый красный язык и отлетел назад, не переставая хихикать и дразниться.

— Пожалеешь! — крикнул Годрик, хватаясь за меч и устремляясь следом.

— Сам пожалеешь, рыжий! — и маленький человечек отлетел еще дальше, спрятался за дерево, выглянул из-за него, ещё раз помахал шляпой, а потом вдруг посерьёзнел, медленно поднял руку и провёл ею по воздуху, словно отодвигая невидимую завесу. Метнулся к другому дереву, выглянул из-за него, снова показал язык и, кривляясь, нахлобучил годрикову шляпу поверх своего колпака.

Годрик рванулся за ним, и ему почудилось, что он наткнулся лицом на невидимую тугую паутину, которая на мгновение натянулась на лицо, а потом лопнула и исчезла. А коротышка взлетел на ветку повыше и улыбался оттуда как довольный и гордый кот, который притащил хозяину мышь.

— Ну вот, — радостно сказал он. — Я тебя привёл. А теперь ты играй. Мы тут все играем.

И исчез вместе со шляпой. Не растворился, не улетел, а просто перестал быть — как оборвавшийся звук.

Униженный и обобранный Годрик потряс головой и в растерянности огляделся по сторонам. А потом замер и резко развернулся назад. Но той дороги, по которой он только что зашёл в лесную полосу, видно не было — вокруг был только глухой застывший лес. И был он какой-то не такой, неправильный.

В этом лесу дождя не было уже по крайней мере несколько дней, здесь было сухо и не пахло сыростью, а вокруг стояли какие-то странные деревья, которых он никогда раньше не видал даже в чужих краях. Стволы их были тонкими и угловатыми, и на каждом стволе — по три-четыре резких излома, как будто у деревьев были локти и колени, а ветви были больше похожи на плоские бугристые пластины, и притом ветви эти были зелёными — как полагалось бы быть листьям — но вот листья на них как раз зелёными и не были. Листья были серыми и отливали серебром. Но самыми странными и неправильными были тени. Потому что тени этих изломанных деревьев были гладкими и ровными, как от обычных прямых дубов или стройных ясеней, а кроме того, тени двигались и шевелились, хотя сами деревья в тишине этого безветренного леса стояли неподвижно.

И вообще казалось, что их тут просто кто-то поставил. Не высадил, не вырастил, а именно поставил — аккуратно, на равных расстояниях, правильными рядами, но так, чтобы это не бросалось в глаза сразу. И эти непонятные тени от непонятных деревьев были чёткими и длинными — но почему-то лежали не в одну сторону, а в разные, куда придётся, и это было уже совсем невиданно.

Лес был не просто странным. Он был чужим. И неясно было в какую сторону идти, чтобы снова выйти хоть на какую-то дорогу, а там уже сориентироваться по солнцу или по ветру — холодному с севера, влажному с запада, теплому с юга или сухому с востока. По его прикидкам до Альбы оставалось еще полтора-два дня пути, и заночевать сегодня он рассчитывал в каком-нибудь пастушьем селении у Чевиотовых холмов, но теперь главным было выйти из этого чужого леса, выйти куда придётся, лишь бы к чему-то понятному и привычному. Но даже самый странный лес всё равно остается лесом, а значит — выбирай в нём тот путь, который даёт хоть какое-то основание называться дорогой: иди туда, где деревья стоят чуть реже, где больше просветов в кронах и земля кажется ровнее.

Уже через несколько десятков шагов земля под ногами непривычно запружинила, но в следы не набиралась вода и вообще место не было топким — ни сырости, ни запаха, ни хлюпания, а больше похоже на толстый сухой ковёр из ворсистого длинного мха. Но обычный мох просто прогибается под шагами, а тут Годрик чувствовал упругую отдачу, как будто земля под ним дышала и шевелилась, и это было бы даже приятно, если бы не противное ощущение, что ты топчешь ногами что-то живое. Однако этот зелёный ковёр вскоре закончился, лес действительно поредел и кроме деревьев всё чаще стали попадаться огромные кусты, напоминающие гигантские папоротники с длинными гибкими раскачивающимися ветками-отростками. А вместо мха вокруг встала торчком тугая трава, похожая на шерсть ощетинившегося зверя. Казалось — если на неё наступить, то она или проткнёт подошву сапога или сломается, но хотя бы земля под ней не прогибалась и не казалась живой, а потому Годрик немного расслабил напряжённые ноги и пошёл увереннее.

Но тут кусты зашевелились, заволновались и стали тянуть к нему свои ветки-усы, словно пытаясь поймать, и скоро пришлось пинать их сапогами, а потом и отбрасывать в стороны руками. Однако ветви становились всё настойчивее, и наконец какая-то особо длинная из них рванулась и захлестнула его ногу петлёй. Вслед за ней ринулись еще несколько гибких упругих отростков, и один хлёстко ударил по голени, второй по бедру, третий по поясу, а потом они вместе резко натянулись и швырнули его на землю.

В ушибленное плечо плеснуло болью, он вскрикнул и попытался вскочить на ноги, отрывая от себя тугие стебли и пытаясь освободиться из захвата. Но не тут-то было — обе ноги мгновенно оказались стянутыми и обкрученными хищными плотными петлями.

Годрик, перекатившись по земле, попытался выхватить меч, но уже и рука была плотно прижата к телу другими, новыми, ветками, которые тянулись из центра куста, вытягиваясь на невероятную длину, обвивая всё новыми витками ноги, грудь, шею, подбираясь к голове… Нет, его не душили — его уверенно и умело спелёнывали. Обвивали виток за витком, и эти витки одновременно стали выделять густую тягучую смолу, тёплую, почти горячую, с душистым запахом хвои. Смола пропитывала сапоги и плащ, быстро застывала на воздухе твёрдой янтарной коркой, и Годрик почувствовал как она стягивает грудь, как затвердевает на руке, как становится трудно двигать пальцами. А ветки-усы продолжали слаженно навивать витки — круг за кругом, слой за слоем — формируя вокруг него полупрозрачную янтарную капсулу, и он уже видел через неё свет — мутный, золотистый, слышал своё всё более приглушенное дыхание, и уже не мог даже напрячь мышцы — смола держала жёсткой оболочкой.

И наконец он почувствовал как одна из веток-усов мягко, почти ласково, коснулась лица, и тут же смолистая плёнка затянула его полностью, а мир снаружи стал далёким, как будто он был вмурован в кусок золотого льда.

Внутри было тепло и влажно, словно в густом обволакивающем тумане. Он слышал редкие глухие щелчки — это куст подтягивал нити, укрепляя кокон, а ещё слышал собственное дыхание и какой-то глубокий низкий гул, похожий на далёкое пчелиное жужжание. И казалось, что этим гулом кокон успокаивает его, убаюкивает, укачивает, заставляет дышать глубоко и редко, мерно вдыхая насыщенный сладковатым запахом травы и смолы влажный воздух. «Лежи. Спи. Всё хорошо» — уговаривал его кокон, и хотя Годрик и понимал, что спать нельзя, что надо как-то вырываться, выбираться отсюда, но невозможность движений, тугое тепло и мягкий гул в ушах тянули в полудрёму, расслабляли тело и куда-то отодвигали время, делая час… или миг… или день… чем-то бессмысленным, далёким, текучим, тёплым и тихим…

Густой янтарный туман плыл и медленно разворачивался, будто кто то раскатывал перед глазами мягкий ковёр. И на этом ковре, словно узор паутины, проступала сеть дорог, путей и тропинок, по каждой из которых шёл он, Годрик из Гриффиндора, шёл здесь и сейчас. Он видел одновременно и дорожку через родной зелёный перелесок возле родительского дома, и утоптанную тропу в серебристой оливковой роще, растущей вдоль крепостной стены Акры, и дрожащую от жаркого марева потрескавшуюся колею со следами торговых караванов, идущих в Латакию. Он шёл по разбитой римской дороге через Франкию, желая только поскорее выйти к проливу, за которым ждёт родная земля. Перед его глазами ровной каменной лентой текла дорога к Силчестеру, а прямо за ней почему-то оказывалась просека Савернейкского леса, ведущая в Хангерфорд. А множество раз пройденная развилка у Риджуэя и сама была похожа на вытканную по ковру линию — белая, тонкая, разветвляющаяся между холмами. А вот и тропа Старого пути через луга у Ислингтона, по которой он, мальчик, идёт рядом с отцом — идёт между пастбищем и ручьём к виднеющемуся вдалеке небольшому хутору…

Но вдруг одна из дорог вздыбилась перед глазами и превратилась в острую железную нить, которая царапнула по подбородку, как сухая ветка, когда-то поранившая его в Эппингском лесу. И тут же разорвалась пополам какая-то из дорог вдоль Темзы, рассыпалась серебряной пылью дорога в Вифании, а караванные следы растворились, словно их смыло дождём. Что-то с треском разорвало его кокон, как мокрую ткань, и холодный воздух буквально хлестнул по лицу. Он дёрнулся, словно вынырнув из воды, моргнул — и все дороги исчезли, а осталась только склонившаяся над ним женщина — круглое лицо, светлые рыжеватые волосы, спокойный взгляд и занесённый нож в руке.

— Эй, ты слышишь меня? Дыши, не шевелись пока, — она проследила его взгляд на нож и опустила руку. — Не бойся, это нож-травник, это им я твою кожуру вскрыла. Меня Хельгой зовут.

Годрик открыл было рот, но закашлялся, словно выкашливая из себя клочки липкого тумана. Кожа лица и ладоней зудела и болела, но руки-ноги вроде как слушались, и он, напрягши мышцы, сел, продолжая неотрывно смотреть на свою спасительницу.

Свет ложился на её лицо так, что он видел тени под светлыми, почти прозрачными, глазами, резкую линию широких скул, бледную северную кожу и сбившиеся к вискам тяжёлые волосы. Плотная, прочная, земная фигура, тёмное ничем не украшенное платье с закатанными до локтя рукавами. Руки сильные, с короткими ногтями, с мелкими порезами и следами работы, а в правой — широкий железный нож с изогнутым лезвием — таким режут коренья, ветви, шкуры, плотную траву — северный нож, видел он такие. А близко к основанию клинка выбит на этом ноже треугольник вершиной вниз, и от вершины этой расходятся три коротких луча, как корешки — они и есть корешки, знак корня, символ ведьм-травниц.

— Ведьмино железо, — он кивнул головой на нож и снова прокашлялся, — Меня Годриком зовут, а ты, значит, колдунья?

— А кто ж я ещё, — легко улыбнулась она. — Можно подумать, ты не такой же. Был бы не таким — никак бы сюда не попал.

— Куда «сюда»?

— Вопрос простой, а вот ответ сложный. Это ж счастье, что я вовремя успела тебя подальше оттащить да кокон разрезать! Болит где-то?

— Плечо ушиб, когда упал, и лицо саднит, будто на солнце обгорело, да и ладони тоже. Что это вообще со мной было?

— Как что? Так Предавник на тебя напал, куст-добытчик, к нему близко подходить нельзя, он же хищный. Схватит, замотает в свой кокон, а потом напустит туда внутрь такую разъедину, которая плоть размягчает и в кашицу превращает. А дня через два-три корни свои запускает внутрь и кашицу ту высасывает корнями. Потому у тебя и лицо горит, что его уже разъедать начало. Совсем чуть-чуть ты там пробыл, а оно вон как… Хорошо, что хоть одет был, глянь, плащ твой как разъело.

Годрик оглядел себя, понял, что с плащом придётся попрощаться — по нему расползлись дыры с истончёнными краями, схватился за грудь, прощупывая драгоценные пуговицы камзола, и с облегчением вздохнул, убедившись, что они держатся крепко. А Хельга тем временем поводила руками вокруг его лица, а потом, пришептывая что-то, взяла его ладони в свои и несколько раз резко на них дунула.

— Как ты это без палочки? — удивлённо спросил он, чувствуя, что лицо перестало гореть как подпаленное, а ладони перестало саднить.

— Вот так, без палочки. Есть у меня палочка, здесь у всех почти палочки есть, да я не очень-то к ней приученная, руками мне привычнее. Вы вот палочкой машете да заклинания говорите, так ведь это, считай, то же самое. Заклинания это же просто слова, что с палочкой, что без палочки — они так словами и останутся пока их не скажет ведьма или колдун. Плечо своё давай, да не дёргайся, тебе ещё посидеть надо спокойно, а там уж пойдём.

На годриково плечо она тоже сначала легонько дунула, а потом приставила к нему палец и пробормотала что-то, в чём Годрик с удивлением узнал латынь.

— Ты ж говоришь, что неучёная, а сама на латыни колдуешь.

— Так этим скороговоркам меня та кодунья научила, что сюда и привела когда-то. Да ты не поймешь, а сразу всего и не объяснишь. Я её бабулей называла, её имя и выговорить трудно — другая она была, иная, не из нашей жизни. Ты про сидов слышал, про народ холмов? Вот она из них. И лес этот сначала к ним пришёл, а потом уже к нам.

— Откуда ж это он пришёл?

— Мне так бабуля рассказала, что лес этот раньше в другом мире рос, в соседнем. А потом миры эти как бы срастаться стали, но пока еще не до конца срослись. И тот мир — не наш который — нет-нет да подбрасывает сюда то растения чужие, то зверьё чудное, невиданное. Так и из нашего мира, наверное, что-то уходит туда. Знаешь траву морозник? Нет? Так вот она вообще из нашего мира лет пять назад навсегда ушла, люди такую уже и позабыли, а я помню. Вот и мы сейчас в том месте леса, который не наш. Раньше больше таких мест было, но понемногу всё в порядок приводится, чужое на убыль идёт, уходит постепенно, а лес с нашим миром всё больше срастается, успокаивается. Лет, может, через сто всё здесь устоится, мешаться не будет, по местам расставится. А пока что тонко тут бывает, можно и не заметить как в чужое вступишь. Идёшь иногда, смотришь — а там деревья вдруг прозрачными становятся, и через них будто другой край земли виден. Или тропинки странные такие: может бежать-бежать под ногами, а потом вдруг впереди как взметнётся она вверх — да так, что выше деревьев станет, а потом край её в небе растворится. А иной раз идёшь ты, а земля впереди волнами пойдёт. Ты уж думаешь: никак земледвиг начался — ан нет, лес вокруг стоит ровнёхонько, не шевелится. Сейчас-то лес меня принял, признал, сам дорожки под ноги стелет, а поначалу ох и поизводил же он меня… Бывало, кружусь на одном месте, выбраться не могу, уже по собственным следам возвращаюсь — и всё равно попадаю не туда. И кажется, что ветки лесные мне голову окутывают, пробираются в неё своими зелёными пальчиками и что-то там в ней меняют по-своему. И не только во мне меняют — а через меня и саму явь меняют, под себя её подстраивают. Вот выходишь ты из леса в деревню — а там стены домов в другой цвет окрашены или улочка вдруг не в ту сторону поворачивает. А то и вместо хромого соседа тебе навстречу собака выбежит с его глазами да его хромотой…

— Погоди-погоди, а я как сюда попал? Да так попал, что чуть не сгинул…

— Ох, ну знала же, знала, что спросишь… Моя это вина, только моя! Я в Чаше увидела, что ты идёшь, надо было самой тебя подождать да встретить, но дел было много, замоталась, вот сдуру и попросила Хрэмскета тебя на дороге найти да приглядеть, а он… — она обречённо махнула рукой и досадливо тряхнула головой. — А ему всё игрушки… Он тебя сюда заманил да спрятался, хотел и дальше дразниться, а когда увидел, что тебя Предавник поймал да обмотал — испугался, примчался ко мне с криком «Спасай его, Хельга! Всё бросай да беги спасать!». Спасибо, хоть сказал, что возле Дышащих мхов тебя схватили, что там ты лежишь. Так меня лес сразу сюда колдовским путём и привёл — как я на опушку выскочила, так он мне в ноги короткую тропинку кинул, и я сразу возле тебя оказалась. Это назад нам долго идти придётся, да ничего, дойдём постепенно.

— Ничего не понял. Какая Чаша? Какой-такой Хр…-чего-то-там? Это мелкий такой, в колпаке, что шляпу мою украл?

— Украл? Да не крадёт он ничего, это он поиграться взял, я на него прикрикну — он всё отдаст, даже чего не брал, то тоже отдаст. Я его Хрэмскетом называю: на нашем языке hram — это шум, гам, а sceað — это вроде как вредитель, пакостник.

И вот тут Годрик ощутимо напрягся.

— Так ты датчанка? — медленно спросил он, снова скосив глаз на нож в её руке и подбираясь рукой к кинжалу на собственном боку.

— Да, я из датов. Отец мой был ярловским дружинником у короля Олафа, его ваши англосаксы в стычке убили. Что замолчал? Да, народы наши — враги, два поколения уже воюем, и большая война не за горами. Так что — мы драться с тобой тут будем?

— Ну так, — сказал Годрик, поднимаясь на ноги и не убирая ладонь с рукоятки кинжала. — Спасибо тебе, конечно, но ты меня выведи на ближайшую нормальную дорогу, а там распрощаемся и будем считать, что друг друга не видели.

— И куда ж это ты по той дороге идти собрался?

— Куда шёл, туда и пойду. Мне еще до Альбы шагать и шагать, а там еще замок колдовской найти надо.

— А сейчас ты где? Ты в Альбе и есть. Тебя Хрэмскет через тонкое место прямо сюда и провёл, я ж тебе говорила, что увидела тебя в Чаше и послала его встретить. Он тебя должен был сразу в деревню нашу вывести, а он, пакостник, поиграться с тобой решил. Замок тот, куда ты идёшь, деревня наша и лес этот — они вместе, они из одной яви в наш мир пришли. И за нож свой не держись, ты им здесь никого не испугаешь, а вражде наших народов мы не наследники — на колдовской земле все одной крови, иначе б не было нас тут, не пропустила бы нас земля. Вояка… на войну он сюда пришёл, с мечом да щитом… А если встал — так пошли, нам еще идти неведомо сколько.

Годрик, не тронувшись с места, передёрнул плечами и огляделся по сторонам.

Непривычные деревья, на одном из которых неизвестно почему ходят ходуном ветви, а другое как густой чешуёй снизу доверху облеплено насекомыми и жуками… Поднимающиеся над травой странные шары, обросшие глянцевым мхом… Кусты, напоминающие неопрятные гнёзда суматошно переплетённых веток… Чужое место и чужая стихия, а он — человек открытых пространств, человек меча и дороги, тут его боевые умения ничего не стоят, да и опыт ничем не поможет, потому что здесь другие правила жизни и выживания.

Его — воздух, ветер да простор. А её, Хельги, — лес, земля да корни. Она на этой земле живёт и из этой земли растёт, здесь её палец сильнее его меча. Да, их народы — давние враги. Народ — это одна кровь. Кровь рода — это то, что делит на своих и чужих, по крови знаешь, кому верить. Но ведь и магия — это кровь, кровью передаётся, но она не про род, а про силу — и тоже делит на своих и чужих. Род — это про человека, а магия — это про судьбу, так что ли получается? Эх, не мастер он философствовать. А решать надо…

Ну что ж, значит в кои веки выпало быть ему не ведущим, а ведомым, не воином и защитником, а тем, кого ведут и направляют.

Он снова оглянулся, убрал руку с кинжала, ещё раз ощупал камзол и поправил меч.

— Так где ты там меня, говоришь, увидела?

— Это тоже бабуля моя бесценная. Она мне золотую Чашу оставила, волшебную. В неё воды налить, пошептать — и станет та вода чем её стать попросишь, хоть зельем лечебным любым, хоть ядом, хоть вином. А ещё можно другое пошептать, пальцем до воды дотронуться — и покажет тебе та вода что-то важное, что ты знать должен. Вот она мне тебя и показала, что идёшь ты сюда, а значит ты тут нужен, значит важно, чтоб дошёл ты к нам целым и невредимым. Пошли уже, по дороге я тебе про себя всё понемногу и расскажу, а ты, если захочешь, тоже расскажешь. Только от меня ни на шаг — не забывай, что лес тут непростой и тебе неведомый.

— Забудешь тут, — буркнул Годрик, приноравливаясь к её шагу.

— Тут сразу иди осторожнее да по сторонам смотри, а то вон цапень на тебя нацелился, стручками своими трясёт и к себе подзывает. Тут всяких ядовитых растений да разных тварей хватает. Раньше здесь недалеко деревья были, что сами ходили на своих корнях, да уже давно они мне не попадались, в свою явь насовсем уже ушли, наверное. А еще дальше там другие деревья были, с серебряными стволами, что под луной светятся, трава под ними звенит, словно сосульки друг о друга бьются. А есть поляна таких камней… непростых. С виду камни и камни, а если напрячься и колдовским взглядом на них посмотреть, то там внутри то ли люди такие, то ли звери странные. Будто в лёд в этот камень вмёрзли да так внутри и остались. А вдруг вылезут? А кто они такие и что им надо будет?.. А ещё тут если точно знать куда идёшь — то быстро дойти можно. Бывает, что нужное место прямо за деревом и оказывается, а бывает — полдня до него идёшь и всё разными дорогами. Но если тебе куда-то действительно нужно — придёшь туда обязательно. Я ж до тебя в момент добежала, прямо как долетела, а вот назад дорога длиннее выйдет, потому как ты не знаешь куда мы идём. Вот моё знание и твоё незнание вместе сложатся, и дорогу нам под ноги подстелят.

— Ты ж про себя рассказать хотела, — напомнил Годрик, старательно ступая за Хельгой чуть ли не след в след.

— Да, про себя. Ты у колдунов родился?

— Ну да. У меня и отец и мать из старых родов, мы спокон веков с магией рождаемся.

— А я у простых людей появилась. Отец, говорила тебе уже, датчанин из ярловской дружины, мать из островных, из Дублина. Сколько живу — войну помню. То раненых приносят выхаживать после стычек, то деревню нашу поджигают, то пленных англосаксов казнить приводят, то женщины мужей да сыновей оплакивают. Жестокая жизнь, быстрая, суетная, да смысла в ней мало. Я лет до десяти была как все, хотя и знала, что растения ко мне льнут, меня чувствуют. К ним прикоснусь — они и отзовутся. С деревьями да травами разговаривала: они мне пошепчут, а я всё пойму. Потом уже и сама спрашивать их стала, они мне много чего понарассказывали. Вот с тех пор пальцами и колдую, без всякой палочки. Или в кулачок пошепчу, если чего надо.

— Так это ж самая сильная магия и есть, когда без палочки. Этому ж долго учиться надо, мало кто может.

— Так а я и не училась, кто ж знал, что это колдовство. И животные ко мне тянулись, даже лошади наши дикие да собаки злющие. А еще я землю как чувствовала — где мёртвая, а где живая, где что сеять, когда собирать да куда идти по земле правильно. Я помочь хотела всем вокруг — а на меня, ещё на маленькую, косились, шептались, что со злыми духами вожусь. Даже общую работу не доверяли, на обряды и праздники не пускали. А в десять лет началось. И семена у меня за минуту прорастали, и кровь я могла остановить, просто пальцем дотронувшись, и коня дикого взглядом усмирить. Вот, гляди!

Хельга подняла с земли засохшую ветку, провела по ней ладонью, что-то прошептала, дунула — и из ветки брызнули зелёные листочки.

— Ничего себе сила! — ахнул Годрик. — Сроду такой мощи не видел.

— Да это так, только для дива, чтоб поразить кого. Не прорастёт эта ветка по-настоящему, это только видимость жизни. Мёртвого не оживишь. Я её отброшу — листочки вмиг завянут и отпадут. Это я к тому, что бояться меня люди стали, решили, что порченная, с нечистыми вожусь. А «нечистыми» у нас как раз сидов называли, людей холмов. Мне двенадцать было, когда выгнали меня и из семьи и из деревни. Сказали, что «если холмы её зовут — пусть к ним и идёт, а то у нас беда будет». Вывели они меня за край деревни на пустошь, постояла я там до полуночи, да и пошла в траве по щиколотку куда глаза глядели. Сто раз в наших жестоких краях сгинуть по дороге могла, да, видно, магия уберегла и привела туда, где встретилась мне настоящая ведьма — из народа холмов, из духов лесных. Не человеком бабуля моя светлая была, хотя и видом похожа. Она меня и привела к себе, в дом свой, в деревню нашу возле леса этого, всем поделилась, всему научила. А как срок ей подошёл — ушла она обратно в холмы, а я в доме её и живу со всем, что от неё осталось. Да сам увидишь.

— А замок где?

— Замок там рядом, они же вместе из другой яви пришли — лес и долина. Лес — вот он, а в долине — деревня, замок, да ещё и озеро у нас есть. Они постепенно появлялись тут между гэльскими хребтами — сначала лес, потом деревня, а замок мало-помалу вырос из земли при дедах тех дедов, что в деревне живут. Они связаны все под землёй. Там подземные проходы идут и от деревни к замку да лесу, и от замка в деревню и в лес. Даже, говорят, от замка на дно озера подземный путь есть. Простецам на эти наши волшебные земли никак не попасть, только к деревне с одного краю могут подойти, если дорогу знают, а так — нет для них пути ни к лесу ни к замку.

— Так у вас там что, только колдуны живут?

— Ох… Да, только колдуны. Бабуля моя говорила, что деревня наша — узел судеб. Как лес появился — так и дома рядом с ним сами выросли да в улицы сошлись. Теперь-то много домов новых люди уже сами понастроили, а мой дом, что бабуля оставила, он из тех, из первых, магией выращенных. Со всех земель стали люди понемногу сюда приходить — наши люди, маги да колдуны — как будто ниточка их притягивала. Лишние приходили, ненужные, выгнанные да изгнанные — те, которых боялись и прогоняли; женщины, которых мужья считали «нечистыми»; мужчины, что потеряли семью из-за своего дара колдовского; дети, от которых отказывались их родные. И шли они, не зная куда, но зная, что туда. Деревня наша терпеливая, в ней каждый находил место, где мог жить спокойно, каждый принёс свою магию, свой язык, свои сказки да обычаи — вот и стала она постепенно живой и сильной. И здесь никто не скажет «ты не наш», потому что здесь никто не «наш», все мы пришлые и все мы колдуны. Ой, погоди, хочу тебе дерево одно особое тут показать, давай-ка сюда свернём. В том дереве дупло узкое, в него заглянешь и всякое увидеть можно — что есть, что было, что может быть и чего вообще не бывает. Иной раз — видишь страны дальние какие-то, где не бывал никогда, а в другой день смотришь — матушка молодая тебе улыбается. Каждый своё увидит, а тебе, небось, девок срамных оно покажет. Вот оно, стань на цыпочки да любуйся.

— Да ладно, тебе лишь бы болтать, — буркнул Годрик. Передвинул на всякий случай ножны меча сбоку наперёд и привалился животом к дереву, заглядывая в чёрную ямку дупла. Хельга, усмехаясь, стояла у него за спиной.

— Ну, что видел?

— Да разное, — неопределённо протянул отвалившийся от ствола Годрик. — Видел я дороги, людей и коней, мечи и кинжалы, огни и звёзды. А потом только звёзды и остались, а я вроде как в траве лежу и на них смотрю, а рядом дракон лежит и тоже на звёзды смотрит. Пойдём уже дальше, странно тут как-то.

— Это еще не странно. А вот была раньше где-то тут поляна, на которой зеркала росли. Ну, цветы такие большие, а в серединке каждого — зеркало, а по зеркалу этому рябь как по воде идёт. А если всмотришься — в каждом кусочек чего-то виден. А чего кусочек — и не понять. Вот там, да, странно было. Тут и страшные места есть. Есть овражек, в котором марь стоит, туман такой до колена, а в тумане том каждый свой страх видит. Я видела там отца убитого, как в дом его тогда внесли с горлом разрубленным. Ладно, пошли, день уже к вечеру пошёл, а у нас еще болото впереди — без болота лес не выпустит, он его всегда под конец пути показывает. Теперь твоя очередь рассказывать.

Так они и шли по одной из тех особенных тропинок, что проявляются именно в тот момент, когда нога касается земли. Медленно покачиваясь, плыли с обеих сторон зелёные шапки деревьев, с тонким вибрирующим звуком пронеслась мимо стая жуков-дурнишников, из которых делают хмельное пойло, с жужжанием вились над самой землёй мелкие листокрылы, напоминая танцующие под ветром сухие листья. Сходились арками кусты орешника, делая их похожими на порталы, через которые уж точно можно вывалиться в иной мир. Тропинка то становилась мягкой от низкой густой травы, то дробилась под ногами сплошными мелкими камушками. Зелень, зелень всех оттенков, кусты и стволы, ветви и ветки, звуки и запахи леса…

Потом легко потянуло болотной гнильцой и стали выползать на тропинку заросли мха. Сбоку открылось мокрая поверхность с неподвижной тёмной водой, а по ней распластались огромные жёлтые цветы, которые шевелили лепестками, словно пальцами, и на каждом таком цветке сидел голый маленький зверёк с красными глазами-шариками на тоненьких веточках. Вода у кромки болота дрогнула, и цветы разом повернулись в ту сторону, будто услышали шаги, а зверьки лениво перекатились поближе к серединкам цветков, как котята, устраивающиеся поудобнее.

— Мышки болотные, — сказала про них Хельга. Вырастают в цветах на болоте, а потом в лес убегают, корни деревьев грызут. Пришли мы. Раз болото прошли, то значит вон за той полосой кустарника и лесу конец будет.

И действительно, воздух стал легче, а свет более резким, и наконец деревья расступились, а за кромкой кустов в полумиле от леса показалась россыпь сбившихся в кучку крыш, разноцветные пятна огородов, редкие дымки из труб и огибающая деревню утоптанная дорога. За спиной осталась плотная, тревожно дышащая и влажная громада леса, а чуть ниже и левее пробегали блики по поверхности широкого озера с клубящейся по берегам осокой и клонящимися к воде ветвями ольхи. Сбоку, за дальним краем озера, возвышались теряющиеся в предвечерней дымке стены величественного замка, а взметнувшиеся над ним прямые силуэты башен и башенок темнели на фоне пасмурного неба.

— Пошли, чего встал, мой дом на самом краю, на отлёте, — Хельга хлопнула его по локтю, словно подгоняя, и зашагала вперёд, оставляя за спиной озеро и замок.

Утоптанная полоска земли пропетляла между редким кустарником, низиной с огородами и заросшим пустырём, и вывела к наособицу стоящей хижине, окружённой цветущим садом, за которым в отдалении виднелся край деревенской улицы. Подойдя поближе, Годрик озадаченно уставился на обычный деревенский дом, стены, которой при его приближении вдруг заходили ходуном — они дергались, изгибались, становились изогнутыми, выпуклыми, кривыми, как будто были сделаны из ткани, которая парусила под ветром.

— Заходи-заходи, — подтолкнула его Хельга, распахивая дверь. — Это сам дом такой, он так чужих встречает. Со мной зайдёшь — он тебя запомнит и успокоится. Ты ж наверняка уставший и голодный, так сейчас тебе и еда будет, и вода…

Годрик оставил меч и щит в маленьком закутке между дверями, засунув их поглубже за сундук, и прошел в комнату, половину которой занимал каменный очаг со сложенными перед ним дровами. Хельга махнула рукой, указав ему на узкую лавку возле грубо сбитого стола, и засуетилась вокруг очага, в котором сам собой зажегся огонь.

И вообще вокруг неё всё словно делалось само — и нужная трава сама прыгала в пальцы, и крышка сундука с посудой поднималась раньше, чем она к нему подходила, и вода в кувшине будто сама находила дорогу в котёл, не пролившись при этом ни каплей. Миг — и на столе уже дымилась душистая травяная похлёбка, надломленный хлеб с куском молодого сыра и тёплая вода с мёдом в глиняном кувшине. И уж совсем поразила Годрика миска с медовыми персиками, золотыми сливами и янтарными грушами. Вместо привычной еды землистых тонов — репы, капусты, лука, хлеба — в грубой деревенской миске лежала какая-то невидаль с иных краёв земли, такие солнечные плоды он видел только в своём дальнем походе, на восточных рынках, да и там они как были так и остались для него только диковинами — чужими, дорогими и недоступными. Хельга поймала его удивлённый взгляд и улыбнулась:

— Что удивился, да? Так у меня в саду вечное лето — там Колесо года стоит, маленькое правда, но на мой сад хватает, хоть два урожая в год собирай, хоть три. А в середине сада все времена года смешаны, так там травы хорошо сушить. Ты ешь, ешь. Вот тебе, если вина захочешь или еще чего.

И она поставила перед ним маленькую золотую двуручную чашу — идеально сделанную вещь, которую хотелось сразу взять в руки и согреть в ладонях — с тонкой гравировкой, которая подчёркивала изящную форму сосуда и обрамляла фигурку животного, в котором он с удивлением узнал барсука. Тихого, трудолюбивого, упрямого зверя, который никогда не бросится в драку первым, но своё будет защищать до конца.

— Там вода уже налита, а ты палочкой до неё дотронься и пожелай чего хочешь выпить. От бабули мне Чаша эта досталась, как и всё тут.

Он огляделся, пробежал взглядом по многочисленным растениям в глиняных горшках, по подвешенным к потолочным балкам связкам сушенных трав, корзинам на полках, тканным шерстяным дорожкам, свечам в деревянных и железных подсвечниках. На лавке возле очага лежал крупный, с голову величиной, овальный красный камень, а рядом с ним дремал незамеченный им раньше здоровенный серый кот. Подальше от очага еще стояло деревянное ведро с водой, а на краю ведра, почти сливаясь с влажной древесиной, сидела настороженно глядящая прямо на него жаба.

— Кот да жаба — самые ведьминские животные, — одобрительно кивнул жабе Годрик.

— И еще сова у меня есть, — рассмеялась Хельга. — Ты не смотри, что дом маленький, у нас тут много кто живёт. Сир Эйдрик, покажитесь гостю, гость у нас не из пугливых.

Из каменной стены прямо перед ним выплыл полупрозрачный силуэт, сначала показавшийся Годрику женским. Но потом он разглядел, что на толстой фигуре привидения не платье, а кукулла — широкая длинная монашеская накидка с рукавами, подпоясанная грубой верёвкой, а под мышкой у него зажата простая деревянная лира — тоже призрачная, но вполне узнаваемая. Призрак толстого монаха, слегка поклонившись, завис перед Годриком, с интересом его разглядывая. Кот на лавке встрепенулся, увидел привидение, возмущенно фыркнул, спрыгнул на пол и с достоинством удалился. По дороге он лапой смахнул с ведра жабу, и та бойко ускакала за ним следом.

— Здравствуй, воин Годрик, — сказал наконец призрак. — Имя моё Эйдрик Хмурый, но ты мог слышать обо мне как о Проклятом скальде.

— Так он не с Севера, откуда ему про тебя знать, — вступила Хельга, и повернулась к Годрику, объясняя. — Эйдрик вообще-то монахом был, но песни всякие складывал, по дорогам ходил, людям пел про воинов и про героев, про войну да про жизнь нашу. Церковники его не любили, песни его считали языческой разболтанностью, греховностью, но его-то люди слушали охотнее, чем их проповеди постные. И эти самые благочестивые монахи его и убили, когда он спел смешную песню о местном аббате. На землю повалили и ногами насмерть затоптали, святые отцы наши…

— Ох, люди-нелюди… — не удержался Годрик.

— Люди, да, разные они, бывают и такие, что пострашнее зверей диких. Разве кто-то из зверей кладёт на пол своей норы человечьи шкуры? Разве прибивает медведь к дереву голову охотника? Что уж вообще говорить… Так еще и прокляли его те монахи, чтоб душа Эйдрика покоя не знала. Из-за этого проклятия он за Грань уйти не смог, а в нашей деревне обитает потому, что выступать тут любил и сам колдуном был не из последних, с самим Диким Пророком дружбу водил. Вот теперь у нас живёт, песни поёт, детям о прошлых временах рассказывает.

— А вы куда путь держите, сир Годрик? — спросил монах. — Надолго к нам?

— Да я вроде как пришёл уже, — усмехнулся тот. — Шёл я как раз в замок тутошний, потому что будет в нём школа для юных магов со всех земель британских. А я колдун обученный, да и воин не из последних — могу и детей учить и замок защищать. Сюда должны были уже прийти двое учёных магов, чтоб школу с самого начала начинать, вот к ним я и присоединюсь.

— Пришли, — кивнула Хельга, — недели две как пришли. И целую телегу книг привезли с собой. Мужчина и женщина — она постарше, он помладше, и по ним видно, что люди не простые. Видные оба, учёные, достойные. Что-то в замке делают, свет там в окнах по ночам теперь горит, с озёрным народом долгие беседы они вели — это я сама отсюда издалека видела. Всё собираюсь пойти знакомиться, а то нехорошо, они ж теперь соседи наши. А раз замок их впустил — значит так и надо было, значит по праву они там хозяйничают.

— Замок… школа… — задумчиво потирая прозрачной рукой прозрачную голову, протянул Эйдрик. — Что-то мне про это помнится…

— Слушай, — повернулся к Хельге Годрик, — а ведь и тебе в той школе место. Я к ним в замок завтра собрался идти, вот вместе и пойдём. Ты ведь не просто ведьма из деревни — тебя земля слушается, ты во всём вокруг порядок навести умеешь.

— Ну ты и сказал! Я ж неучёная совсем, я и читать-то у бабули только научилась, а заклинаний всего несколько знаю.

— Заклинаний… да что заклинания, ты меня послушай! Разве много нас, колдунов, вообще? То-то и оно, что мало, но где люди — там и маги. И в замках у эрлов маги рождаются, и в последней деревенской избе появиться могут. Среди нас и дети священников, и дети воинов, колдун может родиться и в семье купцов, и среди знати, у скромного пахаря, у жадного трактирщика, и у лекаря-книжника. А может так, что и у королей дети-колдуны есть. А если всех этих детей собрать для учёбы — так неужели их одинаково учить надо? Зачем сыну лекаря боевые искусства, а сыну короля книжная премудрость? А вот сыну пахаря или пастуха как раз твоя магия и нужна — природная магия, магия земли, а земля всему основа. Много, разве, таких как ты? Вот ты чем тут в деревне занимаешься?

— Да всем понемногу. Растения редкие собираю и выращиваю. Меня котельщики наши вечно просят с их травками сначала поговорить, чтоб зелья лучше получались. Сама варю всякие отвары да зелья попроще, ранки лечу да укусы всякого зверья. Предупреждаю деревенских — когда звери беспокойны да где тропы опасными становятся. С урожаем всем помогаю, чтоб лучше росло да плодоносило, почву вокруг домов и на полях укрепить могу. Деток вот тутошних собираю, в лес вожу да учу в травах понимать и землю слушать.

— Вы знаете, сир Годрик, как её детвора тутошняя называет? — вмешался Эйдрик. — Знаете как она им тут с рождения царапины заговаривает да синяки выводит? Она им сладости даёт, а потом на ранки дует. Вот они её и называют «Huffle-puff Aunty» — тётушка Пых-Пух. Дети деревенские самые живучие прозвища дают, вот это к ней и прилипло.

— Так ты ж всему этому не только деревенских своих, а детей со всех краёв научить сможешь! — с жаром продолжил Годрик. — Этим же знаниям цены нет, а кто кроме тебя их обучит?

— Сир Годрик, — снова вежливо вмешался монах, — про Хельгу вы всё правильно сказали, но в главном вы, на мой взгляд, неправы. Мир не спрашивает, кем был твой отец, а беда не выбирает, чей ты сын — короля, пахаря или трактирщика. Жизнь имеет много сторон, а значит и знания должны быть всесторонними. Вы говорите: этому — земля, тому — книги, а третьему — меч, но если сын лекаря не умеет драться — его убьют первым, а если сын воина не знает трав — он умрёт от незнакомой лихорадки. А самое главное — у жизни нет правил: сегодня ты сын трактирщика, завтра — пленник в чужой земле, послезавтра — ученик аптекаря, а через год — спаситель деревни от нашествия саранчи. Никогда не знаешь, что тебе может пригодиться, и кроме того, если каждый из будущих учеников будет знать только своё — то они будут чужими друг другу, а школа должна их соединять, а не разделять. И ещё. Скажите, у вас есть меч?

— Есть! Да ещё и какой! — горделиво вскинулся Годрик.

— Ну вот, а то я никак вспомнить не мог… Вертелось в голове что-то про замок и детей, а тут вы про озеро да про землю — оно и вспомнилось. А про меч — уже на всякий случай спросил.

— Вы о чём это? — удивлённо взглянула на него Хельга.

— Я про одно из прозрений Дикого Пророка, что довелось мне от него слышать. И кажется мне, что оно как раз про то, что вы собираетесь в замке нашем устроить.

— Это что еще за пророк дикий? — настороженно спросил Годрик. — Пророки дикими не бывают.

— Уж поверьте, они всякими бывают. Пророк Мирддин — он воином и бардом был при бриттском короле, но война и горе от гибели родных свели его с ума, и он бежал в Каледонские леса, жил среди деревьев, спал на земле, носил звериные шкуры и говорил стихами. Предсказывал падения королей, нашествия, голод, войны — и никогда не ошибался. Я знаком с ним был и многое от него слышал.

— Да ты, Годрик, тоже про него наверняка слыхал, — уверенно кивнула головой Хельга. — Вы просто зовёте его по-другому, его валлийское имя норманны под себя переделали, чтоб не звучало для них как ругательство. Вот и вышло у них не Мирддин, а Мерлин. Чужие всегда так делают: чего не понимают —под себя перекраивают. Так а что именно вы вспомнили, сир Эйдрик?

— Сейчас, вот только вспомню до конца, чтоб спеть в точности как тогда от него услышал.

Призрак что-то нашептал одними губами, явно припоминая, а потом вскинул лиру, перебрал пару раз струны и запел:

Слышу я шаги четырёх путников, что придут по путям разным.

С востока — меч, что ищет правды и чья кровь горячее железа.

С юга — змей, что знает тайны, и чьи тени глубже корней.

С запада — птица быстрая, чьё слово, острее клинка.

С севера — земля всесильная, чьё сердце мягче лесного мха.

Встретятся они у озера чёрного, возле леса сокрытого,

Где поднимется дом великий, чьи стены будут слушать детей.

И будет стоять тот дом, пока четыре зверя держат круг,

Пока дети помнят их имена, и пока лес терпит их дыхание.

Стих последний аккорд, и Хельга с Годриком переглянулись.

— Похоже, — неуверенно сказал Годрик. — Я — меч, ты — земля. Озеро возле леса сокрытого… Я из Йорка шёл, а это как раз с востока и будет. А ты как раз с севера сюда пришла когда-то.

— Ладно, жизнь покажет, — Хельга поднялась, опершись рукой о стол. — У меня еще в саду работы полно, а если завтра нам в замок идти, то надо бы с вечера муку просеять и лепёшек напечь, чтоб не с пустыми руками.

— Постой! — вскинулся Годрик. — Ты говорила, что заставишь этого дурацкого паскудника мою шляпу вернуть.

— А, ну да. Сейчас найду его, он, наверное, в амбаре прячется после того что с тобой натворил. В мешках моих с травами копается. Да лишь бы по деревне не мотался, собак соседских не дразнил и коз не пугал…

— Напрасно вы так о Хрэмскете, — укоризненно проговорил призрак едва только за Хельгой закрылась дверь. — Он же не со зла пакости творит, это сама природа его такая, естество такое.

— Природа, говорите! Что ж это за природа, и почему ж ваше, к примеру, или моё естество пакостей не творит?

— Так мы с вами люди, хотя и среди людей, конечно… А он не человек, хотя и из жизни самой родился. Из жизни человеческой.

— Так он дух, что ли?

— Ну, можно и так сказать. Лес и долина ведь не сразу сюда, в нашу явь, просочились, тут же хаос такой был сначала, когда два мира мешаться стали да друг друга выталкивать. Вот от хаоса этого он и зародился. А потом стали в долину стекаться со всех сторон колдуны, и место это стало как котёл кипящий — ведь каждый бежал от чего-то плохого, а сюда добирался через страх и гонения, через боль и предательство близких, каждый магии своей раньше стыдился или давил её в себе. Вот Хрэмскет наш и напитался страстями людскими — неспокойными, сильными, противоречивыми. Я ж сказал: деревня как котёл бурлящий, а он как пузырь, что вырвался на поверхность котла, булькнул, оторвался от него и улетел. А вид у него такой — вроде шута — так это потому, что люди боятся и не любят когда над ними смеются. Нет у него понятия о нравах и правилах, нет своей цели — он просто на человеческие чувства идёт как на запах и отражает их многократно: страх — множит, тайну — высвечивает, вражду — явной делает. Но сам он не злой и не добрый, он — отражение того, что в нас самих водится, Хрэмскет наш.

— Что Хрэмскет? Что вам опять Хрэмскет? — заорал, врываясь через стену коротышка, услышавший последние слова привидения. — Чуть что, Хрэмскет у них виноват! А ты, рыжий, — проорал он Годрику, грозя ему кулаком, — мало того, что рыжий, так еще и ябеда! Вот, подавись!

Он швырнул на пол грязный измятый ком, некогда бывший шляпой, и пулей вылетел обратно через ту же стену.

Годрик поднял шляпу, и брезгливо скривился, почувствовав запах — ею явно старательно вытерли навозную кучу, а возможно, что и не одну. Заклинаниями тут не очистишь, тут руками надо. Он зажал бывший головной убор двумя пальцами и, мысленно плюнув с сторону умотавшего вредителя, вышел во двор и стал озираться по сторонам.

Кадушка для дождевой воды обнаружилась на заднем дворе под углом крыши, и на краю кадушки восседала с хозяйским видом уже знакомая жаба. А из тени под навесом той же крыши неприязненно сверкнула жёлтыми глазами ушастая сова.

— Уж простите, — Годрик с усмешкой кивнул сове и обратился к жабе, — но мне тут у вас кое-что постирать надо. — Он присел, зачерпнул ладонью горсть песка, набившегося у стены дома, и стал ожесточенно тереть песком и полоскать в кадушке изгаженную шляпу. Провозился долго, но результатом остался доволен, теперь надо было её как-то высушить и расправить, придав нормальную форму мягкому войлоку.

Он вспомнил про большой красный камень на лавке возле очага, вернулся в дом, и действительно — шляпа аккуратно и точно натянулась на округлую поверхность, осталось только тщательно распрямить и растянуть в стороны её поля.

Дом казался пустым, до ночи ещё оставался изрядный кусок вечера, и Годрик решил пройтись по деревне. Без меча и щита идти было непривычно, он чувствовал себя каким-то незащищенным, будто голышом на люди вышел, но брать меч с собой было нелепо, а вот палочку он на всякий случай засунул прямо в рукав — мало ли что.

Хижина Хельги стояла на отшибе, в стороне от крайней улицы, и еще издалека он подивился тому, как по-разному выглядят стоящие в ряд вроде бы ничем не примечательные дома. Один был с низкой тростниковой крышей, будто перенесённый сюда из северных болотных краёв, другой — круглая плетённая хижина бриттов, увенчанная крышей-конусом, следующий — типичная саксонская постройка с ровными обмазанными глиной стенами и резной деревянной дверью, еще дальше дом — три стены деревянные, а четвёртая сложена из крупных камней. Он прошёл еще немного, с любопытством глядя по сторонам, а потом углядел впереди строение, которое явно было трактиром и возле которого толпилась гомонящая кучка мужчин в толстых длинных туниках или в застёгнутых плащах, и решил, что в местном трактире ему, чужаку, делать уж точно нечего, тем более без плаща, в одном видавшем виды саксонском камзоле. Не говоря уже о том, что в кармане у него ни гроша, а любая пуговица с его камзола стоит чуть ли не больше, чем вся эта деревня.

По едва заметной тропинке он вышел на берег озера, устроился между тёмных корней растущей у самой кромки ольхи, да так и просидел неизвестно сколько, глядя на отражённые в воде звёзды и слушая редкие всплески воды почти под ногами да шуршание веток над головой.

К хижине Годрик вернулся уже в темноте, ориентируясь на свет между приоткрытыми ставнями. Подошёл к освещенному окну и заглянул внутрь.

В очаге еле теплились истекающие смолой хвойные дрова, огоньки свечей разгоняли темноту по углам. Хельга сидела за столом и перебирала охапку свежих трав, а сбоку, тут же на столе, развалился во всю немалую длину серый кот. В углу под потолком, куда почти не доставал свет свечей, медленно кружился странно тихий Хрэмскет. А призрак толстого монаха Эйдрика, зависнув у стены, играл на лире, и они с Хельгой негромко на два голоса протяжно тянули нехитрый мотив.

Годрик понимал, что поют они не про него и не для него, но стоял и слушал, привалившись плечом к стене, испытывая что-то, чего никогда не смог бы описать — нечто вроде тихого щекочущего узнавания.

А кому судьба — белый свет пройти,

Верный путь найти,

Пожинать плоды

Да не знать беды.

А кому судьба — быть огнём в печи,

Быть костром в ночи,

Всех вокруг согреть

Да золой истлеть…

Утром он с трудом выпутался из большого шерстяного покрывала, в которое плотно завернулся, спасаясь от ночного, вполне уже осеннего, холода. С наслаждением потянулся на мягком тюфяке, припоминая сколько предыдущих ночей провёл на траве, камнях или грязных полах придорожных ночлежек. Да, уж там ему точно не приходилось просыпаться в тёплом густом запахе жаренных лепёшек, нагретого мёда и свежей овечьей шерсти, которой был набит его лежащий на полу матрас.

Хельга уже ждала внизу, выставив на стол миски и плошки и заворачивая в тряпицу горку коричневых ячменных лепёшек, которые собиралась взять с собой. Они быстро поели, перебросившись парой коротких фраз, а потом Годрик принёс из закутка у двери видавший виды щит и перевязь с драгоценным мечом, привычным движением перекинул плечевой и поясной ремни, перебросил щит за спину и подошёл к лавке, на которой сушилась натянутая на камень шляпа.

— Ах ты, совсем сырая ещё, — раздосадованно сказал он, пощупав поля.

За его спиной осторожно высунулась из стены голова Хрэмскета, глаза которого сияли огнём радостного предвкушения.

— А ты её стирал, что ли? — спросила Хельга.

— Да твой пакостник в навозе её измазал, еле отстирал там в кадушке у тебя на заднем дворе.

— Так заклинанием подсуши.

— У меня заклинание просушки всегда слишком сильное выходит, я уже столько всего им сжёг… Мало того, что без плаща придётся идти, так еще и с голой головой, как разбойник из леса. Прибил бы паскудника твоего!

— Не прибьёшь, не прибьёшь! — радостно заорал Хрэмскет, вывалившись из очага и приплясывая перед Годриком. — А шляпочка твоя тебе много других маленьких шляпочек родит — я вчера в ту бочку целый котёл зелья плодородия вылил!

— Что? — ахнула Хельга, хватаясь за грязную тряпку и замахиваясь ею. — Ты в ту бочку всё моё зелье вылил? Да я ж его соседям для их сада варила!

Хрэмскет радостно увернулся, рванул под потолок, показал Хельге язык, кувыркнулся в воздухе, повернулся к Годрику, презрительно фыркнул и ткнул в его сторону пальцем.

— А ещё, рыжий, теперь твоя шляпа умнее тебя будет. Потому что Умострильное зелье я тоже туда вылил. Весь кувшин!

Хельгина тряпка всё-таки попала в цель, и, хотя она просто скользнула сквозь тушку Хрэмскета, словно он был не плотнее воздуха, негодник обиженно взревел и, кривляясь, унесся прочь, показав Годрику кулак на прощание.

Хельга успокаивающе похлопала его по плечу.

— Остынь, оставь шляпу тут да пошли уже. Будут у тебя ещё и плащи, и шляпы, и кони с копытами, и кареты с колёсами.

— На что мне те кареты? — раздраженно буркнул Годрик, выходя вместе с ней из хижины.

Прямо у входа под ноги Хельге бросился какой-то кустик и стал своими веточками гладить её колени, не давая и шагу ступить.

— Вот ты привязчивый какой, — рассмеялась она, — просто по пятам за мной наладился ходить. — Достала лепёшку, отломила кусочек и бросила кустику. Кустик схватил, зачавкал, отполз назад и, растолкав своих растущих вдоль дорожки собратьев, устроился между ними.

— Чего застыл? — легонько подтолкнула она Годрика, успевшего пройти несколько шагов вперёд.

А он действительно застыл, не в силах отвести глаза от замка, впервые увиденного им в ясном свете дня.

Замок круто взлетал прямо над тёмным озером, его стены уходили вверх ровными каменными плоскостями, а над ними поднимался целый лес башен и башенок, вытянутых и стройных, подпирающих низкое северное небо. Крутые крыши, стрельчатые окна, узкие переходы, уступы и ярусы — он рос не только ввысь, а во все стороны сразу. И всё это словно было обхвачено одним цельным контуром, и каждый камень там точно знал своё место.

И ничего похожего на этот замок Годрик, полжизни проведший в пути, не видел раньше ни на одной из пройденных дорог.

Саксонская крепость Дувра с массивными стенами и широкими башнями… взлетающий в небо романский белокаменный замок в Лане… римская мощь стен и башен Лиона… гигантские каменные башни ломбардской Павии… трёхъярусные каменные мили Феодосиевых стен Константинополя… Ничто не могло сравниться по красоте и силе с этим замком, который стоял перед ним так легко и так правильно, будто сам воздух держал его над озером.

— Пойдём-пойдём, он вблизи ещё лучше. Здесь полторы мили ходу, пока дойдём — насмотришься, — усмехнулась Хельга, увидев его восторженное лицо. Взяла за руку и потащила вперёд.

— Хрэмскет! Да где ж ты есть, нечистец? Как надо — так тебя не дозовёшься, быстро иди сюда, живо! Да куда ж ты девался? — надрывался в крике призрак монаха Эйдрика, мечась по комнате.

— Чего тебе надо? — заорал Хрэмскет, вываливаясь из стены. — То прогоняют все, а чуть что — так орут, зовут, отдохнуть на дадут честному малому!

— Гляди! — Эйдрик ткнул прозрачным пальцем в сторону лавки. — Что-то тут с ней непонятное творится.

Шляпа ходила ходуном, её трясло и потряхивало, верхушка подпрыгивала, а поля резко вскидывались вверх и тут же беспомощно опадали. Казалось, ещё немного — и она взлетит.

Хрэмскет радостно хлопнул в ладоши, кинулся к шляпе и рванул её вверх.

Круглый красный камень шатался, по нему, змеясь и расползаясь, со щелчками пробегали трещины. Щелчки перешли в сплошной треск, верхушка камня прогнулась наружу и отошла, как крышечка, которую выдавили изнутри, а кромка отверстия стала крошиться красными камешками. И наконец изнутри послышался хлопок, и верхняя часть камня отвалилась, упав на пол и рассыпавшись на куски. Из отверстия вылезла мокрая красная голова и длинная, тонкая как ниточка, шея.

— Цыплёнок! — от изумления Хрэмскет перешёл на несвойственный ему шёпот. — Шляпа из камня цыплёнка высидела! Это что — яйцо было?

Они с призраком рядышком зависли над лавкой, и одинаково вытянув шеи, в четыре глаза уставились на уродливого хилого птенца, покрытого мокрым красным пухом, похожим на намокшую траву. Птенец приглушенно пищал, рвано и слабо дергался, голова его тяжело болталась на ниточке-шее, а скользкие лапки беспомощно разъезжались по дну каменного яйца, не желая служить опорой.

— Больной какой-то, — вынес вердикт Хрэмскет. — И красный он потому, что больной. Больные всегда краснеют, я видел. Может ему хлебца туда бросить, как думаешь?

Призрак озадаченно молчал.

И тут за их спинами раздался хищный «мяв», серый кот бесцеремонно проскочил прямо сквозь призрака и, буквально взлетев на лавку, ринулся к нежданной добыче. Привидение дёрнулось от такой наглости и беспомощно замахало прозрачными руками, а героический Хрэмскет заслонил собой птенца и стал отталкивать захватчика ногами, пытаясь сбросить его на пол. Оба размахивали конечностями, орали, рычали и шипели, птенец пищал всё громче, а призрак реял над ними, бессильно ломая руки.

— Спасай его, уноси отсюда! — крикнул он. — К Хельге неси, на дороге её догони или в замке найди. Хельга его выходит, а здесь ему точно не выжить.

Хрэмскет кивнул, последним решительным пинком сшиб кота с лавки, схватил шляпу, забросил в неё бесправного птенца и на полной скорости рванул из дома.

* * *

И потекут дни, побегут года, полетят века.

Через триста лет появится в английском языке глагол peeve, и тогда очередное поколение хогвартских студентов станет Хрэмскета называть Пивзом — «раздражалкой», а прежнее его имя сотрётся из памяти, уйдёт в небытие, как уходит многое и как уходят многие… А слово «полтергейст» и вовсе появится только в девятнадцатом веке, который так неизмеримо далёк от века десятого.

Уже в одиннадцатом веке легенды о печальном скитальце Каледонских лесов — диком пророке Мирддине, предсказавшем в том числе и основание Хогвартса — разойдутся по всей Британии, разрастутся, дополнятся и сольются с легендами о Круглом столе и короле Артуре. И предстанет в них Мирддин величайшим из всех великих магов, когда-либо живущих на земле — волшебником Мерлином, о котором нам с вами доподлинно известно только то, что под мантией он носил кальсоны.

Всё ещё было и всё уже будет.

А пока что — летит над дорогой из Хогсмида к Хогвартсу вечный дух хаоса Хрэмскет, и несёт он в замок совсем ещё молодую Шляпу Гриффиндора, в глубине которой ворочается и возмущенно пищит алый птенец бессмертного феникса.